Естественный отбор (18+)

Своими руками Чан чуть сдвигает его ладони, и они накрывают его весьма внушительный бугор на штанах. Задыхаясь от восторга, Минхо чувствует под пальцами крепость и силу такой величины, что невольно ахает и опускает глаза. Ему тут же становится просто до дрожи необходимо увидеть то, что уже ощупывают его руки, и он торопливо, но достаточно ловко расстёгивает пуговицу и тянет язычок молнии, однако в такой позе это неудобно, и он соскальзывает между ног Чана и опускается на колени. Так гораздо лучше, и Чан помогает ему, приподнимаясь. Минхо тянет сразу и брюки, и боксеры — и восхищённо ахает при виде крепкого, сильного, с красивыми венками члена беты и его литых мускулистых бёдер. Торопливо стягивает он с Чана штаны, отбрасывает их в сторону, не сводя взгляда с красавца перед собой, и, ещё не совсем осознавая, что делает, широко и мокро лижет его. Чан выдыхает резко и шумно, а потом хрипло и немного неуверенно бормочет: — Если не хочешь… не надо… я не… я и так… — Хочу, — выдыхает Минхо и с томным, низким стоном, прикрыв глаза, утыкается лицом ему в пах, трётся о его налитую плоть, с наслаждением вдыхая терпкий и приятный до дрожи аромат. — Погоди, — вдруг хрипло шепчет Чан, — посмотри на меня. Минхо поднимает глаза и впивается глазами в его лицо: Чан смотрит пристально, пьёт взглядом его дыхание, а потом неожиданно тянется к половинке персика на тарелке. Не сводя глаз с заворожённого медлительностью и уверенностью его действий омеги, он пальцами разламывает половинку и подносит один кусочек к его рту. Минхо обхватывает её губами, невольно облизывая и его пальцы, и дыхание Чана рвётся. Он склоняется и накрывает эти губы своими. Минхо чувствует, как язык Чана забирает у него персик, и обречённо стонет — так это пошло, грязно и возбуждающе. — Теперь ты, — одними губами произносит Чан и кладёт оставшуюся часть половинки себе в рот. Минхо нападает на него почти с азартом, Чан дразнит, не пуская, но он обхватывает его плечи, не давая отстраняться, и высасывает у него изо рта персик. Прикрывает глаза и растирает мякоть языком во рту: мягко, сочно, сладко, с привкусом вина и дыма — как их поцелуй. Чан выпрямляется. — Теперь… давай… Он обхватывает голову Минхо и осторожно прижимает к своему паху. Минхо снова жадно дышит им, берёт его член двумя руками и влажно целует головку, а потом насаживается с мокрым хлюпом и почти до середины. То, что всё взять не получится, было понятно сразу, но Чана так дёргает, он так хрипло и поверженно стонет, что Минхо ясно: этого и не надо, чтобы окончательно свести его с ума. Он сосёт страстно, с охотой. Не то чтобы у него был богатый опыт, но сейчас ему безумно хочется понравиться, хочется доставить наслаждение тому, кто так истово отдаётся его ласке, так нежно гладит по волосам, не решаясь стиснуть крепче, так стонет его имя: — Х-хо-о… м-мой котёнок Хо-о-о-о… хорошо, хорошо, хорошо-о-о… ещё… ещ… щё-о-о… Но довести себя до конца Чан не даёт. В какой-то момент, когда Минхо выпускает его изо рта, чтобы отдышаться и сглотнуть обильную слюну, он подхватывает его, заставив подняться, и легко заваливает на диванчик на спину. Минхо упирается плечами в подлокотник, смотрит на Чана из-под полуопущенных ресниц и облизывается. А Чан над ним замирает, словно не в силах оторвать глаз. Они молчат несколько пронзительных мгновений, а потом из Минхо, чтобы хоть как-то усмирить колотящееся гулко и сладко сердце, рвётся: — Ч-что? — Ты прекрасен, — в ту же секунду выдыхает Чан. — И ты — мой. Минхо слабо усмехается и закатывает глаза, но тут же выгибается и вскрикивает, когда Чан впивается ему в шею жёстким, почти грубым поцелуем. Словно дорвавшись, он перестаёт деликатничать: целует быстро, кусаче, всасывается в соски, от чего Минхо пробивает током, и он чувствует, как густо выплёскивается из него смазка. Чановы зубы щекочут ему рёбра, и он срывается на отчаянный «Ах-х!», когда Чан, дёрнув его на себя, поднимает его задницу так, что он оказывается практически на лопатках. Ноги его беспомощно разведены в воздухе, а Чан, раздвинув ему половинки, приникает к его входу и лижет ему — страстно, медленно, с силой. Это приятно! Это так приятно и снова так грязно, что