Из блёсток и перьев

      Искусственный свет попал Экко в глаза, когда он зашёл в кабаре. Он чувствовал себя чужим, когда перед ним раскрылась красивая картинка. Интерьер был выполнен в красно-чёрных тонах. Бархатные диванчики, круглые столики с длинной скатертью, небольшие лампы, горящие жёлтым цветом. Экко думал, атмосфера у заведения будет хуже. Но яркие огни хоть и придавали месту капельку экстаза, которая должна настраивать на представление, Экко почему-то не мог отделаться от мысли, что зря он сюда пришёл.       Народу собиралось всё больше и больше. Официантки бегали из стороны в сторону. Шоу скоро начнётся. Поэтому бордовый занавес скрывал декорации на подготовленной сцене. Экко прошёл дальше билетёра. За ним более уверенной походкой продвигался друг, который и позвал его с собой, чтобы познакомить отчего-то вечно грустного Экко с бурлеском.       Мужчины и женщины вальяжно сидели за столиками, попивая алкоголь и выкуривая сигареты. На губах одних — ехидная ухмылка, а на других — чопорность. Дамы выглядели красиво в своих изысканных нарядах от преуспевающих дизайнеров Пилтовера. Если бы Скар заранее не объяснил, что такое бурлеск, то Экко бы подумал, что эти дамы — артистки. Просто они притаились, ожидая выход на сцену. Скар бы только покрутил пальцем у виска на его предположение. Но Экко уже знал, что артистки в куда более шикарных нарядах и видах предстают перед публикой.       Часть его покрывалась смущением, стоило ему вспомнить, с каким жаром день назад Скар рассказывал ему о том, что видел в кабаре, когда он ходил туда пару раз в гордом одиночестве. Девушка снимала одну перчатку, а зал уже восхищённо кричал. Артистки — колдуньи, не иначе. Экко только успел спросить, не бордель ли это, на что Скар досадливо забормотал: «Нет, конечно. Это шоу. Экстравагантное, раскованное, но притягательное и оставляющее приятное послевкусие».       — Так они всё-таки спят с гостями кабаре? — по-другому задал свой вопрос Экко, не понимая слова про послевкусие.       — Может и спят, но в другом месте, — вздохнув, ответил Скар, — там они показывают только комедию, блеск и далёкую красоту. Искусство соблазна, знаешь, так называется бурлеск. Почувствуй эйфорию, смотря на красивую картинку.       — Почему тогда далёкая красота?       — Для нас далёкая. Говорю же, смотреть можно — трогать нельзя.       Экко тогда нахмурился, потому что сложно было представить раздевающихся девушек, которых трогать нельзя. Раздевание для шоу? В чём театральность? Разве приличные девушки пойдут на такую работу?       — А они неприличные, да, — согласился с ним тогда Скар. — Не соответствуют нравственным обычаям. К ним иногда Миротворцы наведываются, и шоу переходит в другое русло. Менее сногсшибательное… Без раздевания.       — А как они узнают, что к ним пришли Миротворцы?       — Тут уж не знаю. Наверное, кто-то быстро доносит до них эту информацию. А второй вариант шоу, менее сногсшибательный, у них всегда наготове. Надеюсь, когда мы завтра пойдём в кабаре, Миротворцев не будет там же. Я хочу, чтобы ты познакомился с бурлеском. Развеялся. Сменил грусть на радость.       Сейчас Экко осматривал кабаре на присутствие стражей порядка. Но они либо скрывались под видом обычных граждан, либо их не было в зале. И пусть одна его часть тайно хотела, чтобы отряд Миротворцев остановил предстоящее шоу, другая — была в предвкушении.       А затем шум стих. Свет перестал падать в глаза — его приглушили, чтобы обратить внимание зрителей на сцену. Тяжёлый занавес слегка шевелился то ли от кондиционеров, чтобы в помещении не было жарко раньше времени, то ли от чьей-то скрытой беготни. Но шоу началось, и Экко, как и сотни других глаз, устремил пылающий интересом взгляд на сцену.       Зазвучала джазовая музыка. Разноцветные огни играли на занавесе, создавая интригу. Скар негромко присвистнул, когда свет в зале стал жёлтым.       — У известных артисток есть собственные цвета, — говорил Скар вчера, когда ему нужно было уговорить Экко составить компанию.       — Собственные? Как они контролируют то, что контролировать нельзя? — озадаченно спросил у него Экко.       — Это делается для поклонников. В каждом кабаре есть преуспевающие артистки. Чтобы их отличать от менее известных, им создают образ, который бы говорил раньше них. Вот увидишь, как свет в зале вдруг станет жёлтым, и истинные поклонники поймут, что на сцене будет Эвари. Они сразу встрепенутся. Сразу перестанут шептаться. Потому что будут в предвкушении.       Экко тогда протянул звук «А-а-а», будто бы понимая все тонкости шоу, на которое они собирались идти. На самом деле у него всё ещё был ряд вопросов, на которые Скар уже решил не отвечать, говоря: «Сам завтра увидишь».       — Честное слово, Экко, всё никак понять не могу, как тебя, молодого и активного парня, пронесло мимо бурлеска, — шепнул ему Скар, пока жёлтые огни продолжали поджигать в зрителях интерес. Зал всё сильнее что-то кричал, аплодировал и трясся в ожидании, когда же занавес откроет то, что так тщательно скрывает.       — Скромность, — ответил ему Экко спустя пару секунд обдумывания. Он не искал какого-то развлечения на вечер, но честный ответ он не осознавал в полной мере. Списывал всё на скромность.       Но мимолётные интрижки были неинтересны. Шоу разврата казались дикими. А ещё… Паудер. Та, что однажды растворилась в облаке пыли и дыма, больше ни разу не выйдя к нему навстречу. «Смерть догнала», — сказал ему Вандер, а Майло, Клэггор и Вай не дали усомниться в его словах. Паудер всегда выживала, даже когда с неба на неё падали осколки стекла; даже когда его голос срывался — она всегда появлялась из пыли и дыма. Вся испуганная, словно видела смерть в лицо. Но живая. Пока смерть всё-таки не догнала.       Вместе с ней умерла его симпатия к кому-либо. Вместе с ней его покинула радость. Вместо этого пришла навеянная скромность, не позволяющая ему видеть в других девушках что-то окрыляющее.       Скар фыркнул и повертел головой, не веря его ответу. Он знал, что друг что-то скрывал, но тот не спешил делиться. Скар не был слеп, чтобы не заметить, что какой-то момент, случившийся несколько лет назад, внезапно подкосил Экко. Сделал из энтузиаста скромного, унылого, приземлённого человека.       Но советами Скар сильно старался не раскидываться. Только слабо пытался направлять друга в лучи света. Чтобы тот хотя бы на пару минут почувствовал, что жизнь не соткана из одной лишь грусти. И тоски. Скар видел, что Экко по чему-то или кому-то тосковал. Не нужно быть слишком умным, чтобы заметить, что если человек иногда слишком резко реагирует на какие-то маленькие детали, то это что-то когда-то значило для него.       Так и сейчас — огни внезапно сменились с жёлтого на голубой. Зрители оживились сильнее. Экко застыл, и Скар хмыкнул. За занавесом не какая-то Эвари?       — Ах, да, — послышался снова голос Скара, — бурлеск — это ещё сладкий обман.       Экко и до этого смотрел на занавес заинтересованными глазами, как бы он ни пытался отрицать свою безучастность. Но сейчас его глаза широко раскрылись, рот слегка приоткрылся, лёгкие перестали поглощать воздух, а уши вдруг усилили чувствительность — девушка за занавесом подхватила джаз. Теперь её сладкий голос сливался с музыкой, слова начинали впитываться в сознания зрителей, и некоторые люди привстали, узнавая в голосе и в цвете — Джинкс.       Занавес начал подниматься, и на сцене оживала жизнь. Помещение, полностью поглощённое в голубой цвет, отпечатывалось в глазах Экко, как что-то нереальное.       — Дыши, Экко, — едва ли дошёл голос Скара до него. Экко выдохнул, увидев звезду первого выступления. Сцена блистала в роскоши, и Джинкс не была её дополнением. Она полулежала на розовой бархатной кушетке, опираясь на руку под головой. И пела. Так, как пела Паудер. Но в голосе было больше уверенности. Больше страсти.       