hellish lullaby
7 июля 2025 г., 04:52
С момента похорон прошла неделя.
Неделя, в течение которой Кёнсу хотелось исчезнуть. Не потому что было особенно больно или страшно — а потому что каждый взгляд цеплялся за него одинаково: с осторожностью. С сочувствием. С жалостью.
Словно он — не человек, а тень события, которое и так засасывало его в чёрную воронку.
Учителя не спрашивали — и вздрагивали, когда он сам тянул руку.
Чимин стал тише, будто не знал, как подступиться, чтобы не «триггернуть». Просто молчал, «давая время».
Господин Ким не спрашивал «как дела», но продолжал помогать с документами, присылал что-то по делу и каждый вечер уточнял: поел ли он.
Единственный, кто действительно не изменился, — Чонгук.
В первый день, когда Кёнсу вернулся в смену, тот сказал:
— Я не буду утирать тебе сопли. Я подставлю стакан и буду их собирать. А потом отдам какому-нибудь мудацкому клиенту. Давай. Питчер в руки — и взбивай молочко.
Всё. Чётко и по делу, без сантиментов.
Хотя и он стал чуть осторожнее.
В помещении пахло карамелью и кофе, но Кёнсу чувствовал только раздражение.
Он стоял у стойки, держа питчер под паром, слушая, как молоко свистит, будто хочет сорваться с места.
Руки работали автоматически. Дозировка, пролив, взбивание — всё как по накатанной. Мозг — где-то в другом месте. Где тише. Где никого.
— Ты третий стакан подряд забыл подписать, — напомнил Чонгук, прислонившись к холодильнику. — Или ты решил устроить лотерею: кому какой латте — тому и судьба на понос? — Кёнсу не ответил. Просто взял маркер, подписал чашку и вернулся к шату. Движения были чёткие, но без души. Как будто он не в теле. — Тебя бы в рекламный ролик, — продолжал Чонгук, проверяя температуру витрины. — Социальный. Типа: "последствия эмоционального выгорания". Хотя… — он смерил Кёнсу взглядом, — с таким лицом даже дьявол душу не купит. Заберёт бесплатно. В коллекцию падших.
Кёнсу хмыкнул. Едва заметно. Даже не улыбка — просто рефлекс.
— Ты закончил? — спросил он, не поднимая глаз.
— Даю тебе фору, — пожал плечами Чонгук. — Сделаю паузу, чтобы ты не швырнул в меня питчером. — Он вернулся за кассу, принял заказ, закинул чек на ленту. Работали слаженно — как всегда, только без привычных подколов. Без музыки. Без фона. Через пару минут, когда поток клиентов схлынул, Чонгук снова подался в сторону: — Не хочешь на выходных в зал? Пару подходов — и боль в мышцах перекроет всё остальное. — Он подошёл ближе, мягко упёрся локтем ему в плечо: — Ну давай, хён… Когда мы были в зале последний раз? Месяц назад?
Кёнсу не ответил сразу. Только чуть дёрнул плечом — будто хотел сбросить руку, но передумал.
— Я после похорон даже не разминался, — буркнул он. — С лестницы еле спускаюсь. Какой, к чёрту, зал.
— Тем более надо. Пока не начал вставать и кряхтеть, — Чонгук хлопнул его по животу тыльной стороной ладони. — Если тебе в душе полтинник, то хотя бы тело двадцатилетнего сохрани. Ему еще.... — он измерил его взглядом с ног до головы, словно перебирал в голове верианты продолжения, после чего мягко, с улыбкой добавил: — работать, хён.
Ра-бо-тать.
В дверях зазвенел колокольчик.
Кёнсу даже не обернулся. Он был сосредоточен на взбивании, и то — только в пределах механической точности. Но Чонгук замер, косо взглянул в зал и медленно отступил к витрине.
— У тебя гости, — бросил он через плечо. — Или карма пришла выпить айс-американо.
Кёнсу поднял взгляд.
В зале стояла Джису. Уже без официального траура: светло-голубая футболка-поло в полоску, джинсовый комбинезон, белые кеды и волосы собраны в два полу-пучка. На плече — холщовая сумка, в руке — бумажный пакетик, наверное, со сладким.
Она подошла к стойке и мягко кивнула:
— Привет. Я — как обещала.
— Ты вовремя, — отозвался Кёнсу. — Я как раз был на грани убить Чонгука.
— О, — Джису склонила голову, — а я принесла сладкое. Но думаю, в случае убийства оно бы тоже пригодилось. Как взятка при допросе.
— Ты не съела его по дороге? — прищурился Чонгук. — Я удивлён.
— Я не голодная. И вообще… — она посмотрела на него сверху вниз, — я стала ответственней.
— Не верю, — он скрестил руки. — По крайней мере если речь о сладостях.
— Доверие — это привилегия, не обязанность, — парировала Джису. — И если ты сейчас не замолчишь, я заберу печенье и съем всё у вас на глазах.
— Угроза? Мне нравится. Но я пойду. Не флиртуйте тут. А то я пожалуюсь Сокджину за подкаты к клиентам на рабочем месте.
Кёнсу не вмешивался. Но заметил, как Джису чуть дернулась в улыбке — будто на секунду вспомнила что-то своё. Не из прошлого. Из междустрочья.
— Ай-яй-яй, — наигранно зацокала она, — мы тебя шестеркой не воспитывали. — она снова перевела взгляд на Кёнсу, — Мне капучино с карамельным сиропом. Средний. На вынос.
— Половина сиропа, не слишком горячее, пену потолще? — уточнил Кёнсу, уже доставая питчер.
— А ты, прям как мой бывший, всё помнишь, — хмыкнула Джису и потянулась на носках, чтобы заглянуть через стойку. — Хотя, ты, наверное, и температуру кипячения воды для лапши запоминаешь, если тебе кто-то близок.
— Возможно, — спокойно ответил он. — а может я просто не люблю переспрашивать.
— Романтика уровня «бариста-интроверт с ПТСР», — буркнул Чонгук, вытаскивая трубочку и салфетки. — Всякий раз, как слышу ваши разговоры, понимаю, почему я всё ещё один.
— Потому что ты орёшь на всех и слишком любишь драмы? — подбросила Джису.
— Потому что я охуенный, — серьёзно поправил он, — и люди боятся не справиться с уровнем.
Они оба фыркнули одновременно.
— Если у тебя появится девчонка, я лично куплю ей кофе. В качестве моральной компенсации, — произнесла Джису с ухмылкой.
— Если у него появится девчонка, я докину ей эклер за свой счёт, — подхватил Кёнсу.
— Один? — прищурилась Джису.
— Начнём с одного. Если выдержит неделю — добавлю брауни.
Она рассмеялась и взяла стакан с капучино, подхватив пакетик со сладким.
— Я, может, как-то ещё заскочу… не одна, — добавила Джису. Чонгук присвистнул.
— У мамочки появился хахаль? — усмехнулся он, облокачиваясь с интересом на стойку. Кёнсу вскинул бровями.
— Я предпочитаю называть его Масик, — с тем же укором в голосе и блеском в глазах ответила она. — Хотя, он этого терпеть не может.
Она подмигнула, достала из кармана наличку, протянула купюру Кёнсу:
— За кофе. И за моральный ущерб от общения с ним, — кивнула в сторону Чонгука.
— Без сдачи? — уточнил он, бросив взгляд на кассу.
— Ага. А печенье — вам. Там внутри пару штук с миндалём и одни странные. Я их не ела, клянусь, — она театрально подняла руку. — Можете затестить на ком-нибудь из завсегдатаев. Или на нём, — снова кивок на Чонгука.
— Как раз сегодня не хватало лакмусовой бумажки, — буркнул он, подхватывая пакет и, приоткрыв, заглянул внутрь. — Хм. Есть шанс, что выживем.
— Это выживание и называется дружбой, — усмехнулась Джису. — Особенно если никто не отравится.
