Черным-черно

Пошёл, значит, Фред увольняться. Полтора часа его гоняли с бумажками по всем этажам и кабинетам, где пахло пыльной канцелярщиной, где висели допотопные агит-плакаты. Офисники таращили глаза, спрашивали, чё он вообще вздумал уходить, типа, сортировщик же, работа лёгкая. Мол, надоело, что ли, среди тёток сорок плюс сидеть? Можно тогда в шахту перевестись или в цех утилизации, там молодёжи хватает и задачи поинтереснее, Фёдор, хотите? Фред вежливо, но твёрдо отвечал, что решил уйти, и его слали дальше — подпись у кого-то взять или ещё одну бумажку, печать поставить, что-то уточнить... В коридоре встретился Кирилл, знакомый крематорщик. В прошлом месяце ему на правую руку высыпались горящие осколки чёрного камня. Он полежал в больнице, оставил там немалую сумму денег — тридцать пять тысяч — а ещё оставил эту самую руку. Ну, ампутировали ему её. Пониже локтя. Фред пару раз навещал его в ожоговом отделении, насмотрелся разного, ещё курили там вместе. Вот, а теперь этот крематорщик пытался выбить от завода компенсацию за травму. Уже три дня пытался, а его всё гоняли — один кабинет, другой, третий, и понемногу начинали намекать, что никакой выплаты не будет. — Не знаю, может, им надо на лапу дать... Федь, что думаешь? Кирилл говорил вполголоса и смотрел на дверь с блестящей табличкой. Глаза у него слезились, ну, это база для всех крематорщиков. А ещё, как Фред теперь обнаружил, цвет волос у Кирилла был красивый. Такой типа... бронзовый. Вообще за эти пару дней с новым зрением Фред часто ощущал некую щемящую грусть от того, что никто вокруг не видит этот офигенный оранжево-розовый закат, или пронзительно-жёлтую листву, трепещущую на фоне пасмурного неба (в этом пейзаже челам только серое небо было доступно, ну да, а этого ведь недостаточно, это лишь малая часть картины), или вот даже волосы крематорщика Кирилла: если б кто-то вздумал их разглядывать, то увидел бы только перхоть, небольшую жирность и, ну, серость. А нечто единственно прекрасное, вот этот оттенок каштаново-рыжий — это от всех скрыто... — Я говорю, может, они взятку ждут? Дам им денег, чтоб они дали мне денег, такая схема. Угарнули невесело. — Если реально не выплатят, надо бы на них заявление в суд, — сказал Фред. Кирилл головой покачал. — Это адвокат хороший нужен. Иначе они всё так повернут, что я останусь виноватым и ещё должен буду. Возьмут ещё уволят. Это да, это может быть. Хочешь уволиться — хер тебе. Боишься увольнения, хочешь работать дальше — ну, тоже хер. — А мне ж терять работу нельзя, Федь, у меня же чё, жена беременная, тёща на дорогих лекарствах... Жена ко мне каждый день в больницу бегала, можешь себе представить? Ну ты её там видел один раз. Я за неё боялся, там ведь в ожоговом отделении, ну, помнишь, какие зрелища... Она бегала и деньгами сорила, думала, за счёт этого мне руку спасут. Дурочка. Он поправил сероватый бинт на своей культышке и снова её спрятал. — С такой травмой ведь деньги не помогут, Федь, понимаешь. В первый же день санитарка одна, когда узнала, что конкретно со мной случилось, сразу сказала, мол: всё, считай, руки у тебя уже нет. Потому что это ж не обычный ожог, это ж чёрный камень. Там каких-то пару часов прошло после того, как мне на предплечье свалилась эта херня из печки, а по руке уже пошли неслабые такие кожные гнилости... Ну вот да, иногда они, чёрные, всё-таки замечали, что возня с порфирием их убивает. Но разве это что-то меняло? Тут в офисе правду сказали: среди шахтёров и крематорщиков полно молодёжи, и новенькие приходят... и не уходят... разве что ногами вперёд... — Ты теперь в сортировочный перейдёшь? — спросил Фред. — Нет, на утилизации останусь. Платят больше. — А