Черным-черно

У Фреда во дворе были турники. Кривые-косые, с хищными острыми краями, ещё и шатались так прям ощутимо. И не менялись со времён его детства. Вон об этот турник мелкий Федя когда-то хорошенько приложился лбом. Славик потом поливал ему голову водой из бутылки, чтоб смыть кровь. А в пятнадцать Фред однажды сидел вот там на брусьях и пил пиво с Мироном. Это был чел старше Фреда на десять лет, довольно-таки необычный: белый с серыми корнями, но его родители безвылазно что-то исследовали в чёрных землях, он здесь родился и вырос, а потом поступил в белый университет, стал выпускать рэп-треки о своём детстве в гетто и как-то быстро сделался успешен. После универа жить в Чернозаводск не вернулся, тем более, что родители его тоже уже уехали. Но иногда приезжал в гости к старым друзьям. Вот, в тот вечер они неожиданно прям так кайфово вдвоём бухнули на брусьях, Фред ещё Мирону предъявлял за треки, мол, технически всё вроде зашибись, читка чёткая, вот эти рифмы двойные порой прям восхищают, отсылочки на всё подряд, умные слова... но какой-то будто душевности не хватает, ну. Слишком белые тексты, вылизанные, за живое редко цепляют. А ещё тот факт, что эти все песни записаны на студии с дорогим оборудованием и исполняются потом на концертах в приличных местах, с охраной... Никакого чёрного вайба. Мирон слушал с серьёзным видом, в свете фонаря блестели его выпуклые глазищи и нейрочип на выбритом виске. Мирон не отмахивался, типа, сопля какая-то критикует. Позволил всё высказать, а потом начал свои аргументы, мол, ну да, коммерция, контракты, минус вайб, но людям нравится, а деньги ведь он не все себе в карман, на родину тоже привозит, туда-сюда жертвует, «вот и тебе щас пива купил». Да и, мол, даже среди чёрных многие чувачки и чувички вон как качаются под биты его продюсера, кайфуют — значит, всё же цепляет... «И знаешь, забавно очень, — говорил ещё Мирон, — когда какие-нибудь мажорики во весь голос подпевают, как тяжело пробить себе дорогу со дна». Вообще-то Мирон, благодаря белым родителям, тоже не шибко-то мучился, пробиваясь сквозь тернии к звёздам, но Фред этого говорить не стал. А может, и сказал, хер его знает. А в какой-то момент они допились до того, что на вопросы морали и трушности стало уже черным-черно, и они дуэтом зачитали пару мироновых текстов. Фред тогда ещё не всё прокурил, даже бухой мог потягаться с белым рэпером... Спустя несколько лет после этого Фред впервые услышал песни юного Пирокинезиса и нашёл в них то, что так хотел: по-белому сложные тексты с отсылками на науку и религию, а при этом треки по-серому душевные, иногда какие-то ещё тёплые, обволакивающие... Так вот. Всему своё время. Время разбивать о турники голову, время пьяно философствовать на турниках и... время на них заниматься спортом. Фред давно уже об этом подумывал, когда шёл через двор на работу да с работы, а теперь вот, возвращаясь с прогулки, решил взять и сделать. Повисеть, подтянуться, пресс покачать. Домой всё равно не хотелось. Фонари во дворе не горели. Фред включил в новом жучке режим ночного видения. Честно обошёл все липкие хлипкие турники, докопался до каждого. Везде вышло так себе, конечно. Там сил не хватило, тут дыханье спёрло, только мозоли зря потревожил. Хотя нет, почему зря? Это же первый шаг. То, что сегодня сквозь боль и пот делаешь три раза, со временем легко будешь делать трижды три раза, а то и больше... Скрипнула подъездная дверь. Кто-то вышел на крыльцо. Фред присмотрелся издалека, узнал тонкий девичий силуэт и удивился: куда это Даша Черняева так поздно?.. Бабушка её в такое время в здравом уме за порог не пустит. Значит, случилась какая-то херня. Не успел домой