Она послала обоим по воздушному поцелую и развернулась к двери. Кеды зашлёпали по полу — легко, уверенно. Как будто тень с плеч слетела.
Колокольчик звякнул снова.
— Масик, блин, — пробормотал Кёнсу, закидывая полотенце на плечо.
— Ревнуешь? — складывая руки на груди, спросил Чонгук. До лишь фыркнул.
— Скорее, просто всё стало на свои места, — пожал он плечами. — Меня «масиком» сложно было назвать. Уверен, этот тип старше. И с какого-нибудь козырного факультета.
— Или с абонементом в дорогой спортзал, — кивнул Чонгук. — С битой — в багажнике. На всякий случай.
— У нас разное представление о "масиках", да? — поднося к губам стакан с уже холодным эспрессо, который стоял с начала смены, спросил Кёнсу, делая глоток.
— Ну, мой — это тот, кто разогревает мышцы перед тем, как трахать. Твоя очередь? — Кёнсу едва не выплюнул кофе. То ли от вкуса, то ли от фразы, которая сопровождала процесс дегустации. Он моргнул пару раз, внимательно смотря на Чонгука, словно перед ним неопознанный объект из экспериментов зоны пятьдесят один. — Ты в порядке? — уточнил Чонгук, медленно, будто серьёзно.
— Я просто пытаюсь понять, — осторожно начал Кёнсу, отставляя стакан, — в каком именно моменте нашей смены ты решил, что вот сейчас идеальный момент для таких вбросов?
— Когда ты взял этот стакан. Холодный эспрессо без сахара надо было подсластить шоковой терапией. Для баланса.
Кёнсу тяжело вздохнул, но с горечью для себя должен был признать: Чонгук имел удивительную способность отвлекать, и вероятно поэтому Кёнсу и доживал до конца смен.
****
В прихожей — темно. За неделю Кёнсу почти привык возвращаться в тишину. Квартира — как будто чужая, но уже со своими ритуалами: скинуть кеды, бросить ключи, не включать свет. Юридические бумажки — всё ещё стопкой на столе. Он каждый день думал: «Надо бы». Разобраться с наследством. С налогами. С тем, кому теперь переходят счета. Но всегда оказывалось что-то важнее. Или просто сил не было. Он идёт на кухню. Куртка — на стул, рюкзак — под ноги. Ставит воду на плиту. Лапша — единственный ужин, на который хватает мотивации. Механично. Без мыслей. Просто чтобы было. Он прислонился к краю стола и только закрыл глаза — как в дверь позвонили. Он не шевелился. Секунда. Две. Потом — вздох, медленный шаг и поворот замка. На пороге — Чимин. В руках пластиковый пакет из ближайшего супермаркета. — Я… подумал, ты, наверное, ничего не ел, — сказал он с порога, как будто оправдывался. Кёнсу ничего не сказал. Просто отступил вглубь и жестом пригласил войти. — Папа попросил передать тебе какие-то документы. — Он полез в рюкзак, доставая файл с бумагами. — Но если бы не документы, я бы всё равно зашёл. Может, ещё раньше, — пробормотал Чимин. — Но не знал, будет ли… норм. — Сейчас норм? — спокойно спросил Кёнсу, забирая файл. — Ты пролайкал мои тиктоки, которые я скидывал ещё неделю назад. Для меня это всегда знак: «открыт к коммуникации», — произнёс он, стягивая рюкзак с плеча. — Не то чтобы без лайков я бы не пришёл, просто... ты сам говоришь мало, и в своих мыслях. И я грузить не хотел. Тебе и так за неделю рож жалобных предостаточно. Кёнсу кивнул. Положил файл на холодильник, будто до него ещё дойдёт. Когда-нибудь. — Я просто не хотел, чтобы ты чувствовал, что должен, — тихо сказал он, проходя мимо Чимина обратно к плите. — Никто никому ничего не должен. Даже если кто-то умер. Чимин подошёл ближе, поставил пакет на стол. Пахло бульгоги и дешёвой газировкой. Контейнеры были из тех, что греются в микроволновке — супермаркетовские, не ресторанные. Но пахли почти правдоподобно. — Не думай, что я пришёл «по обязанности», — он сел на табурет и выдохнул. — Я пришёл потому что... ну, блин, ты же мой Кёнсу. Не придёшь — как будто сам себя предал. — Звучит как начало письма в армию, — фыркнул Кёнсу, открывая банку с кимчи. — Серьёзно, — пожал плечами Чимин. — Я скучал. Даже по тому, как ты иногда душнишь. Особенно на контрасте с Юнги. Твоё душнильство какое-то родное. Привычное. Как нравоучения предков. Кёнсу чуть заметно улыбнулся. Он всё ещё был уставшим. Всё ещё — не в себе. Но что-то в голосе Чимина начало возвращать его обратно. — Он снова задвинул лекцию про фрейдизм в танце? — уточнил он, доставая миски из шкафа. — Сказал, что я «контролирую мышечную память, но не прорабатываю родовую». А потом уточнил, не подавлял ли я в детстве импульс к доминированию. — А ты? — Сказал, что я его так передоминирую, что он охуеет. Он поржал. Дебила кусок, — нарочито надувшись, проговорил Чимин и потянулся за одним из контейнеров. Кёнсу прыснул в сгиб локтя, держа в руках палочки. — У ты бозе, — отозвался он с улыбкой. — Он, наверное, просто видит тебя как ту мемную пикчу, где хомяк с ножом. — И ты туда же, да? — буркнул Чимин, распечатывая контейнер с бульгоги. — Я, между прочим, только с виду мягкий и пушистый. Ты просто не видел меня на сцене. Там я машина. — Квадрацикл для детей? — Ты сегодня на токсичном вайбе, да? — По-другому ты не расслабляешься. — Ага. Особенно когда Юнги задвигает лекции про подавленные эмоции. Он говорил, что можно замещать, но не подавлять. Типа если хочешь поплакать, но не можешь себе позволить — порежь лук. Слезы подступят сами, а там уже сам с ними разбирайся. Кёнсу молчал. Пару секунд крутил палочки в пальцах, потом заговорил: — Чонгук предложил сходить с ним в зал. Может, и правда пойти. Поколотить грушу. — Это уже вымещение агрессии, — ткнув палочками в воздухе, отозвался Чимин. — Но если тебе это правда снимет стресс, то почему нет? Только, пожалуйста, не перепутай грушу с младшим стажёром. — Иногда, знаешь, кулаки сами чешутся, — откидываясь на спинку стула, произнес Кёнсу, — он рассказал Джису о похоронах. — Джису приходила на церемонию? — Недолго. И сегодня забегала в кофейню, — он посмотрел на газировку, затем на Чимина. — Принесла сладости, побуллила Чонгука, заказала свой карамельный капуч, пофлиртовала по инерции. И, кстати, сказала, что у неё кто-то появился. — А... а ты как вообще? — А что я? — отозвался Кёнсу. — Если он её не обижает и она с ним счастлива — я.... рад, наверно. Ей нужен кто-то, кто будет о ней заботиться. Кто возьмёт на себя ответственность. А мне она была... мамочкой. — Он закинул мясо в рот, нахмурился — будто вкус не совпал с ожиданием — и стал медленно жевать. — Ну, было нам весело, — продолжил он, глядя в тарелку. — Были на одной волне. Но как только стали встречаться, у неё и у меня появилось ощущение, что что-то не то. Я "не достаточно", а она "слишком старается". И вот тогда — всё пошло под откос. Да и...