Черным-черно

Фред жил в Чернозаводске и работал сортировщиком на Чернокаменном заводе. С понедельника по пятницу, восемь часов в день он сортировал камни. Раскладывал по контейнерам. Одни отправлялись на утилизацию, другие — в серые офисы, а потом и в белые лаборатории. Фред очень так приблизительно знал, где и для чего используются эти камни, но чтоб прям вникнуть... Не-е, плевал он на это. Eму хватало того, что он просто имел не самую грязную работу на государственном предприятии и получал не самую нищенскую зарплату. Монотонный труд Фреда умиротворял. Вокруг грохот, гул, другие заводчане вошкаются. Руки работают, а в башке блаженно пусто. Фред давно завёл привычку на заводе не думать о домашних проблемах. Иногда не получалось. Тогда хотелось скорее свалить покурить, чтоб отвлечься. Курить Фред ещё подростком начал, просто потому, что курилка была центром школьной жизни. Такие там страсти кипели! И заобщаться с кем-то, и новости узнать, и в целом, ощущать себя частью чего-то большего. В универе продолжил. У его семьи в ту пору стало совсем туго с финансами, Фред ходил полуголодный и у всех подряд стрелял сигареты. Вообще к кому угодно мог подойти, такая вот прокачка ораторских способностей. На втором курсе скипнул учёбу и пошёл на Чернокаменный завод. Покупать сиги и жижу на собственные деньги оказалось приятно. Бросить хотел, конечно. Так иногда затягивался и думал «надо бы бросить». Долго думал, курил... Ещё был жучок — чип, вживлённый в правый висок. Его Фред тоже приобрёл на свои заработанные, спецом для этого в Новосеровск ездил. Сравнительно дешёвую, уже слегка подустаревшую модельку взял, но и что, функции-то свои выполняет. Полезная вещь. Нейроинтерфейс, все дела. В «три в ряд» можно играть, музло слушать. На чужих жучков звонить, новости читать, книги всякие. Видосы смотреть. Так вот глаза закрываешь, и на обратной стороне век видишь такой экранчик, управляешь им силой мысли и движениями глазных яблок. Реально крутая вещь, Фред ни разу не пожалел, что спустил на неё полторы зарплаты. Только у него до сих пор мурашки по хребту пробегали, когда он вспоминал первые дни после установки жучка, пока мозг привыкал к чипу... Вообще уже пора было ехать в Новосеровск и покупать нового жучка, но Фред всё откладывал это дело, и не только из-за денег. Неприятная это процедура — чип ставить. Кончился рабочий день. Пятница. Целая рабочая неделя кончилась, значит. Фред стянул перчатки в чёрно-серой пыли. Напротив стоянки спящих заводских самосвалов была автобусная остановка. Фред доехал до угла Чернова и Сорока лет Ноября, вышел на своем ухабистом повороте под фонарём, мигающим сереньким светом. Пошел по чёрному раздолбанному переулку к родной панельке, обходя лужи и ямы, засунув в карманы руки, ноющие после трудового дня, закинув голову под чёрный капюшон. Рэпчик слушал. Щупальца жучка на виске едва ощутимо пульсировали, и в черепной коробке звучал печальный юношеский голос:

В облаках перелётные птицы снова споют обречённо

Сонату о том, что всё когда-то становится чёрным.

Это да, подумал Фред. Щёлкнул зажигалкой, закурил дорогой. Чёрный — цвет нищеты, разрухи и смерти. Цвет крови на липком полу. Где-то далеко кто-то протирает штаны в серых офисах с кондиционерами, где-то ещё дальше кто-то ставит опыты в стерильной белизне лабораторий. Но и лабораторий, и офисов, и заводов однажды не станет. Однажды весь мир поглотит неумолимая чернота. Небытие. И даже всесильная Корпорация Нового Видения ничего не изменит. Вот таким Фред видел будущее человечества. А в то, что однажды люди увидят какие-то другие цвета, кроме чёрного, серого и белого, он не особо верил... Тепло сияли серые квадратики окон панельки. Фред смотрел на них, и ему было спокойно. Ему вообще всегда было спокойно, и он это ценил. Он чувствовал себя таким оком урагана. Вокруг с бестолковой надеждой болтали чего-то о светлом разноцветном будущем, плодили полуголодную черноту, спивались и снюхивались, прыгали с крыш... А он чего, дом-завод-дом и никаких страстей. Фред приложил ладонь к подъездной двери. На липкой залапанной панели проявился отпечаток его пятерни, дверь открылась, и он шагнул в сырой чёрный подъезд. Грустный рэп заглушили чьи-то задорные матерные вопли. Ну, ясно, чьи: в падике вечно тусовались неразлучные близнецы Воха и Лёха, а с ними — фредовский батя-алкаш. — Ыть, кто идёт? — просипел батя. — Феня! Родной, за пивком сбегай, сынок. Отец начал звенеть мелочью. Черно было хоть глаз выколи. Чего он там насчитать хотел, непонятно. — Я на свои куплю, пап, — сказал Фред. — Сигма, Федос, — восхитился Лёха, или это был Воха, и дружески пихнул Фреда в плечо. Фред дёрнул губами, вроде как улыбнулся, хотя кому это видно в темноте. Ему так даже совестно бывало при мысли, что он, типа, помогает отцу спиваться, но... Уж лучше купить ему и его корешатам более-менее нормальный пивас, иначе напьются какой-нибудь стрёмной мочи. Меньшее из зол, получается. Фред сходил за пивом, вручил его своим алкашам, а потом наконец добрался до родной квартиры. Мать была дома. Она вообще из дома только в церковь выходила. — Всё в порядке? — спросил Фред, когда разувался в прихожей. Мать кивнула и продолжила сурово бубнить молитвы. Из темноты коридора сверкнули серебристые кошачьи глазищи. Мочой воняло — ясно, опять эта псина мяукающая ковер обоссала. Миски пустые — мать разве удосужится налить животному воды и насыпать корм? Она и сама-то вечно поесть забывает, или постится до голодных обмороков... Лампочка в туалете перегорела. Фред покормил кошку, заменил лампочку, замочил рабочую форму, подогрел гречку себе и матери. Поужинали. Вымыл посуду. Покурил на балконе. Поскрёб мокрой щеткой с хозяйственным мылом пятно мочи на ковре: целиком замачивать ковер не хотелось, хотелось лечь и отрубиться до утра, пока мать все бубнит молитвы, бесконечно, бессмысленно... Бессмысленно потому, что Фред однажды спросил, о чём она молится, а мать сперва растерялась, а затем раздражённо отмахнулась. Сказала, что главное их читать, а понимать необязательно. Кажись, она была уверена, что на небесах сами разберутся, а ей достаточно только бу-бу-бу, бу-бу-бу... Под это «бу-бу-бу» Фред и заснул.