Do i wanna know? /Diwk/

Кёнсу остался ночевать у Кимов. Не то чтобы он это планировал, но аргумент Чимина: «Если ты свалишь, отец зажрёт меня вопросами» звучал почти убедительно. Почти — потому что куда убедительнее оказалось нежелание тащиться в одиннадцать вечера домой, где всё последнее время казалось слишком чужим и слишком пустым. Чимин уже дрых без задних ног, обняв подушку и что-то бормоча во сне. Кёнсу лежал на футоне, лицо подсвечивалось экраном телефона. В углу мигало время — 01:28. Спать не хотелось. Хотелось курить. Сигареты кончились, а купить днём он, разумеется, забыл. Когда снизу послышался тихий шорох, Кёнсу нахмурился. Господин Ким тоже не спит, — мелькнуло в голове. Он поджал губы, осторожно поднялся и вышел из комнаты. Спускаясь по лестнице, потёр глаза от слишком яркого света ламп, что горели на кухне. Свернув в гостиную, прошёл в прихожую — и застал Кима там. Чонин стоял у двери, уже обутый. В руке — ключи от машины, которые он машинально перекатывал пальцами. Чёрная футболка немного сползла с плеча, открывая линию ключицы, а свободные штаны создавали образ расслабленного, но всё равно аккуратного человека. Взгляд был рассеянным, будто мысли его находились далеко за пределами этой квартиры. — Разбудил? — спросил он, не поднимая глаз. Ключи звякнули в пальцах. — Я и не спал, — отозвался Кёнсу. Голос низкий, чуть хриплый — скорее от усталости, чем от сна. Он пожал плечами и облокотился на дверной косяк. — Курить хочу. А сигареты кончились. Чонин усмехнулся, качнув головой: — Хочешь стрельнуть сигаретку? Быстро растут чужие дети: ещё вчера ночью бегал на кухню за молоком, а теперь — за никотином. Кёнсу хмыкнул, уголок губ дрогнул: — Ну вот, теперь будешь про запас не молоко покупать, а сиги. — Ага, сейчас. Сиги, искупанные в молоке, не хочешь? Меня так отец курить и отучал. — Видно, хорошо сработало, — фыркнул Кёнсу. — Так что, лекция по ЗОЖ продолжится или сигаретку всё-таки стрельнешь? — Из принципа — нет. — Чонин подбросил ключи в ладони и поймал, будто проверяя вес. — Мучайся от никотиновой ломки, через двое суток пройдёт. Кёнсу вскинул бровью, чуть склонив голову, будто пытался рассчитать, что именно было для Кима принципиальным: сохранить образ строгого старшего или просто не спонсировать медленную смерть его лёгких. — Хён, я не Чимин, на меня роль строгого папаши не действует, — произнёс он, скрестив руки на груди. — Но если ты такой принципиальный и всё равно куда-то собираешься, подкинь меня в ближайший ночник, а? Чонин прищурился, скользнув взглядом по нему — быстро, будто что-то взвешивал. — Ты наглеешь. Кёнсу лениво повёл плечом, уголки губ дрогнули в кривой усмешке: — С дядей Чонином так бы не наглел. С "хёном" - чуть-чуть можно, особенно если он уже наливал мне виски, —Он выпрямился, потянулся, разминая спину, и добавил чуть тише, с ленивым нажимом: — так что, стрельнешь, подкинешь, купишь? А то за время твоих нравоучений я уже успел бы покурить и лечь баиньки. Ключи в ладони Чонина замерли. Он смотрел прямо, слишком спокойно, чтобы это было равнодушие. Пауза потянулась. Ключи в ладони Чонина замерли. Он смотрел прямо, слишком спокойно, чтобы это было равнодушие. Пауза потянулась. Мужчина тяжело вздохнул, потер переносицу и тихо хмыкнул: — Чёрт с тобой. Три минуты на сборы. читаем, твоя наглость — это побочный эффект никотиновой ломки. — Он распахнул дверь, на секунду задержался в проёме и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — И прихвати у Чимина кофту. Жду в машине.