я не был готов к ответственности, наверно. — А ты любить не пробовал? Говорят, когда любишь, там уже пофиг на ответственность и роли. Чисто чилл с общими тараканами в голове и на кухне. — Выходит, у нас с тобой чистая и искренняя любовь? — Нет, мы терпим друг друга по долгу службы, как старые супруги, — он обернулся через плечо, указывая на пустое место возле дивана. — Там разве не было кресла? Кёнсу сжал палочки чуть крепче. Выдохнул. Долго и шумно. Как будто выдохом пытался остановить мысль. — На нём дед... ну, сам понимаешь, — тихо сказал он. Чимин кивнул. Без слов. — Много всего осталось, — продолжил Кёнсу после паузы. — Вроде и не нужно, а выкинуть — не получается. Удочки. Снасти. Прикормка. Его рубашки. В шкафу до сих пор висят. Он не драматизировал. Просто констатировал — как факт. Но в голосе что-то глухо звенело. Пустота. Или, наоборот, слишком много памяти в одном углу комнаты. — И ты всё это так и оставишь? — Что-то спрячу в кладовку, — пожал плечами Кёнсу. — Что-то, возможно, выставлю на продажу. Он замолчал, потом чуть тише добавил: — А остальное... пусть повисит. Пока не станет легче. — Главное, не начинай носить. Он у тебя любил всё в клеточку, а рубашки в клеточку носят либо деды, либо миллениалы, либо хипстеры. А учитывая, что на тебя они большие — ты будешь чем-то между хипстером и бомжом. Кёнсу фыркнул, не обижаясь: — Ещё скажи, что в этой категории я ближе ко второму. — Ну... — Чимин прищурился. — Если завтра выйдешь в дедовской фланели и трекинговых сандалиях — давай просто скажем, что это у тебя этап принятия. — Лучше бы у меня был этап смены гардероба. — Как вариант, можем сходить развеяться в торговый центр. Побалуешь себя обновками. Без дедовского ворчания "Восемдесят тысяч вон за тряпку? Это же синтетика! Надо носить хэбешечку, чтобы кожа дышала!". Кёнсу кивнул — с той полуулыбкой, что появляется, когда идея кажется и бестолковой, и нужной одновременно. — Мне бы как раз пару футболок новых глянуть, — задумчиво пробормотал Кёнсу, словно всерьез рассматривая идею. — Значит, на выходных я занимаюсь программой твоей моральной реабилитации: ходим по магазинам, я угощаю тебя бабл-ти, а вечером... — он выдержал паузу, ловя на себе прищур Кёнсу, — мы идём в клуб. Юнги всё организует. Помнишь, я говорил, что он может организовать проход если нас за возраст прижмут? Кёнсу посмотрел на него с лёгким недоверием — как на человека, который только что предложил лечить простуду прыжком с тарзанки. — А твои мама с папой не против будут? Ну, насчёт клуба. — Мама... уехала к бабушке в Ульсан. Не знаю на сколько. А папа… — Чимин пожал плечами. — Папа — это не мама. Если скажу, что "я с Кёнсу" — дальше в детали лезть не станет. А я ж по факту не спиздю, да? Кёнсу рассмеялся. Усталость всё ещё висела на плечах, но внутри впервые за долгое время стало чуть легче. Как будто кто-то проветрил. — Это твоя новая стратегия? Использовать моё имя как щит? — Не щит. Прикрытие. — Чимин подмигнул. — Ты у меня как патронаж. Упомянул — и сразу аура ответственности и стабильности. — Если я “аура стабильности”, то клуб с Юнги — гениальное развитие темы. — Вот поэтому ты и нужен. Чтобы балансировать систему. Кёнсу нахмурился, глядя на палочки в руках. — Суджон-нуна уехала к своим? — Угу. Вчера. Поездом. С кучей сумок и контейнеров. — Он замолчал на секунду, потом добавил: — Папа сказал, что ему нужно "подышать одним кислородом". А она — что не хочет мешать. Вышло как будто оба сбежали, но в разные стороны. Кёнсу кивнул. Медленно. — Расстояние — это не побег, — тихо сказал он. — Иногда… это просто проверка. Чимин не ответил. Только кивнул в ответ, как будто про себя.*****
На выходных, как и обещал, Чимин устроил «программу моральной реабилитации». Сначала — торговый центр: полтора часа брождения между вешалками, пара футболок в пакете, спор о фасоне и цвете, бабл-ти со вкусом юдзу и личи. Потом — съеденный на ходу тост, спонтанная фотка в примерочной, и Кёнсу поймал себя на мысли, что день пролетел, будто его не было. Без пустоты. Без прокручивания в голове бумажек, шкафов, дел. А вечером... — Он нас впишет, не ссы, — сказал Чимин, когда они вылезли из такси у входа в клуб. — С Юнги все бары Сеула на "ты". Чуть не официальное лицо техно-культуры. Чимин откинул с лица пряди, которые, сколько бы не укладывал, все равно спадали на лоб. На нём был светлый лонгслив, обтягивающий тело, и свободные джинсы с потертостями. Он не одевался вызывающе — знал, что если напялит пайетки, господин Ким точно что-нибудь ляпнет. Так что держался золотой середины: не скучно, но и не в лоб. Кёнсу шёл рядом в красной футболке с какой-то надписью, которую Чимин подобрал ему для вечера. Джинсы сидели чуть свободнее, чем обычно — единственный компромисс между удобством и тем, чтобы не выглядеть «как дед». Волосы слегка растрепаны, будто прическа — это последнее, что его волновало, а от шеи тянулся лёгкий аромат — тестер из торгового центра, которым Чимин обрызгал его в примерочной. Он не выветрился, и Кёнсу оставалось только смириться. — Ты сказал ему, что с нами Чонгук будет? — Сказал. Хотя до сих пор не понимаю, зачем ты ему предложил. — Я не предлагал. Я проиграл. В споре. — В каком? — Кто быстрее пробьёт чек в кофейне, если всё сделать вручную, без сканера. — пробормотал Кёнсу, доставая телефон и проверяя время. — А ты, гений, впрягся? Кёнсу кивнул с выражением обречённости, сунув телефон обратно в задний карман. — У него пальцы как у дьявола. Пока я считал сумму — он уже давал гостю сдачу. Ставкой было то, что если он выиграет, то идет с нами. Все честно. — пожал он плечами. — Чонгук, наверно, единственный кто умеет брать тебя на слабо. — Он делает это с каким-то... — Кёнсу легко махнул рукой, словно ловя в воздухе подходящую формулировку, — фирменным почерком. Следом за ними подтянулся Чонгук. Кёнсу смотрел на него не столько с удивлением, сколько с попыткой совместить два образа: бариста с молочной пеной на рукаве и парень в обтягивающей чёрной футболке. На руке виднелось тату, волосы уложены но с легкой небрежностью, на ремне висела цепь, а в движениях была присущая ему уверенная расслабленность. — Ты что, кастинг на айдола прошёл? — Или кто ты, и что ты сделал с баристой в оверсайзе. — подхватил Ким. — Я просто причесался, — пожал плечами Чонгук. — А футболка — единственная без пятен. Ну, почти. — Почти? — переспросил Чимин, с подозрением оглядывая ткань. — Тут была капля сиропа. Лизнул. Теперь следов нет. — Он расплылся в наглой ухмылке, будто это и был его главный лайфхак выживания. — Господи, ты реально пёс из приюта, — выдохнул Кёнсу, качая головой. — Не пёс. Я — независимый кот с высоким уровнем похуизма, но поддающийся дрессировке, — Чонгук сделал театральный поклон, словно представился перед господами в новом амплуа. — Ты звучишь как приманка для дяди в кожанке, — скептично отозвался Кёнсу, складывая руки на груди. — Я старался, — нагло улыбнулся Чонгук, словно это и была его цель. Когда в стороне послышался рёв мотоцикла, троица переглянулась. — А вот и наша контра против фейс-контроля, — усмехнулся Кёнсу, смотря как Юнги припарковывает байк.****