Невидимая стрела попала прямо в сердце Экко. Он смотрел на её длинные голубого цвета косички, на кончиках которых висели розовые бантики. Ловил глубину её радужек цвета воды. Таких спокойных, но таких взрывных. Вода омывает, успокаивает, даёт жизнь, топит.       Экко не заметил, как сильно его потрясло знакомое лицо, пока не услышал возле уха:       — Ты её знаешь? — спросил Скар, вероятно, уже во второй или в третий раз. Потому что Экко слышал только её голос, сливающийся с энергичной, но расслабляющей мелодией. Экко утвердительно покачал головой, не отрывая взгляд от сцены. — Её зовут Джинкс, — продолжил Скар, подмечая внезапную хмурость на лице друга. — Или нет?..       Экко не ответил. Он следил за тем, как названая Джинкс сначала медленно села, продолжая петь и положив руки на коленки, а потом встала, и подол её пышного бело-голубого платья закружился. На ногах у неё он заметил туфли на высоком каблуке, какие никогда бы не надела Паудер. Стразы отражали направленный на них свет и обволакивали тонкую фигуру Джинкс, будто бы подсвечивая её саму. Она сияла. Сияла так, как никогда не сияла Паудер.       И до Экко медленно доходило: это не Паудер, на которой оседала пыль, чьи лёгкие дышали дымом, — это Джинкс, сделанная из блёсток и перьев. Волнение парализовало его желудок. Поэтому, когда официантка наконец-то принесла алкогольные коктейли и какие-то закуски, он не мог притронуться ни к одному, ни к другому. Его мысли были в другом месте, а взгляд — на сцене.       Как она тут оказалась? Что всё-таки случилось в тот день? Неужели Вандер, Вай, Майло и Клэггор врали ему, повторяя, что у Паудер не было шансов выйти из того взрыва живой. Говорили, что бомба взорвалась у неё в руках, и у Паудер не было времени, чтобы успеть откинуть её. Она сгорела вместе с ней, оставив после себя лишь запах гари.       Он вернулся к реальности, когда заметил, как Джинкс начала стягивать бархатные перчатки с рук. Зал охал, кричал, поддерживал. Экко было тяжело слушать шум, доносящийся от увлечённых зрителей. Скар возле него молчал, но Экко хотел повернуть голову друга в другую сторону — не на сцену.       Ему хотелось, чтобы зал кипел в тишине, чтобы это представление видел он один — не целая толпа. Джинкс играла не на нервах публики, она играла на сердце Экко, выпустив в него стрелу в самом начале, заявляя, что он — теперь лишь зритель. Один из многих.       Как же ему хотелось встать посреди зала, обратив внимание и других людей, и Джинкс на него, чтобы остановить представление. Но Джинкс бы не одобрила: она имела право заявить ему, что он для неё никто. Не родитель, не друг, не муж, чтобы указывать ей, что делать, а что не делать. Но даже если бы он приходился ей кем-то… Ему было бы неудобно говорить, как ей лучше жить свою жизнь.       Ему оставалось давиться воздухом, когда Джинкс кинула снятую белого цвета перчатку в зал — в него. И тогда их взгляды встретились. Он смотрел на неё умоляюще, будто бы прося: «Не делай этого». Она на секунду прервалась, но зрители не заметили эту заминку, заметил лишь он. Потому что её глаза в это время ответили ему: «Не могу».       Но она удивилась. Узнала. Конечно, узнала. У Экко не было сомнения. Он не хотел даже думать о том, что несколько лет могли сделать их чужими друг другу. Не могли же? Но… Червь сомнения всё-таки начинал ковыряться в его мозге, приговаривая: «Это не та девочка, которую ты знал».       А её действия будто бы подтверждали его вялые мысли. Не хотел думать, но думал. Сжал перчатку в руке. Бархат впитывал его пот — его волнение. Потому что он не понимал своих эмоций и чувств во всей красе: одна его часть хотела немедленно остановить её, другая — ждала продолжения, вторя, что он не имел права её прерывать; что это не Паудер, а Джинкс; что ему, чёрт, стало интереснее, чем было до этого.       