как ты будешь?.. — Ну, как-нибудь. Я уже много чё научился одной левой делать, остаток правой тоже подключаю потихоньку. Вот скоро на работу выйду, там тоже попробую... Если уж совсем не потяну, тогда перейду на сортировку. — Или если новую травму получишь? — Да, — серьёзно сказал Кирилл. Какая-то тётка в бордовом берете и зелёном плаще подошла к двери кабинета, подёргала ручку. Фред ей сказал, что там нет никого, причём уже долго. «Тогда насрать» — ответила женщина и ушла. Кирилл смотрел ей вслед. Может быть, размышлял, а не насрать ли ему тоже. — Федь, пойдём, что ль, покурим. Фред с таким прям энтузиазмом подскочил со скамеечки, они пошли по коридору к лестнице, и тут он вспомнил, что бросил же. Ну ладно, подумал, проветриться тоже не помешает. Вышли на крыльцо, чуть в сторонке встали. Кирилл сразу попросил, чтоб Фред ему не помогал доставать и зажигать сигарету, «только вот пакет мой с документами подержи, пожалуйста». Помнится, когда в больнице лежал, такой был заторможенный и неловкий со своей культышкой, а теперь вот уже освоился, это хорошо... Фреду как-то непривычно было смотреть, как чел рядом курит, а самому не достать ни сигарету, ни какую-нибудь химозную дуделку, ничего. Вспомнились те отроческие времена, когда длинноволосый Федя ещё только со стороны засматривался на школьную курилку и понимал, что он там будет чужим и ненужным до тех пор, пока... — А ты чего не куришь, Федь? — Да я вроде как бросил, третий день уже. — Ого. Ты б сразу сказал, я б тогда при тебе не... — Нормально, Кирюх. Ты вот что... — Фред машинально отогнал рукой кирилловский дым, тот такой был вонючий, будто крематорщик курил чернокаменную пыль. — Слышь, Кирюх, вот ты боишься, что тебя уволят. А ты не думал, хотя бы в теории, что, может, лучше как раз-таки свалить отсюда по собственному желанию? Типа, у твоего ребёнка и так уже будет однорукий батя, и никакой даже компенсации... Может, в задницу этот завод, другую работу найдёшь? Кирилл поперхнулся дымом. А потом так посмотрел этими своими вечно плачущими глазами, будто ему на серьёзе предложили какую-нибудь веселуху вроде «зарежь свою жену и тёщу, потом выйди из окошка, и все проблемы закончатся». Одним словом, прихерел. Ясно-понятно. Ну, вообще Фред и сам совсем ещё недавно свято верил, что жизни без завода не существует. Как минимум, нормальной человеческой жизни. А теперь... теперь у него кадуцейский жучок был, ну да. — Я не знаю, Федь. С завода уходить, ну... Он посмотрел, прищурясь, в сторону цехов, медленно так и задумчиво дым выдохнул. Солнце из-за облаков выползло, и кирилловские волосы заиграли такими золотыми переливами, что Фреду опять погрустнело. Красиво, блин. Чёрно-серо-белый фильтр никогда такого не передаст. — Другая работа... Федь, да кому я такой нужен, калечный? Если с завода уйду, то всё, начну бухать по-чёрному. А у меня скоро мелкий родится, и жену жалко, да и тёщу тоже... — А я вот как раз собираюсь уходить, — сообщил Фред. Он до этого не говорил, зачем пришёл в офис, потому что, ну, Кирилл был слишком занят своим горем, насчёт Фреда даже не спрашивал. А именно теперь сказал почему-то. — Федь, ну... Ну ты — это другое. У тебя белая родственница есть, ты нигде не пропадёшь. По твоему жучку даже со стороны видно, насколько он дорогой. Небось, разноцветный мир показывает. — Чё? — Фред невольно вздрогнул. — Да я смеюсь. Увидеть мир разноцветным — этого ни за какие деньги не купишь, точно. — Кирилл бросил на землю окурок, притоптал ботинком в пыли. — Ладно... Давай мои документы, пойду дальше ждать того дядьку, он мне справку должен распечатать... Ещё, знаешь, прикол такой: я хотел податься на пенсию по инвалидности, а мне