Музыка в клубе бьёт в грудную клетку, будто пытается настроить ритм сердца под себя. Свет — как фрагментированный сон: то фиолетово-синий, то багрово-жёлтый, то снова чёрный. Кёнсу стоит у стенки с пластиковым стаканом воды. Потеет затылок. Мышцы напряжены, будто в спортзале, а не на танцполе. Он уже пожалел, что пришёл. Но уйти — не может. Пока. — Ты как будто сторож на школьной дискотеке, — раздался голос сбоку. Чонгук. Чистый, почти трезвый. Рядом с ним — полупустой стакан с чем-то лимонным и водочным. — Просто держу себя в рамках. Мне, наверно, потом Чимина домой тащить, — отозвался Кёнсу, не отрывая взгляда. На танцполе — Чимин и Юнги. Касаются лбами. Юнги гладит его шею. Танцуют так, будто музыка — это они. Как будто забыли, что есть люди. Как будто им вообще плевать. — Мы сейчас смотрим на что-то запрещённое? — негромко спросил он. — Пока нет, — Чонгук наклонился ближе, чтобы перекричать басы. Чимин в этот момент притянул Юнги за майку и поцеловал. Долго, неторопливо. Почти жадно. — А вот теперь почти, — добавил Чонгук с лёгкой ухмылкой. — По телеку такое бы уже зацензурили. —Кёнсу сделал глоток воды, будто запивая эмоции. — Они классно смотрятся, да? — продолжил Чонгук, вроде бы в воздух. — Как будто из клипа. Троя Сивана. Или Холланда. Кёнсу фыркнул: — Ты с каких пор эстетику в сосущихся парнях ищешь? После того, как лавандовый раф нюхнул? — Я вообще-то эстет, если ты не заметил. Просто обычно это выражается в любви к красивым кроссовкам и крутым подкастам, а не к... публичным сосаниям под техно. Но, видимо, взрослею. Кёнсу качнул головой, наконец отрываясь от танцпола. Посмотрел на Чонгука: тот был расслаблен, но остро внимателен. В его глазах всегда читалась лёгкая насмешка и что-то похожее на защитный сарказм. Он умел держать дистанцию, даже стоя вплотную. — Как тебе вообще клуб, эстет? — Второй раз в жизни сюда пришёл. Первый был провальным. Один клиент из кофейни пригласил. Он потерял телефон, я — трезвость, честь и достоинство. Блевал полночи в туалете. — Ты младше меня почти на год, а уже жизнь повидал, — усмехнулся Кёнсу. — Не жизнь, а её кривое отражение в унитазе, — пожал плечами Чонгук. — С тех пор выработал философию: тусоваться можно, если знаешь, где выход и кто твой свидетель в случае чего. Я тогда, кстати, постоянника потерял. — А нам с тобой еще работать вместе, — напомнил Кёнсу с ухмылкой. — Тем более. Солидарность бариста. Я твои косяки не вижу — ты не видишь мои. По рукам? Кёнсу усмехнулся уголком губ. Прислонился плечом к стене, чуть наклонив голову к нему: — По рукам. Но коктейль ты мне покупаешь. За молчание. Чонгук прищурился: — А ты, я смотрю, умеешь торговаться. — А с тобой по-другому нельзя. Ты ушлый говнюк. Они замолчали. Чонгук осматривался по сторонам, словно оценивая атмосферу, Кёнсу же пялил в одну точку где-то между Юнги с Чимином, и полом. На танцполе Юнги что-то шептал Чимину на ухо, а тот смеялся, откидываясь назад, будто услышал лучшее за вечер. — Давай, как на работе, но по-взрослому, — выдал Чонгук. — Делать ставки: кто что закажет в баре? Кёнсу повёл бровью: — Учитывая, что мы в клубе, ставки на «американо без сахара» не принимаются? — Неа. Только на градус. Проигравший... повышает свой. Кёнсу осмотрел бар, облокотился спиной к стене. — Вон та девчонка в рубашке с тигром — явно возьмёт что-то кислотное. Зеленоватое, со льдом. Мохито? — Думаю будет либо горящий шот либо коктейль из серии "привычно, но не банально, что-то интересненькое". Маргарита, но с чили? Они понаблюдали, пока бармен не подал девушке стакан с чем-то светло-жёлтым и красной посыпкой по краю. — Ты... — Кёнсу медленно выдохнул. — Шаман грёбаный. — Не. — Чонгук потянулся к своему стакану. — Просто у нас обычно чем ярче гость, тем больше претензии на оригинальность в выборе топпинга для латте. Одна девчуля с голубыми волосами недавно заказала с сиропом бабл-гам и четырьмя стиками сахара. Я одной рукой взбивал молоко, второй гуглил как спасти человека от гиперкликемической комы. Кёнсу усмехнулся, качнув головой. На миг напряжение в груди ослабло, плечи чуть расслабились. Хоть ненадолго, но шум клуба перестал давить так сильно. — Давай по-честному, — сказал Кёнсу, поднимая бровь. — Три попытки. Кто проиграл две из трёх — повышает градус. — Принято, — кивнул Чонгук. — Тогда если проиграешь ты, я авансом закрываю сделку и покупаю тебе коктейль за молчание. — Ты просто хочешь увидеть меня пьяным, да? — Расскусил, — с усмешкой протянул Чон, и снова повернул голову к бару, — Раунд два, — объявил Чонгук, кивнув в сторону парня с лавандовыми волосами. — Вот этот. В жилете, сетке и с кольцом в носу. Кёнсу присмотрелся: тот игрался соломинкой, ловил взгляды, будто в бар пришёл на кастинг. — Он уже выглядит как какая-то голубая лагуна. — Ну почти, — покачал головой Чонгук. — думаю "секс на пляже". Они снова уставились на бар. Бармен протянул пареньку высокий бокал с персиковым оттенком и вишней на палочке. — Секс на пляже, — мрачно констатировал Кёнсу. — Ты реально ведьма. — Просто прокачал скилл клиентоориентированности, — пожал он плечами, — так что, третий раунд или сдаешься? Кёнсу фыркнул и сделал шаг в сторону, будто собирался пройтись вдоль бара. — Не привык отступать, когда на кону репутация и... сомнительный алкоголь, — бросил он через плечо. Чонгук усмехнулся и двинулся следом. Они заняли позиции у стойки, чуть в стороне от основной толпы, но с отличным обзором. — Вон та пара, — Кёнсу кивнул на двоих у самого края стойки. — Девушка с пирсингом в носу и парень в рубашке навыпуск. Думаю, она закажет кричащий коктейль. Цветной, со сливками. Он — что-то крепкое. Виски или шот. — Ммм. — Чонгук щурится. — Ставлю, что наоборот. Она — что-то банальное пиздец типа мартини, чтобы показаться скромнее, а он дайкири или джин-тоник. Чтобы показать что он, вообще-то, не занудный тип, но все равно на классике. Бармен наклонился, принял заказ. Через минуту на стойку легли два бокала: прозрачный с оливкой — к девушке. Высокий, со льдом и лаймом — к парню. — …Мартини и джин-тоник, — глухо констатировал Кёнсу, чуть приподняв бровь. Чонгук усмехнулся, чуть приподняв стакан: — Скилл, брат. Скилл. — Чонгук склонился ближе, — Ну что, хён... похоже, ты всё-таки проиграл. Кёнсу повернул к нему голову. Их лица на миг оказались слишком близко — не по дружески, не по-пьяному, а как-то... почти интимно. В шуме клуба это расстояние стало камерой хранения их тишины. — Я тебя ненавижу, — сказал он. Медленно, с расстановкой. Но уголки губ дрогнули. — Ладно. Тогда... угадай, что заказал бы я? — Такси? — без паузы выдал Чонгук, будто стрелял в яблочко. — Мудак, — буркнул Кёнсу и, усмехнувшись, склонил голову, глядя в бок. Ладонь осталась на стойке — чуть ближе, чем раньше. Чонгук не ответил. Просто чуть наклонился, чтобы подозвать бармена, и краем глаза всё ещё держал Кёнсу в поле зрения.*****
