Естественный отбор (18+)

Выражение лица Ли Сону было бесценно — так это осознал для себя Минхо. Глаза отца едва не вылезли из орбит, тяжеловатая челюсть чуть отвисла и выражение полного недоумения сделало само лицо хоть немного человечным. Сынмин сжал руки на груди и сказал умоляюще, глядя на старшего альфу с искренним, казалось, сожалением: — Я готов сто раз просить вас о прощении, Председатель Ли, и, сто раз получив отказ, попробовать в сто первый. Но я на самом деле не могу больше претендовать на звание жениха вашего очаровательного сына, пусть даже и в договорном браке. Думаю… — Он выразительно посмотрел на Дону, который тоже выглядел изумлённым и в этом изумлении был похож на чуть обиженную овечку. — …вы должны меня понять! Несколько дней назад я встретил того, кто давно стал всей любовью моей жизни, и он готов принять мои чувства! Простите за высокопарный слог, но я на самом деле сейчас слишком дорожу тем, что имею, чтобы гнаться за журавлём в небе. У Минхо до последних слов Сынмина голова шла кругом и клокотало в груди яростное желание проораться, а на последних словах больно дёрнуло сердце. Ощущение дежавю накрыло его так, что он даже прикрыл глаза. «Вот ведь как получается, — снова услышал он мягкий и тёплый голос, от которого снова больно дрогнуло сердце. — Тогда вы были влюблены в кого-то другого… А теперь вот я очень сильно кое в кого влюблён». Он даже двинуться боялся, чтобы ненароком не увидеть лицо того, кто произнёс когда-то эти слова. Это было унизительно — осознавать, что Чан знает о том, что было между ним и Ким Сынмином, и прекрасно понимает, что сейчас происходит нечто подобное тому, что было между ними не так давно. Не сразу Минхо понял, что Чан по-прежнему держит его руку, а когда понял, осторожно, всё так же не глядя на него, вынул её из тёплого захвата его ладони. Чан попытался остановить, перехватить, но Минхо был ловчее. Что хуже всего — Сынмин тоже смотрел теперь на него. Что совсем плохо — с сожалением и даже сочувствием, словно ожидая от него чего-то. А что мог Минхо? Только одно — сохранить остатки чувства собственного достоинства и не выдать себя отцу. Он нарисовал на губах постную улыбку и прямо посмотрел на едва приходящего в себя Ли Сону. — Вот видишь, отец, не всегда наши ожидания соответствуют той реальности, которую мы заслужили, — спокойно сказал он. — Видимо, я не заслужил такого замечательного альфу, как господин Ким, так что оставь мне мою жизнь: она делает меня счастливым, а тебе, как любящему отцу, разве что-то ещё нужно? Ли Сону скрипнул зубами, но и взгляда на него не кинул — всё смотрел на Ким Сынмина, а у того после слов Минхо лицо стало немного растерянным, словно даже раздосадованным. Кажется, и он не такой реакции ждал от омеги. В общем-то находиться здесь далее смысла не было. Цели, для которых отец его позвал, были понятны: ничего не изменилось, он хотел соблюсти только свои интересы; ни извиняться, ни менять своего отношения к сыну не собирался. Более того, хотел за его счёт провернуть очередную сделку и вернуть себе послушного и умного работника. Возможно, конечно, чтобы уравновесить лузера по имени Ли Минсок, которому упрямо отдавал пальму первенства, но в целом… — Прошу прощения, господа, — неожиданно прозвучал решительный голос Чана, и Минхо обратил на него свой чуть затуманенный невесёлыми размышлениями взор. Бета смотрел на него печально, но