****

Машина мягко урчала, разрезая тишину ночи. Фары выхватывали из темноты куски пустынных улиц и разливали свет по мокрому асфальту. Радио негромко играло что-то из k-pop, мелодия тянулась фоном, никак не задевая за слух. Чонин сидел за рулём, молчаливый, взгляд его порой задерживался на дороге чуть дольше, чем требовала ситуация, будто ехал он на автопилоте, а сам разбирался в мыслях, к которым дорога не имела отношения. Кёнсу устроился рядом, утонув в фиолетовом худи, стащенном у Чимина. С виду расслабленный — но напряжённая линия губ и нахмуренные брови выдавали обратное. Он скользнул взглядом по профилю мужчины, заметил, как тот держится за руль — сдержанно, но чуть дольше, чем нужно. — Что-то случилось? — нарушил Кёнсу тишину. Голос его звучал мягко, но тревога чувствовалась под этой нарочитой ленцой. — Ты ведь не за сигаретами среди ночи собрался? Чонин усмехнулся уголком губ, не меняя ровного тона: — Верно. В три ночи в кроксах и футболке я могу ехать либо на собрание мафии, либо к любовнице. Фары выхватили из темноты пустую остановку и тут же проглотились мраком. Кёнсу на слова Кима отреагировал с скептицизмом. Очевидно не поверил, да и не расчитывал, что Ким начнет с ним откровенничать о своих внезапных ночных похождениях. — В кроксах к любовнице? — прищурился До , повернув голову: — Сильно. — Тогда остаётся мафия, — отрезал мужчина. — Ну или ты по ночам спасаешь Сеул, — фыркнул Кёнсу и скользнул взглядом на заднее сиденье. — Может, где-то ещё плащ Чёрного рыцаря прячешь? Улыбка на губах Чонина не смягчала серьёзности в глазах. — Вариант «просто проветриться», я так понимаю, для тебя наименее убедителен? — Скучно, — ухмыльнулся Кёнсу, подкинув подбородок. — Ты не из тех, кто делает что-то просто так. Я бы ещё поверил в любовницу, если бы лицо у тебя было попроще, а не такое, будто ты едешь сносить ей кабину, — Он лениво откинулся назад, подняв руки в примиряющем жесте. — Я, если что, не лезу. У взрослых свои причуды. Молчание затянулось. Лишь радио сменило трек. Потом Чонин произнёс сухо: — Рад знать, что у твоей наглости всё-таки есть предел. — Он кивнул будто сам себе. — Но если честно, меня беспокоит новый знакомый Чимина. Юнги этот. Кёнсу усмехнулся краем губ: — Психолог, музыкант с правами категории А, из приличной семьи, не курящий и не наркоман. Сплошной красный флаг, понимаю. — Ты шутишь. А мне не смешно. — бросив жесткий взгляд в его сторону, произнёс мужчина. — Просто пытаюсь понять, с каких пор окружение Чимина фильтруешь ты, а не Суджон-нуна. — Кёнсу сильнее натянул рукава худи, захватывая края ладонями. Плечи мужчины выдали напряжение, но вождение оставалось ровным. — С тех пор, — произнёс он глухо, — как я заметил, что этот парень смотрит на моего сына так, как не должен. Кёнсу прищурился. Это «как не должен» прозвучало слишком окончательно, как приговор. Он снова сунул руки в карманы худи и лениво сполз на сиденье. — О как. — Он кивнул. — Взгляд у Юнги специфический. Но Чимин вроде не жалуется. — Ещё бы, — фыркнул Чонин. — В этом и проблема, что, похоже, замечаю это один я. — Ну и? — протянул Кёнсу, в голосе звучала леность, но в глазах — вызов. — Заметил и что? Несколько секунд слышно было лишь гул мотора. — И мне не всё равно, — наконец сказал мужчина. Сухо, слишком жёстко, чтобы звучать как простая забота отца. Кёнсу наклонил голову, прислушиваясь к его профилю. Он правда пытался понять, что скрывалось за этой тревогой у мужчины. Зная ситуацию, зная, что Чимин и Юнги не совсем друзья в традиционном понимании, реакцию мужчины ему было предугадать тяжело. — И-и? Чонин скользнул по нему коротким острым взглядом — и тут же вернул глаза на дорогу, словно опасался задержаться. — Ты слишком любишь докапываться. — Потому что ты слишком часто