зайти, а уже херня. Спасибо элитному жучку, отлично было видно, как Даша в своём сиреневом пальто слетела с крыльца прямо в лужу, с досады топнула ногой и понеслась по двору, по другим лужам... Похоже было, что она из-за чего-то очень злится. Поссорилась, что ли, с бабулей и решила из дома свалить? Месячные ж у неё ещё, точно. Фред спрыгнул с турника, вытер потные ладони о джинсы и выскочил Даше навстречу. — Даш, это я, Фёдор, — сказал, чтоб не испугалась. У неё-то в жучке ночного видения не было, для неё двор сейчас был тёмный-тёмный. — Чё такое? Она резко остановилась, поймала его рукав и начала чего-то сердито бубнить, мол, да там бабушка с матерью ужасно ругаются, Никита буянит, так долго его в туалет тянула, а он упирался, упирался... ну, и потом обоссался, щас там всё в моче. — Бабочка орёт, чтоб я водку купила, — закончила Даша и рванулась бежать дальше. — Ну ты погоди. — Фред придержал её за плечи. — Где ты щас водку купишь? — Да нигде! — Даша дёрнулась, как муха на клейкой ленте, но Фред её не пустил. Уж с девчонкой тщедушной он мог справиться. — Нигде, я не куплю. Я даже не собиралась. — А зачем из дома вышла? Отойди сюда немного, прям в луже стоишь. — Так просто, уйти хотела. — Куда? — НЕ ЗНАЮ! Вот это крик птеродактиля. И дрожит уже вся, от слёз вздохнуть не может... Ну, надо ей помочь. Кадуцейский жучок весь день посылал Фреду мысли о том, что он не обязан всю жизнь делать что-то для других в ущерб себе, но тут другая ситуация. Тут человеку реально нужна помощь здесь и сейчас. А то, блин, правда ведь уйдёт. Куда-нибудь. А там в черноте мелькают всякие злые чёрные тени.... — Даш... — Я, короче, прогуляюсь щас хоть немного, хоть вокруг дома, чтоб успокоиться. Не могу, не хочу обратно... Так хочу вздохнуть спокойно, Федь, понимаешь. — Можно я с тобой? — Ну ладно, если хочешь. Сделали вокруг дома несколько кругов, по убитому асфальту мимо закрытых ларьков и помойки, через глубокие лужи. Здесь кое-где фонари горели. Сначала Даша прям неслась, фиг догонишь, хоть она и мелкая ростом... Потом сбавила скорость. Потом вообще остановилась. — Устала? — спросил Фред. Он лично устал ещё как. От быстрой ходьбы в боку кололо и круги перед глазами плыли, фиолетовые и зелёные. Про дыхалку чего говорить, ну. Это само собой. Вспотел ещё, расстегнул кожанку. — Я не... Я с ума сойду, Федя. Я сойду с ума. Мама уже сошла. Бабочка тоже понемногу... Она вчера на полу в кухне уснула, представляешь? Упала и уснула. Она трезвая была. Я её бужу... а она не понимает... а там пол такой холодный! Я не хочу... мне восемнадцать... Я не хочу сходить с ума! Чего-то ещё говорила, совсем уже бессвязное, потом заплакала опять. Уже никуда не бежала, и Фред её обнял, к себе прижал, чтоб успокоить. Она ткнулась ему в живот носом, футболка его быстро намокла от слёз, соплей и слюней. Ну как бы и ладно, человек важнее одежды. Думал, пронесло уже, вроде притихла, дрожала уже не так сильно... Но Даша кашлянула и вдруг сказала: — Федь, а давай с тобой переспим. — Чё? — Переспим, — смиренным тоном повторила она. Смотрит так грустненько снизу вверх, глазища заплаканные. — Я так давно об этом мечтаю, Федь. Если ты хочешь, конечно... Я тебе соврала, что у меня сейчас месячные. Я соврала, потому что очень хотела с тобой поехать на свидание, но ещё очень нервничала. В итоге струсила и... И вот соврала, чтоб не ехать. Я совсем уже с ума схожу. Как мама, как бабушка. Но у них хотя бы была нормальная молодость, а у меня что? Даже секса ни разу не было, а ты, может, тоже хочешь, но думаешь, что я ребёнок совсем, но ведь я уже даже совершеннолетняя, вовсе не... Она чего-то там бормотала без конца, голос её дрожал, опять слёзы текли, а