уверенно. — Нам с мужем пора: у нас есть ещё дела на сегодня. — И он встал, подал руку Минхо и твёрдо сказал: — Пойдём, милый. — Какие ещё дела! — сквозь зубы прорычал Ли Сону. — Я не отпускал… — Ещё раз прошу прощения, отец, — прервал его Чан, и лицо его обрело твёрдость, — но больше выслушивать то, что вы ошибочно считаете допустимым, я не намерен. Я мог понять ваш гнев на меня — я не был желанным зятем, но ваш сын заслуживает всего уважения, которое только вы можете ему оказать, вы же сейчас откровенно обижаете его. Я молчал — признаюсь — растерялся, так как впервые стал свидетелем вашего пренебрежения моим драгоценным омегой, человеком, которым я искренне горжусь и которого люблю, поэтому… — Люблю?! — визгливо вскрикнул отец, также вставая. — Мой Минхо хотя бы имел совесть не произносить это слово, а ты… — А я произношу, потому что считаю нужным произнести. — Что было бы, если бы господин Ким не поступил так безответственно и легкомысленно, отвергнув моё предложение? Думаешь, Минхо остался бы с тобой, бета, если бы я предложил ему место в этом проекте — место руководителя? — Глаза Ли Сону сверкали бешенством, и всем остальным за столом стало не по себе от того, каким сильным было это бешенство. Всем — кроме Чана. Тот смотрел в лицо старшему альфе всё так же твёрдо и уверенно, что, очевидно, лишь усугубляло злобу Ли Сону, и он уже почти кричал: — Мой сын всегда был просто слишком амбициозен для омеги! Я всегда хотел ему лишь лучшего, сдерживал его высокомерие и самоуверенность, которые били у него через край! Я заботился о его счастье, я готовил его для того, чтобы он принёс пользу тому делу, которому — я уверен — он собирался посвятить всю свою жизнь! И сделал бы, если бы не нелепая гордыня, которая повела его по кривой и привела к тебе, недобросовестному конкуренту, толкнула на истинную подлость по отношению к делу семьи! И ладно бы это хоть что-то дало ему! Но ведь сейчас ты просто тратишь его талант на то, что его недостойно! Любишь? Это ты-то любишь его? Не смеши меня! Этот убогий отелишко и есть самое сильное проявление твоей любви? Кому ты врёшь, Бан Чан? Ты прокрался в мой дом поганым шакалом, схватил лучшую овцу, за которой я просто недоглядел, — и всё это с одной целью: нагадить мне! Бесчестный, лживый мерзавец — вот, кто ты! Используешь амбиции моего сына, его используешь, чтобы меня обескровить? И после этого всего думаешь, что можешь говорить о любви и уважении к нему? У Минхо от обиды перехватило дыхание и невольно позорно дрогнули губы: кажется, он думал, что перебор был с оскорблениями Чана, а унижением — предложением Ким Сынмину? Нет. Весёлая ухмылка на лице Дону — вот это был перебор. И лёгкое фырканье со стороны Сынмина — вот это было унижение. — Вы переходите границы, Председатель Ли, — неожиданно услышал он сквозь муть охватившего его желания исчезнуть — и не узнал этот голос. Поднял глаза — и поразился тому, как преобразился Чан. Напротив Ли Сону стоял не почтительный сын, не принятый своим отцом, не бета, пытающийся защитить себя, — нет. Сейчас Чан выглядел разгневанным альфой! И знаете, дело было даже не в нахмуренных бровях и поджатых губах. Этот взгляд… У Минхо затрепетало всё внутри, томно и сладко, испуганно-счастливо — потому, что этот прекрасный в своём гневе мужчина вступался за него, за сильного, мужественного, независимого и способного постоять за себя Ли