сказали, что там стаж на гос предприятии должен быть минимум пять лет. А я отработал четыре с половиной, прикинь? А вот остался бы без руки на полгодика позже, сразу бы пенсия была... Две тысячи... Фред отдал ему пакет и сказал, что задолбался в этих коридорах сидеть и с бумажками бегать, мол, приду завтра, наверно, а тебе успехов, Кирюх, до встречи, что ли. И снова мостик из досочки, только теперь по нему в обратную сторону — от офиса к заводским корпусам. Десять утра. Пару часов своей жизни Фред скормил офису, а теперь подумал, ладно, может, и правда уже Аллочку попросить помочь. Андрею позвонил. Рассказал, как его тут пинали туда-сюда, так и не приняли заявление об уходе. Как из отдела кадров дядька сердито сказал, что за каждое увольнение приходится докладывать «наверх». — И знаешь, Пирыч, мне кажется, что вот это вот слово «наверх» по сути ничем не отличается от слова «они» из страшилок Славика. Ну, типа, тоже нечто такое безликое, будто спецом выдумали для того, чтоб припугнуть без заморочки. Такая загадочная недосказанность. Андрей возразил, что всяческие отчёты о рабочих действительно отправляются из чёрного заводского офиса в серый, а какие-то самые нестандартные случаи передаются и в белые офисы тоже... Но в любом случае, раз с увольнением возникли сложности, то да, можно обратиться к Аллочке — приедет завтра или послезавтра, всё порешает. — Так что не трать больше на это время и силы, Фёдор, иди по другим делам, — подытожил Андрей. — А кстати, какие планы на сегодня? Фред пожал плечами. Потом опомнился, что Андрей его не видит, и сказал «не знаю». — А что так? — спросил Андрей. Фред посмотрел в сторону сортировочного цеха... и мимо прошёл. — Да не знаю, Пирыч, я хоть и не уволен ещё, но работать здесь больше не собираюсь. Не пойду в цех. И другую работу пока не буду искать, отдохну хоть недельку. А дома весь день сидеть тоже не хочется. Хочется, знаешь, чего-то такого... Махнул рукой в воздухе, неопределённо так. Опять забыл, что Пиро его не видит. Потом махнул дядьке на проходной, вышел за пределы завода и направился по широкой пыльной дороге к мосту через Жемчужину. Тут совсем рядом была автобусная остановка, но он хотел прогуляться до следующей. В голове у него звучал уже ответ Андрея. — Ну, я вот тоже относительно свободен и не отказался бы от «чего-то такого». Не будешь против, если я приеду сегодня к тебе в Чернозаводск? Фред аж подпрыгнул. — Чего-о, прям сегодня? Нифига, давай. Я очень даже за. Честно, думал, ты только через пару месяцев время найдёшь. — Да нет. Я ведь не только в развлекательно-туристических целях, мне эта поездка и для проекта может пригодиться. А что касается тебя... Вот когда показываешь старое место новому человеку, то и сам видишь в этом месте что-то новое. Я это понял, когда гулял с тобой в Грейвайте позавчера. — Блин, ну круто, ну. Мимо автобус протарахтел, заваливаясь на одно колесо. Эти автобусы ходили раз в сорок минут, так что теперь можно было и две остановки пройтись, да или до самого дома пешком уже... — Пирыч, а ты во сколько примерно приедешь? Чё там, у твоей тачки ведь мощный телепорт? — Ага. В целом, машина уникальная, я второй такой нигде не видел. Вот посмотришь. Буду где-то к двум часам дня. Фред от радости чуть с моста не скинулся. Включил музыку в жучке, зашагал дальше. Где-то в одиннадцать утра добрался до дома. Вышел из лифта, а у двери квартиры батя стоит. Шатается. Орёт. — В родной дом не пускают! Ах-ха-ха! Люди, слышите? Жена домой не пускает! Вот так вот, а! Я для неё убиваюсь, а она... — Пап, замолчи, а. — Фред ключами звякнул. — Щас открою, зайдём. Батя такой грязнющий стоял, ветровка нараспашку. Рот разинут, глазищи