замолкаешь на полуслове, — лениво парировал Кёнсу. — А я жду, пока ты сам скажешь. Чтобы мне не пришлось. А то буду не только наглым, но ещё и треплом. Чонин молчал, пока пауза не потянулась слишком долго. — Это твоё «я не лезу во взрослые причуды»? — Наконец произнёс он низко. Кёнсу ухмыльнулся, уголок губ дёрнулся вверх: — Ровно до того момента, пока они не превращаются в желание контрить то, что не контрится. Я просто не уточнил. — Он развернулся боком, опёр локоть о спинку и чуть подался вперёд, сокращая дистанцию. — Окей, может, у вас, предков, это на подкорке. Но ты же не можешь Чимину запретить с кем-то дружить. Брови мужчины чуть приподнялись. В голосе прозвучала ровность, но с надломом: — Правильно, Кёнсу. Не могу. Он всё равно будет. — Чонин выдержал паузу и взглянул на него так, будто пробивал насквозь: — Но мы оба прекрасно понимаем, что там явно не дружба. — Он снова уставился на дорогу, пальцы спокойно легли на руль, и в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Точнее: я понимаю. А ты — прекрасно знаешь. — Если я правильно понял, о чём ты, то… Юнги парень, — Кёнсу снова откинулся на спинку. — Если бы на его месте была девушка, всё казалось бы проще, да? Молчание затянулось, пока радио не перешло на новый трек. Потом Чонин заговорил низко, будто взвешивая слова: — Знаешь… можете сколько угодно считать меня плохим отцом — отстранённым, занятым, каким угодно. Но я слишком хорошо знаю, что он не притаскивает домой случайных людей. — Он отвёл взгляд в сторону лишь на секунду и снова вернул его на дорогу. — И ещё я знаю: он не стал бы знакомить меня с кем-то лично, если бы не считал нужным. Особенно если этот кто-то старше и не вписывается в стандартные рамки родительской лояльности. Если бы это всё ещё было про «дружбу», он бы просто отмахнулся, а не позвал его за наш стол. — Мужчина слегка склонил голову; профиль его резал свет фар. — А так — их взгляды, жесты, разговоры… всё на поверхности. Я не слепой, но пока ещё в своём уме, чтобы делать из этого катастрофу. — По-моему, ты как раз это и делаешь, — заметил Кёнсу. Чонин бросил на него короткий взгляд, проверяющий серьёзность: — Что именно? То, что я пытаюсь обдумать и свериться с догадками — вместо того чтобы рубить с плеча? — А если бы догадки подтвердились? Что бы сделал? Повёл бы по психологам или сразу в карательную терапию? — Сказал Кёнсу это почти раздраженно. Словно сам факт того, что Ким копает задевал лично его. До знал, насколько Чимин боялся отцовской непредсказуемости в этом вопросе, и первое что лезло на ум, это не "смиренное принятие ориентации", а крайности, к которым прибегает большинство родителей, когда их дети оказываются не такими. Чонина же слово «карательная» будто ударило. Мужчина чуть дёрнулся, взгляд застыл на дороге слишком сосредоточенно. — Я… — начал он и осёкся. Пальцы на руле расслабились, словно он вспомнил, как сильно держал его. — Я что, монстр по-твоему? — Нет. — Кёнсу пожал плечами, глаза цепко держали его профиль. — Но изучен всего на 0,3%, я уже говорил. А понятие «монстр» растяжимое. Некоторые взрослые творят дичь и искренне считают, что это во благо. Чонин коротко фыркнул, больше как выдох, в котором застряла злость на самого себя. — Я слишком хорошо помню, что значит, когда родители решают за тебя, что для тебя правильно, — сказал он глухо, и на секунду голос будто сдал позиции. — И клянусь, я не повторю этого. Но… — он осёкся, челюсть сжалась. Кёнсу скосил на него взгляд, усмешка вышла кривой, почти колкой: — «Но» у тебя всегда самое интересное место. Мужчина медленно выдохнул, свернул к обочине и заглушил фразу вместе с мотором. — Но ты, кажется, хотел сигареты купить, — хрипло произнёс он, останавливаясь у круглосуточного. — Так что шуруй. Пока я не передумал.