руки... Фред моргнуть не успел, а Даша в своём сумасшествии уже прощупывала ему член сквозь джинсы. — Мне всё равно, где и как, — жалобно вздохнула она, — можно даже не на кровати, можно быстренько... Уйти туда, где совсем темно, черно... И прямо на асфальте. Никто не увидит... Никто не узнает... Реально крыша поехала. Он осторожно отодвинул Дашины руки. Так, щас надо не подпускать её к себе слишком близко, но и не отпускать далеко, а то вдруг обидится на его отказ и убежит неизвестно куда... А ещё Фред думал о том, что, если б на него сейчас не влиял кадуцейский жучок, то он бы реально мог прям тут на асфальте... Он очень легко всегда заводился и терял голову, тем более, если об него вот так настойчиво тёрлись и наглаживали... Но нет, сейчас, спасибо нейрочипу, Фред даже хером не повёл. Отстранил Дашу от себя, насколько это было возможно. Начал твёрдо говорить, что мол, сейчас не время и не место, и что он не хочет, и что она сама может потом пожалеть об этом, и что в случае чего никто не поверит, будто бы это Даша домогалась Фреда, а не наоборот... Может, на неё не столько слова подействовали, сколько непривычно строгий тон. Ну, она в итоге перестала к нему лезть и снова тихонько заплакала. У Фреда сердце дрогнуло, он хотел сказать теперь чего-нибудь в утешение, но Даша заговорила первой. — Мне так плохо, Федя. Мне правда очень плохо. Сама не понимаю... Может, это так и надо, чтобы в жизни было плохо? Ведь у нас все так живут. Может, это правильно? — Нет, это неправильно, — сказал Фред, — с этим нужно бороться. «Только вот я уже не представляю, как бороться без кадуцейского жучка» — добавил он мысленно. А всё-таки пришлось с уличной прохлады вернуться в дом. Зашёл вместе с Дашей к Черняевым, там и правда такой был мрак... Бабушка выскочила им навстречу и хлестанула Дашу по шее ссанной тряпкой, даже Фреду в лицо брызги полетели. Больная Дашина мать (глаза выпучены, волосы всклокочены) попыталась незаметно выскользнуть в подъезд. Из комнаты слышны были глухие удары по шкафу и басовитые вопли Никиты. — Ы-ы-ы!.. Фред удержал Дашину мать, закрыл входную дверь на два замка, чтоб она точно не смогла открыть, и кинулся защищать Дашу от бабушки, которая кричала, что совсем они её все угробить хотят, никакой жизни. Навалилась на Фреда огромными обвисшими грудями, пытаясь дотянуться до Даши, крикнула ей: — Ну вот куда выперлась на ночь глядя, шалава? Ладно бы хоть водки мне купила, а то так просто нервы помотала! Феденька, куда эта дура ходила, где ты её нашёл? На Фреда так напирали со всех сторон, мать Дашина пыталась к двери опять пролезть, хватала его костлявыми пальцами, бабушка хотела через него достать до Даши... А он вдруг не сдержался, немного вспылил. Закричал, типа: — Да она просто на крыльцо вышла проветриться! У вас же тут не продыхнёшься, всё в грязи, в говне, в ссанье. Здоровому человеку нельзя находиться в таком дурдоме! Все три Черняевы так и прихерели. Он на них никогда раньше голоса не повышал, молча приходил, убирался за ними, будто это так надо, будто это нормально... Но после установки кадуцейского нейрочипа Фред как-то слишком остро стал воспринимать всякую чернуху, происходящую вокруг. Вот сейчас стоял в этой затхлой крошечной прихожке, со всех сторон навалено рваное пёстрое тряпьё, Черняевы эти сумасшедшие... И реально прям вот невыносимо стало. Две женщины и девчонка притихли, один только Никита в своей комнате низко гудел и монотонно стучал по мебели. — У-у-у!.. — Ну, Феденька, — сказала наконец бабушка, — все ж так живут. Ничего не поделаешь. Жизнь такая тяжёлая, хоть в семье надо друг друга любить и поддерживать. А эта сучка на ночь глядя!.. Ну... Вернулся