Поэтому Экко завороженно уставился на сцену. Что дальше? Джинкс развернулась спиной к залу, показав застёжку от подола, а потом развернулась, мелодия прозвучала без её слов, когда она ловким движением отделила верх платья от низа. Подол аккуратно приземлился в стороне. Белый корсет, завязанный розовыми лентами, подчёркивал её талию, но она, снова начав петь, начала развязывать ленты сзади. Вытянув ленту, она взмахнула её в воздух, и какой-то порыв отнёс ленту в руки какого-то зрителя из первого ряда.       Экко сжал губы — завидовал. Её перчатки ему было мало. Он хотел ещё. Хотел её. Всю. Без остатка. «Искусство соблазна», — вдруг пронеслись в голове слова Скара. Джинкс соблазняла. Джинкс заставляла давиться слюнями. Джинкс… Делала своё дело безупречно. И это восхищало. Экко было сложно отрицать, что та часть, желающая увидеть её выступление до конца, побеждала.       Зрители уже видели стройную фигуру Джинкс, видели её бело-розового цвета трусики. Корсет упал к её ногам. И музыка будто бы стала громче и быстрее. Джинкс обольстительно улыбнулась, и к ней выбежали танцовщицы, закрывающие её тело страусиными перьями. Выжимали из зрителей терпение.       Джинкс больше не пела, только подстраивалась в своих движениях под лёгкую, приятную ушам музыку. Вся сцена утопала в пышных перьях розово-голубого цвета. Танцовщицы были в не менее чарующих нарядах. Под стать Джинкс. И все они скрывали нечто сокровенное — наготу. Чтобы продемонстрировать свою маленькую власть над залом: не увидите ничего, пока этого не захотят сами артистки.       Каблуки бились о пол. Ноги и руки девушек плавно двигались под музыку. Экко краем глаза подметил, что не все из них стройные, как Джинкс. Но среди насыщенных оттенков, резких, точных движений он продолжал наблюдать за ней. За перьями просвечивал её бело-розовый лифчик, который она придерживала рукой. Чтобы в момент, когда музыка остановится, с потолка посыпятся блёстки и танцовщицы уберут перья в стороны, Джинкс отбросила лифчик куда-то в сторону, показывая зрителю аккуратную грудь.       Экко вжался в стул, когда это случилось. Голубой огонёк светил ей в спину, заставляя её снова сиять, словно бриллиант, который хотели бы подержать в руках зрители. Экко облегчённо выдохнул, когда заметил, что она осталась в бело-розовых трусиках, пэстис и в розовых туфлях. А затем он заметил татуировки в виде голубых облаков. Интерес ещё больше выл в его голове: что эти облака означали?       Занавес начал опускаться, и Джинкс затерялась среди разноцветных перьев. Вместе с этим Экко подпрыгнул со своего места и устремился к сцене, чтобы найти проход за кулисы. К ней. Ему нужно попасть к ней в гримёрку. Поговорить. Признаться. Не дать ей уйти снова.       — Экко! — только и услышал он за спиной взволнованный голос Скара. Другу оставалось только недоумённо смотреть на скромно лежащую перчатку на столе.       Экко быстро нашёл какую-то едва заметную маленькую дверцу, ведущую, очевидно, за сцену. Он не встретил охранников, а дверь оказалась не закрытой. Вероятно, охранники тоже были поглощены шоу. Краем глаза Экко заметил, что зал снова загорелся жёлтым цветом, и зрители, ещё не отойдя от представления Джинкс, снова воодушевлённо хлопали и кричали. Его уже не волновало. Он умер и переродился в момент, когда Джинкс дурманящим голосом пела, когда она выразительно танцевала и когда медленно снимала с себя блестящую одежду.       Он пронёсся мимо сотрудников, которые бегали из стороны в сторону, помогая артисткам с одеждой, реквизитом и макияжем. Они не обращали на него внимания, вероятно, думая, что он — один из них. Экко прошёл по коридорчику и, наконец заметив надпись «Джинкс», он вошёл.       