Минхо хрипло дышит и стонет, не в силах остановить это безумие — да и не желая этого. Чан кусает ему половинки и снова и снова приникает к истекающему соками входу. А потом легко, словно куклу, переворачивает и ставит на четвереньки, толкает, заставляя упереться грудью в подлокотник, и наваливается сзади. — Сейчас я возьму тебя, котёнок, — жаром скользят по краю ушной раковины его губы, — сейчас ты станешь совсем моим… Ты… Ты хочешь этого? — Да! — Минхо ничуть не сомневается, он прогибается сильнее, чтобы ощутить член Чана своей жаждущей задницей. — Ты не понял… — Чан прикусывает ему кончик уха, вызвав новую волну искр по телу. — Мой котёнок, ты не понял… — Его горячий язык скользит Минхо в ухо, и тот мычит, судорожно стискивая пальцами подлокотник. — Если сейчас ты отдашься мне, позволишь… всё… я буду хотеть трахать тебя постоянно, Минхо… Слышишь?.. Ты можешь оттолкнуть — но только сейчас, потом… Потом не сможешь, потому что я уже не смогу без тебя. Как тогда… Как тогда больше не будет, я не отпущу тебя больше, ты будешь моим, Ли Минхо… — Его ладони тискают Минхо грудь, а зубы снова и снова прикусывают то ухо, то линию челюсти. — Ты будешь только моим, ты забудешь о своём любовнике навсегда!.. — У меня нет… любовника… — лепечет Минхо, с упоением потираясь задницей о его член. — Никогда не было… Он не… Это не то… Просто… Возьми меня… Чан… Возьми же! Один толчок — и Минхо, вскрикнув, трепещет, насаженный на Чана, обессиленно опускает голову на руки и с упоением стонет, принимая мерные, глубокие, долгие толчки внутри своего покорного тела. Чан не торопится, берёт его с бархатным, горловым порыкиванием, обнимает через грудь и горло, щиплет сосок и кусает в шею. Минхо течёт в его руках — не только задница, он весь течёт — слезами, потом, своими соками… Они двигаются слитно, как одно целое, Чан начинает ласкать его член — и он снова жертвенно стонет, поддавая в его ладонь и двигая бёдрами, чтобы насадиться поглубже. Это что-то особенное, это безумие музыки, которая сплела их тела и не отпускает. Они и дышат одинаково, и сердца их отбивают один метр, и оргазм настигает их вместе: согласно выгибаясь, они кончают мучительно-долго, дёргая бёдрами, сжимая друг друга — и не желая отпускать. А потом, обессиленные, валятся на несчастный диванчик, который отчаянно скрипит под ними, жалуясь на их жестокость. — Мой котёнок, — слышит Минхо на грани мутной тяжести, что наваливается на него, — мой нежный омега… Любовь моя… Конечно, ему чудится, конечно: сознание, опьянённое вином и ласками того, кто был к нему добр, играет с ним злую шутку, и завтра он, скорее всего, пожалеет, что поверил. Но на миг, на один прекрасный и долгий миг — он верит. Верит и послушным эхом повторяет, утекая в долину сонного счастья: — Любовь моя… Чани… Любовь… моя…

***

Солнце трепещет на его ресницах, потому что тюль на окне ходит под овеивающим обнажённое тело ветерком. Минхо и свежо, и томно, и не хочется просыпаться — а уже вроде как и проснулся… Ему было хорошо. Просто хорошо — так, как бывает после отлично сделанного дела, когда тело приятно ноет, а голове — мягкий спокойный туман: спешить некуда и незачем, всё сделано, всё на своих местах. Неожиданно где-то в глубине коридора, за прикрытой неплотно дверью, что-то стукнуло и зашуршало. Минхо приоткрыл глаза и лениво моргнул. Грабители? Здесь? Откуда… Чан? Ах, чёрт! Чан! Он приподнялся на руках и замер, тревожно вслушиваясь во вновь образовавшуюся тишину. А потом медленно повернул голову к двери, когда услышал за нею шаги. Мысли заметались, он швырнул взглядом вокруг в поисках одежды, так как понял, что полностью голый, но не успел и снова замер, глядя на Чана, который, открыв ногой дверь, появился в пролёте с подносом в руках. — Завтрак в постель! — бодро провозгласил он и тут же скуксился. — Ты не спишь… Я разбудил тебя, да? Это потому что наткнулся на твои туфли, они почему-то брошены в коридоре. Чуть не навернулся. — Он подошёл к постели и бережно поставил поднос на небольшой ночной столик и подтащил его ближе. — Попробуй! — Он сел рядом со всё так же застывшим в ступоре Минхо и благожелательно окинул его взглядом. — Ты похож на проснувшегося котика. — Мягкий