мутные. — А! Сынок. Давай, Федя, открой и матери своей скажи, шоб не выкоебе... не выдрипе... Покачнулся сильно. Фред его придержал, а ветровка батина вся в какой-то подсохшей липкой параше. Опять по помойкам шарился. Противно, тьфу. Зашли в прихожку. Мать стояла в коридоре, перед бумажной иконой Троеручицы, которую когда-то вырезала из старого настенного календаря. Спиной к ним стояла, такая прямая и непоколебимая, и сурово бубнила на церковнославянском. — Э! Родная жена! Мать даже не шелохнулась, только молиться стала громче. Как будто она была подвижница в одинокой деревянной келье посреди леса, а батя — нечистый дух, который пытается её отвлечь от общения с Богом. — Яко несть во устех их истины, сердце их суетно, гроб отверст гортань их, языки своими льщаху... — Псалтирьку читаешь, — протянул батя. Наклонился, чтоб разуться, и повалился на пол. Фред закрыл дверь на два замка, насыпал корм Чернушке. Батя всё ещё валялся на полу и взывал к своей родной жене. Фред уже хотел ему помочь подняться, но отец отмахнулся и справился сам. И сказал матери, эдак обиженно: — Говоришь языками ангельскими, а любви к ближнему не имеешь! Вот так вот. Алкаш, алкаш, а иногда как выдаст чего-нибудь из своей прежней жизни, когда он был юный алтарник и мечтал поступить в семинарию. Фред иногда размышлял, как сложилась бы жизнь, если б отец реально стал дьяконом, а потом и священником. В общем-то не факт, что было бы сильно хорошо. И всё равно Фреда прикалывало представлять себя поповским сыном. Батя бы служил, например, в местной церквушке за кладбищем, а он, алтарник Феодор, трезвонил бы в колокола после каждой Литургии... Колокольня той церкви, кстати, реально зачётная, очень такая колоритная. Надо сводить туда Андрея. Вот вспомнил об Андрее, о том, что через три часа появится весомый повод свалить из дома, и на душе полегчало. Фред заставил батю снять липкую ветровку, замочил её. Потом пошёл макароны варить, потом начал разгребать всю гору вонючего грязного тряпья в ванной. Было слышно, как в коридоре батя продолжает докапываться до матери, чтоб она на него внимание обратила. Наконец это произошло: батя чего-то трындел и сказал, типа, «я ж мужчина», а мать ответила: «От мужчины у тебя только хер» — и продолжила читать Псалтирь. Наконец позвонил Андрей. Сказал, что вот, мол, припарковался у тебя во дворе, выходи ловить когнитивный диссонанс с моей тачки. Фред от радости чуть не вышел сразу в окно. Лифта долго не было, Фред плюнул и побежал вниз по лестнице со своего девятого этажа. По пути думал, где же можно безопасно оставить андреевскую машину, когда они пойдут гулять по городу? Ну, типа, там же наверняка крутая мажориковская тачка, вполне могут найтись придурки, которые не пройдут мимо, какую-нибудь херню с ней сделают, от скуки, из зависти, по приколу, по пьяни, по дури, по дурости — один хер. Андрей ждал его прям возле крыльца. Стоял такой спокойный, спрятав руки в карманы бежевой куртки, смотрел, как во дворе дети бегают и орут. А Фред как выскочил из подъезда, как его увидел, так, не успев отдышаться, полез обниматься. Ему Пиро каким-то уже прям родным казался... Ну, поздоровкались, поспрашивали друг у друга, чё там, как доехал, как дела на работе и с творчеством, как дома, как жучок, какие уже впечатления от чёрных земель. Андрей сказал, что здесь очень слабая культура вождения, а ещё холодно и плохой воздух, пыльный, в горле першит. Но в целом, мол, прикольно и вайбово так, много всякого пёстрого на фоне мрачно-серого пейзажа. Посмеялись вместе — не от того, что было что-то угарное, а просто из-за радости встречи. — Ладно, а где машина-то твоя? — спросил Фред, всё ещё дебильно улыбаясь. — Аха-ха, вон