потом к себе домой. Мать молилась, бати не было. Чернушка жрать попросила. База. Фред её покормил, а потом просто рухнул лицом в подушку. У него из головы никак не исчезала Даша, как она смотрела тоскливо, когда он уходил... Её ведь реально пока ещё можно спасти. Да, она робкая, к жизни не приспособлена, вон уже временами контроль над собой теряет... Но, может, ещё не поздно? Эх, жаль, в Новосеровск она не поступила. Теперь уже тут учится... Интересно, что бы было, если б кадуцейского жучка установили ей тоже? Она бы мучилась, как Фред сейчас... потому что тоже осознала бы, насколько они, чёрные, погано живут, страшно живут. Но, с другой стороны, у неё, как у Фреда, появились бы силы бороться, ведь правда? Она б вот так не истерила и не лезла на него, умоляя переспать... А может, наоборот, осмелела бы, и их отношения вышли б на новый уровень. Вот только Фред до сих пор не понимал, хочет ли он отношений с Дашей. Сама по себе она никогда его не волновала как женщина. Но вот сегодня... Если б не кадуцейский жучок, он бы херни натворил. Так она его лапала... Фред начал это вспоминать, и вот теперь, дома в кровати, на него накатило возбуждение. Обычно он этому состоянию совсем не мог противостоять, не мог ни о чём думать, пока хорошенько не подрочит, а тут... тут вдруг ощутил, что он сильнее этого. Что можно себя довести, но можно и отвлечься. Спасибо кадуцейскому жучку, что избавил от пубертата в двадцать лет. Мать зашла в комнату. Она как раз сейчас обходила квартиру со свечкой в руках и крестила каждый угол. Однажды, Фред ещё школьник был, мать заявилась сюда без стука как раз когда он дрочил, а потом была долгая лекция о том, что блудники царства Божьего не наследуют, а потом мать сказала, что надо идти в церковь, покаяться и никогда больше так не делать... Ну, с тех пор он никогда больше так не делал. Дома не мастурбенькал в комнате. Только в туалете, где дверь закрывалась изнутри на защёлку... Ладно, хватит об этом думать. Поднялся, пошёл картошку жарить. Накромсал к ней на сковородку начинку позавчерашнего чебурека, лежалую морковку и лук. Хотел ещё банан гнилой бросить, но передумал, так его съел. На запах картошки пришла мать, батя тоже прям к ужину явился. Фред хотел сказать, что это он себе приготовил, а они пусть готовят сами, но батя был выпивши, а мать бледнющая после молитвенных бдений. Ладно, отдал сковородку родителям. Гречку уже доели, Фред полез в шкаф и там откопал мятый пакетик куриного дошика. Потом созвонился с Андреем и спросил, «чисто в теории», насчёт жучка для Даши. Андрей сказал, что пока у них с Аллочкой есть разрешение только на одного чёрного испытуемого. А потом серьёзным тоном белого учёного начал лекцию читать, что это всё пока сугубо экспериментально, что в истории в целом мало случаев, когда чёрным позволяли увидеть цвет, и во всех тех случаях ничего хорошего не вышло, потому что вместе с цветом люди начинали видеть, в каком кошмаре находятся всю жизнь, и в итоге не выдерживали этого. Но «Кадуцей» — проект новаторский, призванный помочь человеку не только прозреть, но и исцелиться душой и телом, поэтому здесь шансов на благополучный исход куда больше. А если всё сложится хорошо с Фредом, относительно крепким испытуемым, то, возможно, свыше дадут разрешение вживить кадуцейский нейрочип более уязвивому чёрному. Даша на эту роль в целом подходит... Ещё чего-то начал говорить о проектах прошлого, сравнивать их с «Кадуцеем», ну, тут уже задушнил малость. Фред слушал, слушал, потом зевнул. Андрей притормозил свой рассказ и спросил душевно так, по-серому: — Что, утомил я тебя? Скажи лучше, как вечер прошёл, случилось ли что-то замечательное? Имелось в