****

Кёнсу вернулся с пакетом; шорох пластика и стук банки разорвали тишину салона. Он опустился на пассажирское, распаковал пачку и привычно выстучал сигарету на ладонь. Мужчина повернул голову — коротко, без слов, но воздух будто щёлкнул. — Закуришь в салоне — пойдёшь пешком. Домой. Голос прозвучал спокойно, но твёрдо, не оставляя пространства для возражений. Кёнсу дёрнул уголком губ, закатил сигарету обратно и швырнул пачку на колени. — Авторитаризм в кроксах — сильно, — буркнул он, защёлкнув ремень и сползая глубже в кресло. Нога нервно задергалась. Из пакета он достал банку энергетика, открыл её; короткое шипение полоснуло тишину. Первый глоток оказался приторным, и он скривился. Чонин скосил на него взгляд — задержался чуть дольше, чем собирался. Кёнсу уловил и качнул рукой с банкой: — Будешь? — Сладкий энергетик? — в голосе мужчины скепсис. — Нет, спасибо. Мне и так сахара хватает. Кёнсу усмехнулся, сделал ещё глоток — уже без гримасы, будто принуждая себя привыкнуть. — Да ладно, попробуй, — хмыкнул он, подаваясь ближе. — Я Чимину и Суджон-нуне не расскажу, какой ты бунтарь. Чонин закатил глаза: — Ладно. Давай сюда свою жидкую тахикардию. Он взял банку осторожно, будто держал что-то взрывоопасное. Маленький глоток — и тут же гримаса, недоумение сменилось отвращением. — Ужас, — отрезал он, возвращая банку. — Как ты это пьёшь? Кёнсу рассмеялся, принимая её обратно: — Ну, так и живём. Работает как надо. — Работает? — переспросил мужчина. Уголок губ дрогнул, но голос остался жёстким. — На вкус больше похоже на химическую атаку. — Алкоголь тоже не сладкая конфетка, — фыркнул Кёнсу и снова глотнул. — Чонин только скользнул усмешкой, завёл мотор и вывел машину с обочины. Маршрут явно вёл не к дому. Музыка сменилась — теперь играло что-то старое, совсем не вяжущееся с k-pop. — Слава богу не трот, — пробормотал Кёнсу. — Ты вообще в этой машине по чистой случайности, так что был бы трот — потерпел бы. Кёнсу театрально закатил глаза, передразнив его интонацию, поставил банку с энергетиком в подставку, и уставился в окно. Но уголок губ всё равно дёрнулся в сторону усмешки. Коленка отбивала ритм под музыку, а мысли возвращались к разговору до магазина. Он провёл лбом по холодному стеклу, выдохнул и вполголоса сказал: — Я ожидал другой реакции на Юнги. — Чонин скосил взгляд, но промолчал. Дорога тянулась ровной полосой. — Но не пойман — не вор, как говорится, — добавил Кёнсу чуть громче, будто проверяя, сорвётся ли он. Молчание продлилось слишком долго. Потом Чонин коротко фыркнул, без тени смеха. — Дело не в Юнги, — выдавил он низко, словно слова шли сквозь сопротивление. — А в том, что он слишком явно показывает то, что я и так начинаю видеть в Чимине. — Его голос звучал будто в пустоту. — И… что всё-таки? Что-то предпримешь? — Кёнсу скосил на него взгляд. Ленивый тон не скрывал насмешки. — Поступишь по канонам дорам и женишь его на дочери какого-нибудь бизнес-партнёра? Чонин дёрнул уголком рта. Усмешка вышла слишком жёсткой, чтобы быть шуткой. — Мысль такая была, — глухо признал Чонин. — Вот, а говорил — не повторяешь за своими предками-«решалами», — фыркнул Кёнсу. — Кто там уверял «я ж не монстр»? — Мысля ведь не утвердилась, — тихо бросил мужчина. Плечи чуть повело, будто сам себе не верил. Он продолжал смотреть на дорогу, будто собираясь с мыслями, и продолжил, будто проговаривая рассуждение вслух, — Я не чувствую гнева. Не стыжусь. Только думаю, как дерьмово ему будет, если это всплывёт перед другими. — Он сжал руль так, что костяшки побелели. На секунду замолчал, будто собираясь с духом, и уже глуше добавил: — И чем больше думаю, тем меньше понимаю своего отца. Его ненависть. Всю жизнь я был уверен, что в глазах родителей это что-то мерзкое, постыдное. А теперь смотрю на Чимина… и понимаю, что нет. — Ага, таким семьям в качестве кармы обычно детей с сюрпризами посылают. Твои предки отделались легким испугом. Чонин чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. Он