Она сидела за трельяжем. Её белоснежная кожа была прикрыта мягким халатом голубого цвета. Её голубые глаза что-то высматривали в зеркале. Он подошёл к ней сзади. Только сейчас Экко обратил внимание на её макияж: бело-голубые тени, поверх которых были нанесены блёстки, чёрные ресницы, розовые губы и румяна. На сцене она напоминала куклу, а сейчас сквозь плотный тон немного просвечивал пот, будто бы напоминая, что она — человек.       Джинкс перевела взгляд с себя на него. Он положил руки ей на плечи, а потом наклонился и обнял за шею, вдыхая запах её волос, в которых находились блёстки.       — Как? — шепнул Экко. — Как ты жива? — дополнил он, вернув руки ей на плечи. У него было много вопросов, но узнать ответ на этот он хотел больше всего. Она не обнимала его в ответ, а когда он отпрянул, она продолжала смотреть в зеркало. Будто ища что-то. Ища подходящие слова.       — Иногда смерть показывает, что её не нужно бояться. И тогда она отступает.       Экко свёл брови, явно не понимая её. Она была спокойна. И это удивляло. Она не бросилась ему в объятия, не начала разговор первой, и её расслабленный взгляд, который впитывало в себя зеркало, заставлял Экко отступить. Не веря, что это действительно Паудер.       — Я понимаю, о чём ты думаешь, Экко, — продолжила она, повернувшись к нему лицом. — Что на самом деле случилось там? Как оказалась тут? Почему не хочу уйти отсюда? Почему не лезу к тебе, ты же мой лучший друг детства. Неужели я не рада тебя видеть?       Экко молчал, но по глазам можно было заметить, что это те самые вопросы, которые крутились в его голове.       — Я рада тебя видеть, но… Если ты помнишь Паудер, то ты знаешь, какая она была упёртая. Джинкс такая же. Но это не сближает их. Тебе понравилось выступление?       — Да, Пау… — он осёкся. — Джинкс, мне понравилось, но…       — Именно эти «но» не дадут нам вернуть то, что было. Это моя новая жизнь, Экко. И она мне нравится.       — Почему? Разве…       — Ты слышал зал? Ты был среди них, и я замечала, каким заколдованным ты казался, когда думал, что я больше не смотрела на тебя. Все в зале были очарованы тем, какие краски и эмоции давала сцена. Давала я.       — Это было восхитительно, но это очень… Вызывающе. Разве тебе приятно замечать на себе голодные взгляды?       — Голодные взгляды — это тоже чьи-то эмоции. Моя задача — дарить людям эмоции. Вносить в их жизни краски, когда им кажется, что серость и мрак Зауна способны поглотить их. Ты видел женщин в зале? Думаешь, они тоже мечтают лишь о том, чтобы трахнуть меня? Возможно. Но они тоже приходят полюбоваться прекрасным.       Экко задумался. Он пытался понять её. И он не мог подобрать слова, чтобы сказать, что она не права. Права, и ещё как. Она действительно одним своим видом вернула в его жизнь краски, которых он лишился.       — Почему ты не дала знать Вандеру, Вай, Майло, Клэггору… Мне… Что ты жива? — сменил он тему.       — А они были бы готовы принять меня такой? Принять не Паудер, а Джинкс?       — Я думаю… Я думаю, да. Это же всё ещё ты. Ты бы знала, как ревела Вай, когда Вандер виноватым голосом шептал ей, что твоего тела на месте взрыва он так и не нашёл. Ты бы знала, как…       — Давай проверим, — прервала она его, поднявшись на ноги. Туфлёй она отодвинула стул в сторону, уронив его. Забралась на стол, раздвинув ноги. Экко сглотнул.       — Мой друг говорил, что артистки бурлеска не спят с… Со зрителями… — замялся он, но ближе всё-таки подошёл. Джинкс посмотрела на него снизу вверх.       — Ты сейчас зритель? Ты друг детства, — шепнула она, обвив его шею руками и притянув к себе. Экко не успел возразить, когда она накрыла его губы своими. Розовый блеск на вкус горчил, но Экко жадно сминал её губы. Обхватив её руками за спину, он пытался притянуть её ближе к себе.       Мимо внимания ускользнул бантик, сползший с гладких волос. Косичка начала расплетаться. Экко, не отрываясь от губ Джинкс, стянул второй бантик. Волосы рассыпались по её спине, и он сжал их руками.       