смешок сорвался с его губ. — Даже не вздумай тупить, дорогой. Ты не мог забыть ни вчерашнего семейного вечера, ни фееричной ночи со мной, даже не думай. Минхо фыркнул, но, не выдержав, засмеялся от того, каким хитрым было лицо Чана. Сев, он чуть поморщился от лёгкой боли, прострелившей в затёкшем плече, и небрежно накрыл бёдра простынёй. На Чане были только боксеры, так что стесняться особо было нечего. — Я обещаю в дальнейшем выходить к завтраку в костюме, если у тебя в доме так принято, — поймав его любопытный взгляд, серьёзно сказал Чан. — А пока довольствуемся тем, что есть. И кстати о «есть». Вот, попробуй. Супчик должен был получиться, но яичные роллы чуть подгорели, так что если не хочешь, я съем их сам. — И он потянулся к тарелочке с аппетитно румяными рулетиками. Минхо ловко отбил его палочки в сторону и буркнул хрипловато: — Ты мне сделал, не лезь. Он взял ролл, сунул его в рот и прикрыл глаза, наслаждаясь. — Ммм… Вкусно! Это очень вкусно! Чан довольно хмыкнул и взялся за ложку. — Суп тоже вкусный, — убеждённо сказал он. — Попробуй. Мой папа говорит, что если не начать день с супчика, то день пройдёт зря. Мы же этого не хотим? — Не хотим, — пробухтел Минхо, запихивая очередной ролл в рот. — Я всё съем, не переживай. Они ели, перекидываясь ничего не значащими фразами о соли и перце в блюдах, о том, что надо бы добыть где-нибудь кимчи, о солнце, которое внезапно заволоклось облачками, о том, что каждый из них привык есть на завтрак и обед… Они сидели рядом, перешучивались, подталкивали иногда локтями, когда тянулись одновременно к одному и тому же — и было так хорошо! О, боги, как же было хорошо! Минхо не помнил уже, когда ему было рядом с кем-то так спокойно и комфортно. И свежо было. И не надо было тревожно втягивать воздух, чтобы понять: не обидела ли его фраза собеседника, не обеспокоен ли он чем-то, не возбуждён ли сверх меры, сидя рядом с ним, таким очаровательным и совершенно голым омегой, который с умильной улыбкой жуёт булочку с арахисом. Всё и так было понятно: шутки Минхо Чана не задевали, он воспринимал их адекватно и смеялся первым; ничего в это утро Чана особо не беспокоило, даже то, что он снова игнорировал свой телефон, который периодически тренькал сообщениями. Но главное: и без аромата было понятно, что Минхо Чана возбуждает. Его взгляды тянулись за каждым движением омеги, он откровенно залипал на его губы, когда тот брал в рот еду, и его лицо, когда он смеялся. Ну, и бугор в его боксерах не заметил бы только уж очень воспитанный человек, а Минхо по утрам таким не был. Впрочем, и у него дело обстояло не лучше: во-первых, он ещё не разобрался с утренним стояком, во-вторых, простыня была возмутительно тонкой, в-третьих, у него в голове очень не вовремя всплывало воспоминание о том, как Чан стонет, когда трахает. Как властно сжимает бёдра, как жарко лижет… всё лижет, что попадает ему на язык. И Минхо страстно, до дрожи, прямо сейчас хотелось снова туда — к нему на язык. И — увы — он слишком хорошо это осознавал. Но Минхо был не такой. И хотя сам он с удовольствием бы выпил чаю и повалил Чана, чтобы оседлать, — в голове он видел эту картину очень чётко — но слишком хорошо понимал, что сначала надо выполнить часть «а поговорить»: всё-таки приличные люди, а не перевозбуждённые подростки. Чан, однако, как-то всё не о том говорил. Умудрялся и есть, и болтать, не давая мысли Минхо оформиться во что-то приличное, с чем можно было бы выступить от имени разума. Поэтому Минхо решил взять технический перерыв. — Слушай, мне надо в душ, — решительно сказал он в первую же образовавшуюся паузу. Чан медленно моргнул, ловко отодвинул столик и посторонился, пропуская его. Минхо подхватил простыню и стыдливо обернул её вокруг бёдер. Потянул за собой, вставая, но запнулся о ногу Чана, которую — Минхо потом мог бы поклясться! — тот подставил нарочно. Вскрикнув, он нелепо свалился… бы на пол, но его, конечно, подхватили. Конечно, прижали к себе и повалили обратно на постель. — Ой, какая неприятность, — жарко прошептал ему Чан. — Не судьба, я считаю. — И впился ему в губы жадным поцелуем. А Минхо что? У Минхо всё внутри вспыхнуло и разгорелось мгновенно: если этому невозможному бете