виду, конечно, «что-то замечательное», связанное с жучком. Ну, Фред как-то в целом уже свыкся, что на нём тут опыты ставят, и спокойно, будто врачу, выложил ситуацию с Дашей в тёмном дворе. Андрей, кажется, слегка прифигел. — Ты правда мог её изнасиловать? — спросил каким-то охрипшим голосом. — Тебя реально от этого только нейрочип удержал? — Ну... Я не знаю. Но чип сильно помог. А ты считаешь, это было бы однозначно изнасилованием? Прямо за дверью комнаты батя, похоже, наступил Чернушке на хвост. Она зашипела и яростно мяукнула, а он начал рифмовать её кличку со всеми матами, какие только знал. Потом хлопнула входная дверь. Ушёл батя шляться. Андрей помолчал. Фред лежал и смотрел, как муха бьётся о желтоватый потолок. Потом Андрей заговорил, подбирая слова. — Вообще-то здесь ситуация, к которой нужно приглядеться. Ты сказал, что твоя соседка была будто в истерике. Но значит ли это, конкретно в её случае, что она не сознавала свои действия? Можно ли признать её состояние беспомощным? Я думаю, с чисто юридической точки зрения здесь всё-таки нужно разбираться. А если чисто по-человечески... Да нет, тоже как-то неоднозначно. Я уверен лишь в том, что первая искренняя реакция у многих людей была бы как у меня. Типа: «Ты реально мог её изнасиловать?» Просто, ну абстрагируйся, взгляни со стороны: здоровый двухметровый мужик и хрупкая плачущая девушка, которая никогда раньше не предлагала этому мужику переспать, а тут, будучи в истерике... а вокруг тёмный двор... — Лучше вообще с женщинами не связываться, — пробормотал Фред. Андрей у него в голове усмехнулся. — Да нет, Фёдор. Женщины — это прекрасно. И секс с женщиной — тоже прекрасно. Но не всегда уместно. И помимо всего прочего, нужно, чтобы и ты, и она правда хотели этого. Фред повернулся на бок, кровать под ним скрипнула. — Я с завода уволиться хочу, — сообщил он. *** Настало утро вторника, небо серое, ветер холодный. Фред вышел из автобуса с остальными мужиками. Его окликнул Дмитрич, коллега по сортировочному цеху. Подковылял со своей больной ногой и спросил, мол: — Сигаретки лишней не найдётся? Фред машинально потянулся к карману. И вспомнил. — Не курю. Дмитрич хлопнул белёсыми глазами, поправил облезлую фуражку чумазой корявой ручищей. Он столько лет провёл на заводе, чёрная каменная пыль въелась в его кожу уже навсегда. Хотя он в перчатках работал, конечно. — Да ну? Федька — и вдруг не курит? Эт сколько же ты не куришь, двадцать пять минут, пока в автобусе ехал? Фред задумался. — Уже вторые сутки пошли, как не курю. — Ну, неплох, — впечатлился Дмитрич, — меня на полдня только хватало. Я за свою жизнь сто-олько раз пытался бросить, у-у... Ну, потом уже бросил бросать. Ладно, думаю, так доживу. Работать оно мне не мешает. Ещё думал, вот если мир цветным увижу, тогда, может, и не захочется больше... Федьк, а тебя чё вчера-то не было? Фред взял Дмитрича под руку, чтоб тому было легче идти. Дмитрич вонял неухоженным дядькой, но это ничего, от фредовского бати несло куда хуже, он ведь по помойкам гулял. — Отдохнуть хотел, — сказал Фред. Что уволиться хочет, говорить не стал. Дмитрич и так раскудахтался, мол, слабая пошла молодёжь, лелеет себя, а на благо родины трудиться надо со всех сил... Потом Дмитрич увидел Виталика из крематория и стал спрашивать у него насчёт лишней сигаретки. А Фред пошёл дальше. Он шагал сегодня легко и быстро, аж на проходной дядька спросил, чё такой бодренький. Фред не сдержался, сказал громко и весело: — Увольняться буду! Хорошо было на душе. Он только теперь, с кадуцейским жучком, понял, как сильно его угнетала эта возня с камнями. Да, стабильный заработок, да, стаж, гарантия пенсии где-то на горизонте, да, на первый