Бит бил прямо в грудную клетку. Через кожу, через дыхание, через щеки. Кёнсу уже не стоял у стены — он был в середине танцпола, дышал горячим воздухом, пахнущим алкоголем, духами и чем-то сладко-дешёвым, вроде энергетика с клубникой. Сначала он просто плыл по ритму. Потом — начал двигаться. Чуть смелее, чуть плавнее. Пара коктейлей сделали своё: тело отлипло от ума. Стало проще. Он протискивался сквозь толпу, уворачиваясь от локтей и плеч. Где-то справа кричал Чимин, визжал от смеха. Юнги держал его за талию, не вмешивался, но не выпускал — сдерживал, как поводок. Кёнсу пошёл дальше. Ритм гипнотизировал. Звук был не музыкой — он был стихией. Чонгук вынырнул внезапно — будто из клубного дыма. Выхватил Кёнсу за запястье и резко притянул к себе. — Ты думал, что я уже потерялся? — почти кричал он, лицо рядом, дыхание влажное от смеха и алкоголя. — Тебя захочешь — не потеряешь, — отозвался Кёнсу, глядя в его лицо сквозь синие вспышки. — Хорош нудеть, давай танцуй! — Чонгук покачнул его за плечо. — Ты слишком выделяешься. На тебя тут всем пофиг! Кёнсу оглянулся. И правда. Все были заняты: танцевали, тёрлись, целовались, пили, ржали. Никому до него не было дела. Он снова посмотрел на Чонгука. Тот свободно покачивался, подпрыгивал под биты техно, будто работал от блютуза диджей-пульта. Кёнсу смотрел на него, невольно начиная двигаться. Скорее не под бит, а под энергетику, что исходила от атмосферы. Кто-то из толпы задел его, но он даже не обратил внимания. — Отлично! — крикнул Чонгук. — Но тебе бы ещё один коктейль! — Ты хочешь, чтобы я встретил своё утро без трусов где-то под итевонскими блядушниками? — Кёнсу подхватывал ритм всё сильнее. — Контроль твоих трусов я беру на себя! — прокричал он, склоняясь ближе, и оттянул пальцами его пояс. — Если ты не в стрингах, тебе беспокоиться не о чем! Кёнсу фыркнул, но не отстранился. Пальцы Чонгука всё ещё держались за пояс — не сильно, не грубо, но ощущались даже сквозь музыку. — Хочешь убедиться, что я не в стрингах? — произнёс Кёнсу, подавшись к его уху. Чонгук засмеялся, опуская голову: — Хотел убедиться, что ты скучный. Однотонные боксёры? — Я гостей не жду, как бы, — Кёнсу подался ещё ближе, невольно положив руку ему на талию. — Они синие, кстати. Такой же будет твоя жопа на работе, если начнёшь опять проверять, но уже при клиентах. Чонгук рассмеялся — коротко, в голос, будто Кёнсу попал точно в цель. — Сокджин сколько раз говорил! Клиенты — у проституток! Они оба смеялись. Настояще, с надрывом, через шум, сквозь свет. Кёнсу не убрал руку. Подбородком коснулся его плеча, тот положил руки ему на плечи. И вдруг — как будто это было самым логичным на свете — их лбы соприкоснулись. Не специально. Просто тела качнулись в ритме одновременно. И между смехом, вспышками света, грохотом колонок и воздухом, набитым чужими телами, всё это казалось естественным. Будто каждое следующее действие объяснялось бы тем, что клубный бес попутал. Лбы соприкасались. Дыхание — смешивалось. Губы — близко. Слишком близко. И вдруг — не в такт музыке, а в такт какому-то внутреннему импульсу — Чонгук подался вперёд. Губы не встретились. Почти. Он коснулся носом его щеки. Повернул голову. Кёнсу не отступил. Он просто… принял это. Этот момент длился. Губы скользнули вдоль скулы. Тепло. Мягко. Не пошло. Не дерзко. Это не был поцелуй, но если бы ещё на полсантиметра — был бы. Чонгук захихикал, почти пьяно, прямо ему в щёку: — Будь у тебя в руках сейчас холдер, ты бы отправил меня в нокаут! — Нокаут? — Кёнсу повернулся, скользнул взглядом по его губам. — Если бы у меня был холдер, я бы забил тебя им до смерти. Чонгук засмеялся, приглушённо, головой к нему в плечо. — Вот и знал, — протянул он. — Всё-таки ты агрессивный топ. Такие самые страшные. — А ты — ушлый провокатор, — отозвался Кёнсу, проводя пальцами по его плечу. Словно машинально. Будто не задумался, прежде чем коснуться. Чонгук не сдвинулся. Только дёрнулся бровью, как от тока — едва заметно. Потом, с той же полуулыбкой, чуть отстранился и стал двигаться энергичнее: — Тогда я провоцирую тебя не быть занудой! — почти с вызовом. Взял его за локоть и потянул. — Давай, хён! Музыка сменилась слишком плавно, чтобы заметить переход. Через мгновение оба уже смеялись и отрывались на полную, смешиваясь с толпой. Он не думал. Тело двигалось само. В ритме. В жаре. В запахах. В какофонии. Только когда Чонгук повернулся к нему спиной, прижавшись к груди, а рука Кёнсу скользнула по животу, взгляд зацепился за шею, плечо, его руку на своём запястье — и в тот момент Кёнсу понял, что зря. Потому что сейчас, под алкоголем и раскумаром под техно, ему казалось нормальным пойти дальше. Он не отпускал его. Но подвис. Потому что мысли в голове сменялись как биты: «А что, если прикусить серёжку на ухе?» «А что, если прижать ближе?» «А если…» — Блядь, — выдохнул он сквозь зубы. Почти не в ухо — в свет, в музыку, в себя. Чонгук обернулся. Улыбка всё ещё была на месте, но глаза прищурены: — Ты чё застыл, хён? Вспомнил, что в понедельник на смену? Он чуть отступил. Не резко — аккуратно. Как будто почувствовал что-то. Кёнсу повёл плечом, почесал висок, чуть шире раскрыл глаза: — Тошнит. Укачало! — отрезал он хрипло. — Я это… в туалет. Чонгук посмотрел чуть внимательнее — секунда тишины между ударами баса. Но не спросил. Только кивнул. Словно понял что-то своё. Он двинулся к выходу с танцпола. Чуть быстрее, чем нужно. Не бегом — но внутри хотелось. Сквозь жар. Вспышки. Чужие руки. В коридор, где меньше воздуха, но чуть больше себя. Хотя бы на стенках. Влетел в туалет. Резко закрыл дверь. Опёрся на раковину. Плеснул себе в лицо. Снова. Снова. Щёки алые. Шея — вспотевшая. Губы — будто не остыли. Взгляд — незнакомый. В одной из кабинок кто-то блевал. Звук был отвратительно реальным. Но отрезвлял. Он смотрел в отражение и понимал: дело было не в Чонгуке. Дело было в первом, осознанном желании, которое он не испытывал даже в отношениях с Джису. Это — реакция. Честная. Прямая. Телом. На мужчину. Он не думал про того, кто перед ним. Он думал про свои ладони. Про жар чужой кожи. И про то, как непривычно нормально это ощущалось. И как хотелось — больше. Звуки в кабинке прекратились. Всё притихло. Кёнсу выдохнул, снова глядя на себя. Он представил: девушка. Всё то же. Свет. Ритм. Касания. Но внутри не щёлкало. Он провёл мокрой ладонью по лицу и выдохнул: — Пиздец.****