там. Фред посмотрел, куда Андрей показывал. Там стояла, припав почти к самой земле, старенькая серая «рысь» с треснувшей передней фарой и зеркалом, перевязанным скотчем. В целом такая маленько помятая. Типичная черносранская тачка, тут во дворе все такие были. Фред конкретно её раньше здесь не видел, но... — Не, Пирыч, давай серьёзно уже. — Серьёзно говорю, я на ней приехал. Изначально это не моя «рыська», а серого дедушки по маминой линии, но я её изнутри маленько подшаманил, чтоб она стала достойна белого человека... Извини, это сейчас неуместная шутка была. Так вот, у меня, конечно, есть и собственный транспорт, куда более презентабельный, но... — Он говорил теперь совсем тихо, да он и до этого не орал, в отличие от Фреда. — ...я подумал, что по чёрным землям безопаснее разъезжать на чём-то вот таком. — Правильно подумал, — признал Фред. Хотя он ожидал другого, конечно. У него в воображении прям сейчас беззвучно и плавно нарезала круги насыщенно-синяя «ванесса» с затемнёнными стёклами, переливалась на солнце гладкими лакированными боками... В белых землях всё подряд называли именем Ванесса: улицу, реку, марку машины. Помнится, когда-то здешний мэр предлагал переименовать Чернозаводск в Ванессу, хотел подлизать белым. На капоте дедушкинской тачки торчала серебристая фигурка рыси, застывшей в прыжке. Фред зачем-то её потрогал, потом подошёл к пассажирской двери. Она была тёмно-зелёная, явно снятая с другого автомобиля. Внутри сиденья жестковатые, старого образца, угол наклона в них не подкорректируешь, чтоб развалиться поудобнее, но в целом ничего, чисто, уютно. Чехлы вязаные, ёлка, иконка. На приборке, среди прочего, торчала кнопка телепорта — такой типа гладкий тёмный кристалл, достаточно неприметный. — В его состав тоже входит порфирий, — сказал Андрей. — Да я знаю, это ж базовые вещи. В целом, раз такое дело, особо можно не бояться где-то оставить тачку. В плане, она и правда со стороны не привлекает лишнего внимания. Они решили первым делом посетить дальний рынок. Андрею страшно хотелось «ощутить этот вайб, когда стоишь на картоночке и меришь какие-нибудь джинсы, а продавщица прикрывает тебя шторкой». У него так восторженно глаза горели, пока он это говорил, Фреду угарно стало. Начали выезжать в переулок. Разбитая «рыська» двигалась так плавно и тихонечко, будто летела. А ведь во дворе такие камни, такие ямы... — У тебя, получается, тачка в себе все три расы собрала, — сказал Фред. — Она чёрной марки и выглядит, ну, по-чёрному. Внутри всё уютное и красивенькое по-серому. А в том, как она едет, сильно чувствуются белые технологии. — А я говорил, что второй такой машины не найдёшь, — хитро улыбнулся Андрей. — Давай немного проедемся, а потом уже телепортнёмся. Фреду хотелось оглянуться и показать язык своему дому и двору с кривыми турниками. Счастливо оставаться, типа. И ещё хотелось, чтоб Андрей маленько разогнался, чтоб можно было высунуться в окошко, подставить лицо ветру... Но куда тут разгонишься? Дорога забита, Андрей долго ловил подходящий момент, чтоб выехать на улицу из переулка. И такой был сосредоточенный, что Фред решил пока не лезть к нему с разговорами. Потом, когда «рыська» уже встроилась в ряд машин, Пиро слегка расслабился, но только слегка. — Я здесь постоянно жду, что какой-нибудь водитель чего-то отчебучит, — признался он. — А район дальнего рынка — это вообще аномальная зона. Когда человек туда попадает, понятие «правила дорожного движения» покидает его голову начисто. Ну, если это понятие там в принципе было. Андрей поёжился. Похоже, в этом он вайба не видел. Но и отказываться от своей затеи не собирался. Он ведь хотел увидеть жизнь чёрных во всей красе.