он нравится лохматым, небритым, с утренним запахом изо рта, с задницей, покрытой высохшими следами их прошлого раза — кто он такой, чтобы противостоять их обоюдному желанию? Он отвечал Чану страстно, стискивал его волосы, прижимая к своей шее и груди, выгибался, подставляясь под его мокрые поцелуи, а потом, поняв, что течёт, как последняя сука, силой толкнул его на спину и оседлал ему бёдра — как и хотелось. Как же давно хотелось! Чан послушно отвернул голову в сторону, когда Минхо набросился на его шею с укусами и поцелуями; он застонал низко и отчаянно, когда омега стал вылизывать ему соски, и сжал его бёдра до боли, когда тот взял у него внизу. Он просто изошёл глубоким, бархатным рычанием, когда Минхо насадился до горла и сглотнул, и стал дышать коротко и тяжело, когда он стал усердно сосать, помогая себе рукой и истекая обильной слюной, которая ещё и пошло хлюпала. Но толком отсосать Чан Минхо не дал — оттащил за волосы и прохрипел: — Или сверху, или на живот, живо! И Минхо снова оседлал его, приподнялся и, не сводя с его искажённого страстью лица взгляда, медленно насадился. Он вбирал в себя Чана неторопливо, находя извращённое удовольствие в ощущении власти над мечущимся под ним бетой. — Хо… Хо… Хо… — выхрипывал тот. — Мой! Мой! Как же… хочу! Не выдержав, Чан схватил его за плечи, дёрнул, вжал в себя и стал истово засаживать, поддавая снизу и тиская спину и бёдра. Минхо стонал как заведённый, кусал ему плечи и царапал бока, кончил с долгим стоном и без рук — от одного ощущения, что его хотят безумно и долбят бесстыдно и безудержно — так, словно от этого зависит жизнь и дыхание. Ах, да, это дыхание и довело его до точки — оно было просто звериным, оно сжигало дотла. Перед тем как кончить, Чан перевернул их, сгрёб Минхо в охапку, вошёл жёстко, словно в захваченную крепость, и зарычал: — Да! Д-да! Мо-ой! Минхо отозвался на это долгим томным стоном и принял всё, обнял содрогающегося Чана и прильнул к его мокрой шее губами. — Ты тоже… мой… — прошептал он, задыхаясь. — Скажи это… Чан дышал хрипло, тяжело, его руки стискивали Минхо, а бёдра всё ещё подёргивались, вталкиваясь между его ног. — Твой… — просипел он, видимо, медленно приходя в себя. — Я-то давно… — А как же… — Никак. — Чан вжался лицом в сгиб шеи Минхо, и голос его стал глухим. — Не смог я… тебя забыть. Думал, что смог, но — нет. Поэтому Феликс и… ушёл. — Забыть меня? — У Минхо всё в груди стеснилось, он рвано выдохнул. — Не было же ничего… Вообще ничего… — А много ли надо… чтобы влюбиться в такого, как ты? — Чан двинулся с него, но из рук не выпустил, прижимая к себе. Его голова всё ещё была у шеи Минхо, а руки оплели его крепкой решёткой. — Не отпущу… Не гони меня. — И всё же… — Минхо прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Когда вы… — Два месяца назад. Он сказал, что не может, что всё бесполезно… — Чан задышал хрипло, но лишь чуть сдвинулся и приподнялся, чтобы заглянуть растерянному Минхо в лицо. — Он сам ушёл, Минхо. Он меня бросил. Официально. Навсегда. — А ты… — Минхо прикусил губу. — Он был прав, — тихо прохрипел Чан. — У меня не было права держать его. Потому что… — Он тихо выдохнул. — Потому что и желания не было. С тех пор, как ты вошёл в мой кабинет — тогда, со своим планом, — с нами было покончено. Просто Феликс понял это раньше, а я пытался доказать себе, что не идиот и не мерзавец. Но… — Он снова уткнулся изумлённому Минхо в шею. — Не вышло. Всё-таки идиот. Или однолюб — так Феликс сказал. — Ты обидел его… — тихо, скорее, самому себе, чем ему, сказал Минхо. — Ты… — Он же меня бросил, — неожиданно обиженно пробухтел Чан. — Ты должен быть на моей стороне. Минхо поражённо выдохнул и прикрыл глаза. Этот бета! Он был просто невыносимым. Но… Не верить ему причины не было. Были детали, были мелочи — и Минхо о них ещё порасспрашивает, однако сейчас… — Ты мой? — прошептал он, обнимая Чана руками и приподнимая ноги, чтобы сжать его бёдрами. — Это правда? Ты выбрал меня? Скажи это ещё раз. — Я только твой, — проговорил Чан и сжал его в ответ. — Я выбрал тебя давно, ещё там, на сцене — такого неземного… такого восхитительного… Не могу больше без тебя. Сдохну без тебя. Котёнок… Мой котёнок… Наконец-то…