Такси подъехало к дому ближе к двум. Юнги заказал сам, и доверил Чимина Кёнсу как самому ответственному из компании. Чимин уже почти спал, завалившись Кёнсу на плечо. От него пахло потом, алкоголем и чем-то сладким — может, тем сиропом из коктейля, который он так уверенно заказывал. Кёнсу выдохнул и кивнул водителю. Пахло июльской ночью, клокотали сверчки, а район уже освещался фонарями. — Вставай, принцесса, — пробормотал он, подтягивая Чимина под локоть. — Я не пьяный, — хрипло отозвался тот и сразу споткнулся о собственную ногу. — Угу. Тогда сам поднимешься. И сам объяснишь, почему в клубе у тебя был язык Юнги во рту, — буркнул Кёнсу, подхватывая его под вторую руку. — У тебя... нет доказательств. — А у тебя — совести и трезвости, — пробормотал Кёнсу. Они прошли через калитку. Щёлкнул замок — тихо, но в тишине улицы это прозвучало, как выстрел. Узкая дорожка вела через аккуратный передний двор с постриженным кустарником, по бокам — гравий и деревянные ступени. Двухэтажный фасад цвета светлого камня, тёмная черепичная крыша — дом выглядел спокойно и закрыто, как и его хозяева. Окна были закрыты жалюзи, будто он спал вместе с жильцами. Только в кухонном окне теплился свет — рассеянный, тёплый, будто кто-то не догасил лампу. Кёнсу невольно бросил взгляд вверх. Второй этаж, окна с кабинета господина Кима. Свет в углу — не дрожал, не мигал, не исчезал. Значит, господин Ким был там. И, возможно, слышал, как они возвращаются. Рвотный позыв со стороны отвлек Кёнсу от наблюдений. — Давай только не в кусты, а? — выдохнул он, — дотерпи хотя бы до прихожей. С ламината все легче сотрется. — Это...удобр...удобрение. — Так потом Суджон-нуне и объяснишь. Интонацию только запомни. Они дотащились до крыльца. Кёнсу ногой придержал распахивающуюся дверь, вторым плечом — удержал Чимина, который уже почти не шевелил ногами, и тащился как выжатая тряпка. Внутри пахло чисто — каким-то лавандовым моющим, дифузором, что стоял в прихожей, и мужским парфюмом. Свет из кухни резал глаза: неяркий, не основной, чисто включеный у рабочей зоны. — Обувь сними, животина, — прошипел Кёнсу, когда Чимин уже наполовину пронёс грязные кеды через порог. Чимин рухнул на колени и стал ковыряться в шнурках, покачиваясь, как боксёр на восьмом раунде. — Я просто хочу... полежать в прихожей. Пол. Такой... горизонтальный. — Ты из клуба или с философского факультета? — прошипел Кёнсу, наклоняясь, чтобы стянуть с него кроссовки быстрее. Где-то в стороне послышался топот. Господин Ким спускался по лестнице. Кёнсу на мгновение задержал дыхание, словно перед расстрелом. Он не стал говорить вслух "нам походу жопа", но это первое, о чем он подумал. Он появился почти бесшумно: рубашка навыпуск, босиком, без выражения на лице. Остановившись в дверном проеме, он привалился к косяку, сложив руки на груди. Чимин при его виде зашипел и попытался сползти за обувную тумбу. — Я тут...просто ключи уронил, па. Всё под контр...контролем. Кёнсу не успел ничего сказать, но явно слегка растерялся, увидев ухмылку на лице Чонина. — Это ж в какое ты говно, сынок… — он оглянулся вокруг с нарочитой серьезностью, — или тебя снайпер на мушке держит? — Оценка обстановки… — Чимин попытался шевельнуть рукой, но просто махнул в воздух. — Враг... не видим, — он повернулся к Чонину, и добавил тише, почти таинственно, с попыткой поднести указательный палец к губам, — Но подползает... После чего громко икнул. Кёнсу едва сдержал усмешку. — С тобой только в разведку, — Чонин выдохнул и перевёл взгляд на Кёнсу. — Спасибо, что дотащил. Кёнсу кивнул — коротко, почти формально. Словно не знал, куда девать руки и глаза, и по инерции выпрямился. У него не было оправданий, но почему-то внутри всё сжалось от стыда. Будто тот скажет: "Я не думал, что после смерти дедушки ты сразу ворвешься в клуб" — Вы же не станете меня отчитывать? — он провел ладонями по джинсам, будто смахивая невидимую грязь, — Я ему не нянька, если что. — А ты ждал, что отчитаю? — Чонин чуть качнул головой. — Ты его домой привёл, а не обратно в клуб. Чимин, поборов коврик в прихожей, сел прямо на пол и обнял колени. — Я тут... немного побуду. Всё окей. Восстанавливаю хп, — пробормотал он в сторону тумбы, уткнувшись лбом в джинсы. — Может тебе маны принести, догнаться? — сдерживая усмешку спросил Чонин. — Вы сейчас так выглядите, будто ждали этого момента с его рождения. Кёнсу краем глаза уловил, как Чонин чуть опустил взгляд — не на сына, не на Чимина, а, будто бы... на него. Ким, хмыкнув, чуть склонился в его сторону, отвечая почти заговорщически, будто раскрывая тайну: — Так и есть, — тяжело вздохнув, он оттолкнулся от косяка, делая шаг к сыну, — что делать с ним будем? Тут оставим, по-человечески в спальню отнесем, или... — он покосился на Кёнсу, — могу отнести его в гараж. Эффект неожиданности хорошо отрезвляет. — Думаю, Суджон-нуна ваши методы не оценила бы, — сдержанно хмыкнув, отозвался Кёнсу, смотря то на Чонина, то на Чимина, который что-то пьяно бормотал себе под нос. Чонин усмехнулся, подошёл к Чимину и легко хлопнул его по плечу: — Тогда по классике. Как раненого с поля боя. Он наклонился, чтобы поднять сына. Кёнсу сделал шаг назад, чтобы уступить дорогу, и, сам того не заметив, задержал взгляд на его ладонях — крепких, аккуратных, неторопливо уверенных. — Всё, — бросил Чимин, не открывая глаз, — я сдаюсь. Несите меня, взрослые. Только не трясите. — Всё, как ты любишь, — хмыкнул Чонин, поднимая его, и добавляя: — не блевани мне на рубашку. Кёнсу остался внизу. В прихожей было тихо, будто дом снова заснул. Он снял кеды, медленно, без спешки — шаг за шагом вытряхивая из себя остатки клубного шума. В гостиной горел ночник, в кухне — тусклая лампа под шкафом. Всё выглядело так, будто Чонин не ложился, а ждал. И теперь, наверху, наконец выполнил «обязанность» — и сможет просто быть. Кёнсу открыл холодильник. Без мысли. Закрыл. Налил себе воды. Сделал глоток. Остался стоять, опершись ладонями о столешницу, глядя в раковину, как будто она могла ответить, что он здесь делает. Где-то наверху щёлкнула дверь. Через минуту послышались шаги — мягкие, но уверенные. Он не обернулся. Чонин вошёл на кухню в той же рубашке, но уже с расстёгнутыми первыми пуговицами. В руке — стакан воды. Он молча встал рядом, так же опёршись ладонями о край стола. Оба смотрели в одну точку, будто там была истина. Или хотя бы телевизор. — Неплохая у него команда поддержки, — хрипло произнёс он. Кёнсу чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от гранита. — У него нет выбора. Он с восьми лет знает, что если его вытошнит, то получит либо лекцию, либо по лицу. — Как тогда в парке на американских горках? — спросил Чонин, подходя к шкафчикам, и доставая бутылку виски, что стояла в нижней тумбе. Кёнсу заметил, что бутылка уже была полупустой, и молча поджал губы. — Я уверен, он целился намерено, — пробурчал Кёнсу, — в качестве мести за то, что я был прав, что его будет тошнить. Он достал два бокала, поставил на стол. Не глядя на Кёнсу, налил виски. Спокойно, точно, по старой привычке. Без предложений — просто поставил один ближе к нему. — Мне сегодня хватит, — отозвался Кёнсу, но не отодвинул. Только посмотрел на янтарную жидкость, как будто решал, что она о нём скажет. — Я не собираюсь тебя добивать. Градус не понижаем, — мягко сказал Чонин. — это...