Она дотянулась рукой до его белых волос и начала нежно зарываться в них. Экко томно выдохнул. Джинкс была медлительна, расслабленна, тепла и ласкова. По сравнению с ней Экко отдавал безудержной энергией. Спешил, сжимал, стискивал, вдыхал так, словно она могла раствориться в воздухе. Могла оставить после себя не запах пепла, а нотки какого-то дорогого парфюма. Он был бы рад не забывать её новый запах. Ему хотелось насладиться им сполна.       Поэтому он в нетерпении развязал пояс на её халате, представив себе вид, который он уже даже не мечтал увидеть. Ему казалось, что он находился во сне. Экко дотронулся до пэстис, скрывающих её соски, и немного помассировал грудь. Джинкс запрокинула голову, и кончики её волос собрали на себя частички открытой пудры и теней.       Не смея больше ждать, он расстегнул свои штаны и приспустил их вместе с трусами. Джинкс сильнее раздвинула ноги, когда он подошёл к ней ещё ближе; когда лёгким движением руки он отодвинул её мокрые трусы в сторону и ввёл в неё один палец. Она задержала дыхание, и Экко прильнул к её губам, чтобы не дать ей задохнуться. Но по её разноцветным ноготкам, плотно сжимающим его пиджак, казалось, что он только ухудшал для неё ситуацию.       Она задыхалась — он тоже. Но удушье было приятно, когда он вошёл в неё. Быстро, словно боясь услышать от неё просьбу остановиться. Губами он скрыл её звонкий стон. Отдалённая музыка доносилась до их ушей, будто бы успокаивая их страх быть замеченными кем-то. Их не услышат, верно? Дверь не была закрыта на ключ, и эта мысль пронзила их, когда послышался тихий вопрос: «Где Джинкс?» А какой-то другой тихий голос ответил ему: «В своей гримёрке. Не трогай её, пусть отдохнёт». Было сложно различить, кому принадлежали голоса. Были ли это мужчины или женщины.       Джинкс оставалось только усмехнуться. Экко входил в неё жадно. И она вздрогнула вместе с ним, когда туфля с её ноги внезапно упала на пол. Им пришлось снова задержать дыхания и остановиться, волнуясь, что этот звон мог привлечь чьё-то внимание. Но член Экко всё ещё находился в ней, и Джинкс, прикусив нижнюю губу, смотрела на него вопрошающе. Будто спрашивая: «Зачем остановился?» Но ответ был понятен. Он просто раньше услышал чей-то стук каблуков.       — Джинкс, всё в порядке? — послышался за дверью тихий женский голос.       — Да… — попыталась ответить Джинкс, но вышло не совсем уверенно. — Да, — повторила она, придав голосу больше силы. И шёпотом добавила: «Да, продолжай».       Экко не нужно повторять. Он всегда старался прислушиваться к ней. Мнение его подруги в детстве казалось чем-то очень важным. Как будто… Если у неё были такие же мысли о какой-то ситуации, то действовать нужно смело. Он быстро-быстро начал входить в неё, снова приглушая её тихие стоны своими губами. Сжимал её голубые волосы, водил влажной ладонью по её груди. Оттягивал её за волосы от себя, открывая своему взору её шею и покрывая её тонкую белую кожу мокрыми поцелуями. Оставлял на ней метки и сам впитывал её запах, надеясь, что это не их последняя встреча. Он не хотел оставаться в её прошлом.       Ему стало тяжело дышать, как и ей, когда они начали понимать, что пик удовольствия близился. Он поспешно вышел из неё, и вязкая сперма попала на поверхность трельяжа. Джинкс достала из ящичка пачку влажных салфеток, думая оттереть столик, но Экко снова притянул к себе и оставил на её губах поцелуй. Выхватил у неё салфетку и сам вытер следы их спонтанной любви.       — Какая я тебе всё-таки нравлюсь? — вдруг спросила Джинкс, пока она приводила себя в приличный вид. Экко уже не видел её соблазнительную фигуру, и это заставляло его немного огорчиться.       — Любая ты, — ответил он, присев на пуфик. Она опёрлась спиной о стену, и свет выдавал её взбудораженное состояние.       — Неправильный ответ, — она улыбнулась уголком губ, — тебе нравится любая я, пока ни одна из них не сделала тебе больно.       — Ты уже сделала мне больно, когда ушла из моей жизни. Когда ушла из жизни своей родной сестры, приёмного отца и братьев. Думаешь, мне будет больнее?       — Вы бы захотели лишить меня той свободы, которую я сейчас имею. Представь, как ревностно будет биться твоё или чьё-либо сердце, стоит мне только вернуться в ваши жизни. Вам не понравится то, кем я стала.       — Но я… — Он вспомнил о своих первых эмоциях, когда на сцене её лицо и голос показались ему знакомыми. Он действительно хотел, чтобы никто не смотрел на неё. Но… — Теперь я понимаю твоё желание быть на сцене. Я… Уважаю твой выбор. И твоя семья скорее всего тоже бы приняла тебя такой, какая ты есть. А ещё, Джинкс, у тебя вроде нет других друзей детства, с которыми ты могла бы переспать.       Экко усмехнулся. Джинкс отвела взгляд: подкол засчитан.       — Но есть голодные взгляды, как ты называешь чьи-то эмоции. Их не будет меньше. Их будет больше. И каждый новый взгляд ты будешь замечать…       — Я доверяю тебе, Джинкс. Я всегда доверял Паудер. Прошли годы, но… Моё отношение к тебе не поменялось. Я разве что расстроен тем, что не нашёл тебя раньше. Я скучал.       Она молчала, кусая нижнюю губу. Он задержал дыхание, заметив это. Сейчас время для разговора, а не для…       — Знаешь, почему любить артисток сложно? И больно, — вырвала она его из мыслей. — Потому что они радуют не только твой глаз. В какой-то момент тебе захочется спрятать драгоценный камень себе в шкатулку. А камень этот без света потухнет. Тебе отчасти нравится Паудер, отчасти нравится Джинкс. Тебе нравится сегодняшняя я, совместившая эти черты. Когда ты закроешь мне свободу, буду ли я нравится тебе другой?       — Почему ты думаешь что мне так хочется закрыть тебя от мира? Я…       — Потому что эта боль не стукнет сразу, — прервала она. — Боль будет копиться. Сначала тебе будет казаться, что она не стоит твоего внимания. Потом ты будешь медленно закипать от злости, потому что сложно это — делиться своей любовью с кем-то ещё. Ты сейчас уверен в своей силе, потому что ты ещё не встречался с этой болью лицом к лицу.       Экко задумался, потупив взгляд. Она так и стояла возле стены. Сначала он думал, что она так встала из-за свалившейся усталости. Но сейчас казалось, будто она намеренно создавала между ними дистанцию.       — Ты будто не веришь в меня. В мою любовь к тебе… — проговорил он задумчиво. — Ты боишься того, что может случится? — обратился он к ней, подняв глаза. — Разве ты не хотела жить настоящим, раз ты не спешишь возвращаться к прошлому…       — Я хочу жить настоящим, Экко. Но ты… Тебе захочется вкусить прошлого. Тебе захочется построить желаемое будущее. Я не могу гарантировать тебе то, в чём сама не уверена. Знаешь же, сегодня ты звезда, а завтра нет. Я не хочу причинять тебе боль. И я не хочу причинять боль будущей мне. Отношения — не вариант сегодняшнего дня.       — Тогда вариант для завтра? — он грустно усмехнулся. Он понимал её переживания… Но ему не хотелось снова её терять.       — Слишком мало времени. Это вариант для нас, когда мы не будем ведомы эмоциями.       — Давай попробуем послезавтра?       — Ты слишком уверен в себе.       — Неправильный ответ. Я уверен в тебе. Если тебе нравится новая жизнь, я хочу быть её частью. А не причиной, почему тебе придется её менять. Просто поверь мне так же, как ты делала в детстве. Или как я верил тебе. Твой друг был крайне честен с тобой. И ты тоже. Это не изменилось. Я честен с Джинкс так же, как с Паудер. Ты не врёшь мне сейчас, и я ценю это. Я верю, что у нас всё будет хорошо. Тебе просто нужно перестать бояться своей новой жизни. Никто тебя не осудит, если ты не будешь скрыто осуждать себя.       Джинкс задумалась. Она пригладила кончики волос, а потом двинулась в сторону Экко. Он посмотрел на неё с надеждой.       — Хорошо, Мистер, — сказала она, улыбаясь. — Давайте проверим вашу гипотезу. Сегодня.