повёл плечом, будто сбрасывал что-то липкое: — Тут ты ошибаешься. Я скорее стал их самым большим кошмаром. Кёнсу повернул голову, долго всматривался в его профиль в свете фар. Потом медленно выдохнул, уголок губ дёрнулся в усмешке, но глаза оставались серьёзными: — Дружил с геем им на зло? Мужчина хотел увести взгляд, но слишком поздно — Кёнсу уже поймал эту короткую дрожь на его лице, будто слово задело глубже, чем следовало. Несколько секунд машина ехала в вязкой тишине, и только мотор тянул дорогу вперёд. — Я сказал "самым большим кошмаром", а не прикошмариванием. — Типа... — нахмурился Кёнсу, – стоп, что? — он тряхнул головой, — я правильно понимаю, да? — Тогда это был пик моего бунтарства. — он скосил взгляд на Кёнсу, — Чимину, разумеется, об этом знать не обязательно. — Да мне как бы тоже, — хмыкнул Кёнсу, — но буду иметь ввиду. Он не мог понять, насколько осознанно Чонин выдал эту информацию. До не хотел вдаваться в подробности. Сейчас. Но сам факт того что это было, безусловно открывал новую грань в господине Киме. Не как отца и супруга из рекламы майонеза с фальшивыми улыбками, а как человека со своим бэкграундом, опытом. Но самое странное было понимать, что теперь Кёнсу знает, что Чонин Чимина не осудит. А Чимин всё еще жил с страхом, что отец его не поймет. Чонин заглушил двигатель. Несколько секунд сидел неподвижно, потом щёлкнул замок ремня и коротко выдохнул: — Ну? Там ты собирался курить. Кёнсу усмехнулся, достал пачку. На этот раз сигарета легла в пальцы легко. — Думал, ты опять запретишь. — На улице — хоть задохнись, — сухо бросил Чонин и распахнул дверь. Холодный ветер с реки пахнул сыростью и бензином. Кёнсу чиркнул зажигалкой, затянулся, дым резанул горло и вырвался в темноту. Он кашлянул тихо, но быстро скрыл это в кривой усмешке. Чонин молча вытянул свою пачку, зажал сигарету зубами и чуть наклонился к нему. — Давай. Кёнсу хмыкнул, поднося огонь ближе: — Как стрельнуть сигарету — так моралисты, а как прикурить — так Кёнсу. Огонь на секунду высветил его лицо, подчеркнул усталость и резкость в чертах. Чонин прикурил, втянул дым привычно, глубоко, и откинулся на перила, будто возвращаясь в знакомый ритм. — Ты вроде вдохнул никотина, а бухтишь так же, — заметил он с лёгкой насмешкой. Кёнсу стряхнул пепел через перила, выпустил дым в сторону: — Ещё не подействовал. Они оба молчали. Ночной июльский ветер разрезал тишину, пахнул сыростью и бензином. Кёнсу смотрел в одну точку, кусая губу, и мысли упорно возвращались к сказанному Чонином. Знать, что коллега предпочитает мужчин — нормально. Знать, что друг влюбился в парня — тоже. Но когда женатый мужчина с сыном спокойно говорит о своём прошлом… это будто две реальности схлопываются в одну. В памяти всплыл клуб. Его собственная реакция на Чонгука. Возбуждение он списывал на "побочку", но не мог отрицать самого факта влечения. Теперь это ощущалось легче — словно он подсознательно ждал, что «важный взрослый» подтвердит: катастрофы в этом нет. Он бросил короткий взгляд на Чонина. И поймал себя на мысли: может, когда-то и тому требовалось такое подтверждение. Только пришло оно к нему слишком поздно — сейчас, когда сам стал этим взрослым. Кёнсу выдохнул в сторону и, не глядя, бросил тише: — Насчёт Чимина… ты сам обо всём догадался. Я его не палил. Если что. Чонин не сразу ответил. Дым стлался меж ними, подсвеченный редкими огнями с реки. Он смотрел прямо перед собой, будто в темноту можно было уткнуть всё, что не хотел выкладывать на поверхность. — Знаю, — сказал он наконец. Голос глухой, короткий, как приговор самому себе. — Ты бы не сдал его. — Но по факту сдал, — хмыкнул Кёнсу. — Точнее подтвердил. Хотя, если честно, он должен признаться сам. А он всё ещё считает, что… — …что я изучен на 0,3%, — перебил Ким. Кёнсу фыркнул, стряхнул пепел через перила. — Ну, это по его меркам. По моим — уже на 0,4, — он развернулся спиной к перилам и сполз вниз, присаживаясь на корточки. Затянулся, выдохнул дым в сторону и