для баланса вечера. Лучше здесь, чем где-то в подворотне. Кёнсу фыркнул. — Это отсутствие Суджон-нуны так влияет? — спросил Кёнсу, — она бы уже дала вам по рукам, и сказала бы не спаивать меня. Чонин слегка качнул головой. — Она бы, скорее, спросила, почему я всё ещё не на втором бокале. — он взял стакан в руки, поднося к губам, — кстати, почему ты зовешь её Суджон-нуна, а мне постоянно "выкаешь"? Кёнсу чуть дернул уголком губ, будто вопрос был ожидаемым. — Потому что вы не Суджон-нуна, — отозвался он, не поднимая взгляда. Чонин усмехнулся. Беззвучно. Почти себе. — Я заметил. Но всё же. Он сделал глоток, медленный. Поставил стакан обратно, не спеша. — Потому что однажды, когда я назвал её "тётя Суджон", она сделала из этого драму будто я назвал её аджума, и сказала, что она не настолько старая. Поэтому поставила условие: либо она нуна и на "ты" либо она будет называть меня Кённи. — И ты выбрал меньшее зло? — уточнил Чонин, склонив голову. — Я выбрал то, при чём не захочется сбежать из дома. Чонин кивнул. Словно понял, хотя не дал оценки. — А со мной? — он откинулся к столешнице и сжал в пальцах край бокала, не делая нового глотка. — еще немного и стану аджосси? — А как мне вас называть? Хён? Кёнсу выдал это почти лениво, но с подтекстом. Слишком спокойным голосом, чтобы быть действительно нейтральным. Чонин медленно усмехнулся. Губами — не глазами. — Зови как хочешь, только без формальностей. Тебе уже не десять лет, и от тебя пахнет алкоголем и сигаретами. — он поднял стакан на уровень глаз, словно разглядывая жидкость через стекло, — Не думай, что "выканье" ставит границу в восприятии, — добавил Чонин, покосившись на Кёнсу, и опуская стакан, — Ты ведь это понимаешь. Кёнсу молчал. Перевёл взгляд на свой бокал. Всё ещё не тронутый. Янтарь отражал кухонный свет, превращая его в отблеск — как будто там внутри что-то тлело. В этом "Ты ведь понимаешь" не было упрека. Но Кёнсу уловил это тонкое "тебя уже не считают здесь мальчиком, хватит из себя строить". — Простое уважение, — пожал он плечами, — не то чтобы я уважаю Суджон меньше, я уважаю границы. Ей комфортнее на "ты", а вам... не знаю. Мы не обсуждали. — Вот и обсудили, — слегка улыбнулся Чонин, — ты сегодня притащил моего сына в стельку пьяного, и вполне был готов поддержать идею с гаражом. Так что... оставим формальности, — он протянул ему руку, — теперь "хён" и на "ты", идёт? Кёнсу посмотрел на протянутую руку. Молча. Несколько секунд — слишком долго для простого согласия, но недостаточно, чтобы это было отказом. Потом — медленно — он протянул свою. Их ладони сомкнулись: не так, как пожимают руки коллеги, и не так, как друзья. Почти как испытание. Проверка на твердость хвата. — Хён, — повторил Кёнсу, и голос его был спокойный, даже мягкий. — это сложно. "Дядя Чонин" и "господин Ким" это вообще-то привычка. — Фу, плохая, бросай, — в шутку ответил Ким, отпивая виски, смотря куда-то в сторону. Кёнсу задержал взгляд на нём дольше чем следует. Лишь когда кадык дрогнул во время глотка, До шумно вздохнул, поднимая со стола стакан. Он тоже сделал глоток. Маленький, обжигающий. Не ради вкуса — ради равновесия. — Горькое, — прокомментировал он после паузы. — Ну это же не молоко, — отозвался Чонин. — могу льда добавить. Или колы? Или вы у нас сомелье не из капризных? — А вы...ты...всегда такой, или это правда не первый бокал за сегодня? Чонин усмехнулся — беззвучно, с тем ленивым выражением, которое неясно: усталость это или расчет. — Всегда, — отозвался он, опираясь плечом о край шкафа. — Но алкоголь сглаживает углы. И притупляет инстинкт говорить глупости. Почти. Кёнсу прищурился. — По-моему наоборот. — Он встал сбоку от него, и повернувшись, наклонился, лениво облокачиваясь на кухонную столешницу, — А если считать алкоголь фильтром, не заметите как сопьетесь, дядя Чонин. — Уже не дядя, — напомнил Чонин с лёгкой усмешкой. — Ты сам подписался на "хён". — Я пока свыкаюсь. Терпение, господин Ким, — кивнул Кёнсу, поджимая губы, словно поставил того перед неизбежным фактом. Чонин замолчал, делая очередной глоток, снова задумчиво глядя куда-то в сторону. — Ты когда меня увидел, у тебя вид был, будто я вас обоих сейчас расстреляю, — внезапно проговорил Чонин, — я может и изучен на 0,3% как ты говорил, но тоже был в вашем возрасте. Тусовки, алкоголь, другая реальность. Поэтому я не собирался играть в мораль. Скорее...хотел запечатлеть момент, когда мой сын впервые пришел в стельку пьяным. — Мне всё больше кажется, что вы...ты.... относишься к отцовству, как к тамагочи с модами. — Это первые четыре года. Дальше симулятор жизни, и персонаж, пополняющий хп на полу в прихожей, пока мама не видит, а папа включил автономный режим. — Главное, чтобы папа потом не возмущался, если в автономном режиме персонаж действует вразрез с ожиданиями, — поднося стакан к губам, произнес Кёнсу, и покосился на Чонина, — хотя, вам виднее. Ваш симулятор. — Еще одно "вы", и я назову тебя Кённи. — Фу, читер. Чонин фыркнул, поставил стакан и, не глядя, хлопнул Кёнсу по плечу. Ладонь легла уверенно, чуть дольше, чем требовалось по жесту — как будто что-то фиксировала. — Иди уже спать, а то начнёшь объяснять мне интерфейс родительства. — Не обольщайся, я в нём как игрок, а не как программист, — хмыкнул Кёнсу, но не сдвинулся с места. Несколько секунд оба молчали. — А ты остаёшься? — спросил он, не поворачивая головы. — У нас тут вроде как общий тамагочи, — отозвался Чонин, глядя в бок. — Надо иногда заходить в игру, чтобы проверять, живой ли еще. Кёнсу усмехнулся, но беззвучно. Потом шагнул к двери, но, уже на полпути, обернулся через плечо: — Спокойной ночи, хён. Чонин едва заметно кивнул — не сразу, будто взвешивал, как на это реагировать. — Спокойной, Кёнсу. Кёнсу скрылся в коридоре. Его шаги были тихими, но в тишине ночи всё равно отдавались глухо — будто каждая ступень знала, кто по ней идёт. Чонин остался на кухне. Пальцы всё ещё лежали на стакане, но он не пил. Просто смотрел на бокал. Потом — на дверь, через которую ушёл Кёнсу. Угол его губ дрогнул, почти незаметно. — "Хён", значит… — пробормотал он, и в этом было не удивление, не ирония, а что-то, похожее на сдержанное «чёрт». Он потянулся к бутылке — долил себе ровно на глоток. Медленно, точно, без лишнего шума. И выпил. Словно для себя принимая момент сброса этой формальности.****