взгляд вроде бы совсем не тяжело физически, но... Он сунул руки в карманы и пошёл мимо пыльных заводских корпусов, обгоняя сонный народ. Ползут унылые, ну просто зомбаки. А ему нужно дальше, дальше, мимо всех цехов, мимо труб, мимо тёмных пропастей шахтных стволов, мимо тяжко вздыхающих самосвалов — к светленькому трёхэтажному зданию, где сидело начальство и решались всякие формальности. Он прошёл под окнами своего родного цеха сортировки. Оттуда долетал знакомый металлический дребезг: камни ссыпались по лентам, стучали друг о друга, и в этом звуке было что-то зубодробительное, от чего у Фреда часто виски сжимало и хотелось включить музыку в жучке, чтоб только не слышать грохота камней, но его прошлый жучок был недостаточно хорош, чтоб заглушить такой шум... Ещё услышал сейчас голос Дмитрича и кого-то из тёток, но слов не разобрал. Из цеха утилизации тянуло тяжким смрадом, сразу слёзы полезли, нос захотелось прикрыть. Кто-то там кашлял так, будто вот щас сдохнет. Шахтёры, все какие-то согбенные, уже спускались в шахты, визжали толстые цепи подъёмников... Самосвалы везли к сортировке камень, добытый накануне. Из-под огромных колёс раздувалась пыль. Нихера себе, думал Фред. Проработал здесь больше года, а впервые вот так вот осмотрелся. Блин, ну есть во всём этом свой вайб. Своё какое-то даже величие... Завод как ненасытное чудище, чёрные пропасти проклятых сокровищ... Вчера вечером по жучку Фред спросил у Андрея, мол, не знаешь, зачем вообще Аллочка устроила меня на завод? Она говорила, что цех сортировки — меньшее из зол, типа, там ничего тяжёлого, сидишь да раскладываешь камушки по контейнерам... Но разве она не знала, что вот эти камушки, пока бесконечно проходят через руки сортировщиков, отравляют их, и что сам воздух здесь отравлен испарениями порфирия? Ну не могла она не знать, что «чёрный камень», которого здесь многие тонны — это порфирий, который в нужной дозировке в составе элитных нейрочипов помогает увидеть мир в цвете, но в чёрных землях и особенно тут на производстве, этот камень только здоровье портит, и настроение, и всю жизнь... Не могла ж Аллочка этого не знать, ну? Какая-то у неё была задумка, когда она сюда запихнула вроде как любимого крестника? Андрей, казалось, готов был обнажить перед Фредом всю подноготную проекта. Это было приятно, хоть Фред и подозревал, что на самом деле большая часть инфы всё-таки остаётся недоступной... Ну, в любом случае, насчёт Аллочки и завода Андрей по жучку много рассказал. — Да, Фёдор, задумка была. Аллочка часто говорила... да и я сам об этом много слышал, читал... что с заводов вроде вашего никто не увольняется по собственному желанию. Дело в том, что работа с порфирием как бы подавляет волю человека, ему не приходит сама мысль о том, что можно бы и уволиться, и чем дольше он работает, тем меньше шансов, что он захочет что-то менять. Даже если осознаёт, что ему здесь реально плохо. И раз ты захотел уволиться, значит, кадуцейский жучок способен сломать и этот мощнейший барьер... Для нас было важно это проверить. Аллочка давно выбрала тебя для участия в проекте. Она почти не сомневалась, что всё будет как надо, ну и была готова рискнуть. — Устроила меня на работу, чтобы я уволился, ну ясно... Вот так они поговорили вчера вечером. А теперь Фред прошёл по какому-то мостику из досочки и наконец оказался перед зданием, где сидело начальство. Он себя ощущал сейчас немного бунтарём, борцом с системой. И это было приятно. Будто раньше, ну, последние пару лет, кровь внутри него текла еле-еле, как воды Жемчужины, будто она была слишком густая и подостывшая, а теперь разогналась и разогрелась, так что снова можно было почувствовать себя живым.