Inside my soul

Неоновые прожекторы и лазерные нити слепят, а жуткие дребезжащие басы глушат так, что саму музыку слышно плохо. Для притона самое оно. Чан сходит по ступеням в самую гущу потных тел и пробирается через них к туалету. Хёнджин всегда говорит, что всё самое интересное в клубах происходит именно там. Чан долбёжку кокаина интересной не считает, но вот Хёнджин — вполне. Его бесконечные ноги видны с самого входа на кафельный пол. — Ну ты и шлюха, Джинни. Бросил меня, как истеричка, только день назад, а уже сегодня валяешься в туалете с трусами на щиколотках.  Пьяное тело не реагирует, продолжая пускать слюни с абсолютно блядских губ на не менее блядский острый подбородок.  Чан знал, что дружок рокера, который переметнулся месяц назад к нему будет не из верных. Чёрные глаза обводят подсохшую сперму на плоской груди. Но не на столько же.  Из соседней кабинки слышится звук слива воды, и из из когда-то белой, исписанной ругательствами двери вываливается сначала небрежный хвост угольных волос, затем басистое «бля» и, наконец, тощий невысокий парень с неадекватными глазами. Его белая майка болтается на нём, как половая тряпка на швабре. Встав в позу пьяного ковбоя, он из-подо лба осматривает Чана, что всё ещё прожигал взглядом тело на полу.  — Э, слышь, это моё!  Это пьяно покосило блядские губы. Чан молча повернулся на ковбоя с таким лицом, как если бы с ним вдруг заговорила мебель. Блядский Хван Хёнджин. Так у него на груди сперма этого додика? Чан его сейчас по стенке размажет.  — Ты меня не расслышал? — борзеет тощий ковбой. О, ещё как расслышал. Но и с первого раза было похуй.  Чан скалит зубы, а через секунду раздаётся грохот и хрип — сопляка он впечатал в стену. Время размазывать.