Минхо — вступался так, как вступаются за своё… нет, не так: СВОЁ! И это… Это было просто прекрасно! — Я не собираюсь выслушивать этот бред и не дам слушать это моему мужу! — Орлиный взор Чана обратился к Минхо, и тот тут же встал. — Пойдём! Счастливо оставаться, господа. Надеюсь, вы оба понимаете, что никакого дальнейшего партнёрства между нами никогда не будет. — Чан крепко взял его за руку и, не оглядываясь, пошёл из-за стола к двери. Минхо шёл за ним с гулко бьющимся сердцем; кусая губы и пытаясь прийти в себя, он хотел ответить лишь на один вопрос, который звенел в его пустой голове: что это сейчас было? Они дошли до машины, и Чан открыл перед ним дверь. — Садись. — Не пригласил — приказал. — Спасибо, — едва слышно отозвался Минхо. — Спасибо за всё, Чан. Ты поезжай, а я… Он и сам не понимал, почему… Нет, враньё. Всё он понимал. Рана, которую ему нанесли, была всего лишь слегка окурена фимиамом Чана и его поведения, но сейчас дым развеялся, и Минхо слишком хорошо себя знал, чтобы не понимать, что сегодня ему нужно что-то слишком сильное и жёсткое, чтобы обо всём забыть. Он устал. Он вымотался за последнее время, заботы помогли ему держать себя в форме, они заняли его мышление и направили волю, они не давали обидам прошлого вырываться наружу, но сейчас… Всё это пошло прахом, а ведь, казалось бы — с чего? Один язвительный взгляд отца, пара его жестоких и пренебрежительных слов? Ухмылка его любовника, которого он не постеснялся, словно желал его присутствием усилить боль сына? Что ещё? Взгляд Сынмина… Сочувственный и немного насмешливый. Он ведь понимал, что Минхо будет очень неприятно слышать то, что он скажет. Если бы между ними не было той ночи, если бы он зачем-то не присылал все эти цветы и мольбы о встрече, всё это не имело бы никакого значения для Минхо. А так… Может, у него и не было выбора, может, отец и застал его врасплох, но тем не менее повёл он себя некрасиво — как ни посмотри. И вот, кстати, о нём… — Ты что, имеешь дело с Ким Сынмином? — поднял он глаза на Чана, и только сейчас сообразил, что уже какое-то время молча тупит, обдумывая свои обиды. — Он предложил долевое участие в новом проекте по постройке нового отеля на той стороне Чеджу, — чуть помедлив, сказал Чан. — Я представления не имел, естественно, что твой отец тоже является его партнёром. — Вряд ли теперь, — едва слышно сказал Минхо. — После такого оглушительного отказа… Отец такое не прощает. — Наплевать на них? — так же тихо, с мягкой просительной интонацией произнёс Чан. — Поедем со мной. Я… — Нет, спасибо, — покачал, отводя взгляд Минхо. — Не волнуйся, со мной всё хорошо. Я буду в порядке. Поезжай. Если нетрудно, напомни на ресепшене: завтра большой заезд, делегация из Китая. Пусть всё ещё раз перепроверят. — Поедем со мной, — вдруг настырно, чуть громче сказал Чан. — Я не хочу оставлять тебя сейчас. Куда ты? — Не волнуйся, — заставил себя улыбнуться Минхо, — я всего лишь навещу свой домик. А то купил недавно, а побывать ни разу не побывал. — Домик? — нахмурился Чан. — Ага, — легко кивнул Минхо. — Ты хорошо мне платишь, так что смог себе позволить. — Уверен? — Поезжай, Чан. У меня всё будет хорошо. Он проследил глазами, как Чан сел за руль, и помахал ему рукой. А потом достал телефон, чтобы вызвать такси. Можно было попросить драгоценного супруга подвезти — было не так далеко — но он не был уверен в своей выдержке, увы.