На кухне пахло кофе и хлебом. Тёплым, жареным, как будто кто-то действительно решил, что суббота — выходной. Кёнсу вышел, потягиваясь, с неприкрытой зевотой, словно тело забылось где-то в ночи. На нём была широкая футболка с принтом старой группы и серые трикотажные шорты — явно из Чиминовой полки с подписью "можешь брать, если пришёл в одних трусах". Он шёл босиком, по пути поморщившись и смяв рукой волосы. Никакой игры — просто обычное утро после слишком насыщенного вечера. Чонин сидел у стола. Чёрная футболка, мягкие брюки — не домашняя форма, а скорее попытка не одеваться совсем. Волосы чуть растрёпаны, лицо в полутени. Он был дома. И выглядел именно так, будто это тот редкий день, когда можно было не притворяться чем-то другим. Они встретились взглядами. И наступила пауза. Не неловкая — длинная. Такая, где оба поняли, что вчера что-то изменилось, но ещё не договорились, как именно. Кёнсу прошёл мимо, открыл шкафчик, достал стакан. Спокойно, как будто тут жил. — Чимин начал стонать, будто его бесы тащат в преисподнюю, — проговорил он, наливая воду. — Я ему компресс положил. Вроде успокоился. Чонин усмехнулся одними губами. Не сразу. — Ну вот, выучит функцию слова "похмелье". Кёнсу отпил, встал у края стола, опираясь бедром о край. Усталость с тела ещё не слезла — движения были чуть вялыми, но в этом была какая-то своя уверенность. Он не прятался. Даже в этой чужой одежде. — Ты спал? — Пытался, — признал Чонин, — но, кажется, ещё не полностью вышел из режима "могу появиться в любой момент и спасти сына от асфальта и позора". — Ну, позор случился, но без асфальта, — Кёнсу фыркнул. — отцовская карма. Мама не спит когда колики, а отец — когда похмелье. — Мама не спит почти всегда, если ребёнок вне зоны контроля, — пробормотал Чонин, словно самому себе, глядя в чашку с кофе. Кёнсу не сразу ответил. Просто стоял, покачиваясь на пятках. Потом тихо выдохнул, словно услышал в этой фразе куда больше, чем было сказано. — Значит, выдохнуть всё равно не получится, да? — сказал он и добавил, чуть тише: — Даже если ребёнок уже не ребёнок. — Даже если ему будет тридцать, он всё ещё наш, — мягко ответил Чонин и, на секунду глянув на Кёнсу, спросил: — А ты как? — Я крепко сплю, — пожал плечами Кёнсу. — Чимина почти не слышал. Пару раз кинул в него подушкой, чтобы не ворчал. Вроде сработало. — А вообще? В плане... ночью я решил не спрашивать, но... справляешься сам? Кёнсу чуть поджал губы. Не то чтобы вопрос застал врасплох, но проглотить его целиком — не получилось. — Как умею, — ответил он после паузы, глядя в окно, — не жалуюсь. Всё никак не заставлю себя пойти по юристам. — У вас через неделю каникулы, так ведь? Время будет. Кёнсу кивнул. Не обещание — просто констатация: да, время будет. А значит, и поводов не отлынивать станет меньше. Он допил воду, поставил стакан в мойку. Не спеша. Будто не знал, нужно ли оставаться или уходить. Чонин наблюдал за ним краем глаза. Не давил, но не отпускал. — Вообще, бесят все, — произнёс Кёнсу, — смотрят будто у меня смертельная болезнь. Я на математике вызвался к доске, так учитель так посмотрела, как будто сейчас скажет: "если тебе нужно поплакать, просто выйди". Одноклассники тоже не дураки, слышат разговоры преподов, косятся. Уже пару раз слышал "он же теперь сирота вообще". — он прислонился поясницей к столешнице, сложив руки на груди, — Чимин тоже осторожничал. У меня дед умер, а не личность. Чонин на секунду отвёл взгляд. Медленно выдохнул. Как будто слышал это не в первый раз — но только сейчас понял, насколько глубоко оно сидит. — Люди не умеют справляться с чужим горем, — сказал он. — Они пытаются компенсировать неловкость чрезмерной заботой. Или жалостью. И та, и другая — бесполезны, если ты просто хочешь, чтобы тебя оставили в покое. Кёнсу чуть усмехнулся. Горько. Но без озлобления. — Мне бы просто хотелось, чтобы меня видели, а не мою историю. Я и так с ней просыпаюсь каждый день. Не обязательно тыкать в неё пальцем. — А если она у тебя на лице написана? Когда ты хмурый, и все знают почему? Кёнсу повёл плечами, будто скидывал с них невидимый груз. — Я не обязан быть весёлым, — сказал он. — Не все ходят по школе с плакатом «у меня всё хорошо». Если кто-то хмурый — это не всегда про трагедию. Иногда это просто утро, которое тяжелее чем обычно и которое повторяется с каждым новым днём. Если напоминать, почему оно такое, лучше не станет. Чонин кивнул. Не сразу. Как будто переваривал. Или — удерживал себя от желания сказать больше, чем нужно. — Ты прав, — спокойно сказал он. — Не обязан. Он поставил чашку на стол, провёл пальцами по ободку, не глядя на неё. — Но всё равно здорово, что ты об этом говоришь. Здесь. А не в кабинете психолога, потому что тебя туда кто-то загнал. Кёнсу дернул уголком рта. Это была не улыбка — скорее признание: подмечено верно. — Был момент, когда один из учителей начал про «программу группы поддержки», предложил сеансы со школьным психологом. Я спросил, будет ли там кофе и печеньки, а он мне сказал: "Я понимаю, сарказм это защита, но нам важно твоё ментальное здоровье". А за кофе и печеньки так и не ответил. — А ты разрешишь кому-то копаться в твоей голове за кофе и печеньки? — Нет, просто предварительная оценка сервиса, — повторил Кёнсу, чуть пожав плечами. Чонин усмехнулся — коротко, но по-настоящему. Отставил чашку в сторону. — Ну, если что, у нас дома пока лучший сервис в округе. Кофе — без очереди, ночлег — без вопросов, и никто не лезет в голову без разрешения. — Да, но душ общий и нет рум-сервиса, — отозвался Кёнсу, — Чимин вообще спит с одной ногой за границей одеяла. Ещё немного — и я его выселю на коврик. И плевать что это его комната вообще. — У нас есть гараж, помнишь? — невозмутимо напомнил Чонин. — Вы, кажется, к нему слишком часто апеллируете. Не раскрывайте привязанность к помещению, может пойти по статье. — Гараж — это состояние ума, — невозмутимо ответил Чонин. — Свобода, изоляция, бетон и запах краски. Всё, что нужно для мужского дзена. — И полусгнившее кресло, — добавил Кёнсу. — Ему явно больше лет, чем мне. — В нём Чимин учился ползать, между прочим. — Это многое объясняет, — пробормотал Кёнсу, сдерживая смешок. Он достал из кармана шорт телефон, открывая мессенджер. Палец задержался над контактом Чонгука, словно он хотел было написать, нормально ли тот добрался, зная, что тот остался в клубе, когда он с Чимином уехал, но того, что парень был онлайн уже было достаточно. "Захочет — сам напишет", — пронеслось у него в голове. Он знал, что Чонгуку все эти жесты были до фени, он знал, что тот может вообще не вернуться в разговоре к вчерашнему вечеру, а тем более через переписку, поэтому просто заблокировал экран. — Есть будешь? — спросил Чонин, вставая и подходя к шкафчикам. — У меня тоже свой тамагочи, — произнес он, пряча телефон обратно в карман, — я выращиваю язву на энергетиках, алкоголе и кофе. Пауза, словно Чонин пытался переварить эту информацию и понять, как её воспринимать. — Гастроэнтерологи тобой бы гордились, — кивнул Чонин, словно подытожив, — Тогда вопрос другой: чем подпитаем твою язву. Чтобы мышцы росли, их нужно шокировать. В твоём случае — нужно шокировать язву чем-то, похожим на полноценный приём пищи. — Угрожаешь скрэмблом? — Кёнсу склонил голову набок. — Или есть вариант хуже? — Кимчи, токпокки, и что-то, что было пибимпапом. Возможно, позавчера. — Моя язва в восторге, — вздохнул Кёнсу. — Но я не из привередливых. Токпокки пойдут.