***

Он был здесь всего три раза: когда осматривал его перед покупкой, когда ввозил мебель в один из очень редких «тихих» дней своей бешеной гонки по подготовке отеля к открытию сезона, и когда ему позвонили, чтобы он приехал и открыл дверь бассейнщику, чтобы тот подготовил бассейн к сезону и налил воды. Тогда Минхо думал, что переедет в этот дом, когда более-менее освоится и выдохнет после начала сезона — да так ни разу об этом и не задумался, закружившись. А вот теперь был очень благодарен Чонину, который натолкнул его на эту мысль. Дом встретил его тишиной и запахом одиночества. Бассейн сверкал под солнцем весёлыми бликами, два изящных лежака и белый диванчик перед столиком на изогнутой ножке, на котором уместным был бы бокал великолепного вина, манили утолить печаль отдыхом. Деревья, для которых два раза в неделю приходил садовник, шумели приветливо. В комнатах было чисто, так как Минхо заказывал уборку буквально пару дней назад. И только холодильник был почти пуст: бутылка любимого Барбареско на дверце и упаковка сыровяленого мяса, которое было лучшей к нему закуской. — Идеально, — нервно хмыкнул Минхо и почувствовал, как медленно поднимается в груди тяга, горькая и жестокая. — Стоя-а-ать. Пока нет. Он быстро пошёл в ванную, но вспомнил, что воду надо сначала нагреть. Это было так не вовремя, ком в горле не станет ждать так долго — это он понял сразу. Так что он просто развернулся и решительно направился к бассейну. Истерично всхлипывая, дёргая пуговицы, он стал снимать с себя одежду, бросая её прямо по дороге, и с ходу, прямо с бортика, не дойдя до лестницы, которая располагалась чуть правее, кинулся в воду. Прохладные объятия воды показались бездной, которая укрывала, забирала себе, обещала защиту. Он открыл глаза под водой — и протянул руки вперёд, чтобы увидеть их. Опустил взгляд вниз и подумал, что играющее бликами дно, выложенное затейливой цветной плиткой, необычайно красиво. Дыхания почти не было в лёгких, но он потянулся к этому дну, опустился на него ногами и присел, чтобы дотронуться и пальцами. Здесь, под водой, с рвущими глотку последними каплями воздуха, он впервые за этот невыносимо долгий день почувствовал себя в безопасности. Вынырнул он с криком, яростным, тоскливым, едва не глотнув воды. Заколотил руками по сияющей глади, содрогнулся в спазме истерики и сжал лицо руками. Плечи его тряслись, грудь болела от недостатка воздуха, он не мог продохнуть, весь захваченный бурей своих чувств — оскорблённых, острых, как иглы, изъязвивших его нелепую, слишком податливую и нежную душу. Он должен был быть сильным, он должен был улыбаться и идти вперёд, он должен был всем доказать, что может держать удар, но именно здесь и сейчас он почувствовал себя ребёнком, брошенным в пучину океана — огромного, бушующего и совершенно к нему равнодушного. Потому что не было ни одного человека, которому было до него хоть какое-то дело, потому что единственным убежищем, которое он смог себе в этом мире обрести, — вот это дно бассейна в пока чужом ему доме. Это ли не повод рыдать в голос, бить по воде руками, трястись в приступах, задыхаясь и выкашливая из себя проклятия, жалобы, невнятные грубости — всё то жалкое, что было в нём. Оказывается, было. Он не знал, сколько именно его вот так колотило в воде — точно до тех пор, пока он не услышал настойчивый и переливистый звонок, возвестивший о том, что истерику надо прервать, чтобы выяснить, кто именно так жаждет испортить ему и этот момент «для себя». Он быстро вылез, подтянувшись на руках, взял в ящике под диванчиком большое белое полотенце и небрежно намотал его на бёдра по дороге к воротам. Лицо его было мокрым — и от воды, и от слёз, глаза — красными, губы дрожали, и он прикусывал их, чтобы не так сильно тряслись. Наплевать. Кто бы там ни был, он увидит его таким — и пусть думает, что хочет! Он даже не спросил: «Кто?» и не посмотрел на экран домофона — распахнул сплошные ворота и замер, глядя на того, кто осмелился нарушить его покой. — Ч-чан?.. — Он туго сглотнул и невольно всхлипнул, не в силах сдержаться. — Минхо, милый… — Чан быстро обежал взглядом его лицо и фигуру и вынул из-за спины руку, в которой была бутылка. — Я не мог тебя отпустить. Пустишь? У Минхо внутри билось отчаяние, ему безумно хотелось кинуться к этому человеку на шею, обнять его — и чтобы он обнял, чтобы с силой обнял, так, чтобы кости хрустнули, но просто стоял и стоял, таращась на мягкую, чуть виноватую улыбку и ясные, карие, тёплые-тёплые глаза. — Пустишь? — тихо переспросил Чан. — У меня в машине мясо. Если есть мангал, у тебя будет отличный ужин. Хочешь? Минхо даже ответить не смог, лишь хрипло и рвано вздохнул и кивнул, открывая ворота шире.