лениво добавил: — Не напрягайся, если что, хён. Я могу сделать вид, что вообще забуду этот разговор. Но... спасибо. Чонин скосил взгляд вниз. — За что? — За то, что подкинул за сигаретами, — хмыкнул Кёнсу, качнув пепел. Потом усмехнулся чуть мягче: — И за честность, наверное. После смерти деда иногда хочется услышать, что жизненные баги — не вселенская катастрофа. — Я хреновый пример, чтобы ко мне прислушиваться, — хмыкнул Чонин и присел рядом, уткнув локти в колени. — Осознание только в сорок догнало. — Лучше поздно, чем никогда, — пожал плечами Кёнсу, выпуская дым. Чонин фыркнул в ответ: — Тогда слушай, солдат. Но держи свою голову на плечах. А то, пока будешь ждать подтверждения взрослых — не вырастешь. Он протянул руку, потрепал его по волосам. Жест вышел будничным, слишком привычным для отца — и слишком чужим для Кёнсу. Тот фыркнул, резко качнул головой и чуть отшатнулся. — Так Чимину и передашь своё наставление, — отрезал он с усмешкой. — Вот именно. Для него я — родитель. Если он начнёт набивать шишки, Суджон с ума сойдёт. А если Суджон не спит, значит, не спит полиция, скорая, морг… и я. Кёнсу поджал губы, усмешка сошла на нет. Он затушил сигарету о песок, поднялся, бросил окурок в урну у перил и вернулся, снова усевшись рядом. — Ты… перерос? — спросил он слишком прямо, но без нажима. — Ну, многие говорят: «влечение к своему полу» временное, эксперимент. Ты ведь не ждёшь, что Чимин тоже «перерастёт»? Чонин не дрогнул, каменный профиль оставался таким же. Только пальцы на сигарете чуть сжались, фильтр едва не треснул. — Я могу рассчитывать на что угодно. Но повлиять не смогу. Иначе сломаю. Мы стали родителями в двадцать не для того, чтобы в его двадцать он отрезал нас только потому, что мы его не поняли. Кёнсу молча слушал, кивнул — коротко, будто признавая вес слов. Потом выдохнул, усмехнулся: — Ну наконец-то что-то без бюрократических оговорок. Чонин задержал взгляд чуть дольше, чем стоило бы. И отметил про себя не слова, а жест — Кёнсу не оставил мусор под ногами. Иногда его удивляло воспитание парня. Без родительского влияния тот был приличнее многих, кто воспитывался в полноценных семьях. Да, в нём проскакивала эта юношеская наглость, но она не исключала того, что многие ровесники могли бы брать с него пример. — Всё, восполнил нервную систему никотином и таурином? — усмехнулся Ким, подняв взгляд на него. — Угу. Почти заново родился. — ответил До, снова приземляясь рядом, — Тамагочи-язва как всегда довольна. — Она мне самому скоро как родная станет, — фыркнул Чонин, — скоро начну спрашивать как у неё дела. Кёнсу вскинул бровь, ухмыльнулся в полсилы: — Плохо будет, если начнёт отвечать. Он откинул голову назад, упираясь затылком в холодный металл перил, и прикрыл глаза. Будто давал себе время переварить весь разговор — и Чонину возможность отдышаться от собственных откровений. Ветер гонял дым по набережной, огни с реки дрожали, отражаясь в его лице. Они молчали. Но это молчание уже не давило, а ложилось ровным грузом — тем самым, который каждый несёт в себе и к которому иногда нужен свидетель. Минуты тянулись. Чонин докурил, затушил сигарету о перила и бросил быстрый взгляд на парня. Кёнсу, с полуприкрытыми глазами и ленивым наклоном головы, выглядел так, будто готов был уснуть прямо здесь. — Пошли, — тихо сказал Чонин, наконец разрывая паузу. — Иначе завтра оба будем вонять, как дешёвый паб. Кёнсу приоткрыл один глаз, усмехнулся краем губ, но поднялся без споров. И когда они вернулись к машине, в их шагах чувствовалась какая-то новая тишина — не чужая, а разделённая.

****

Гостиная наполнялась первыми утренними лучами, пробивающимися сквозь плотные шторы. Чонин сидел на диване, облокотившись на спинку, с чашкой давно остывшего чая в руках. Взгляд скользил мимо мебели, мимо стены — в пустоту, которая была больше внутри, чем снаружи. Он то и дело поправлял одеяло рядом, будто в попытке отвлечься, но мысли всё равно возвращались к Кёнсу. На лестнице послышались тихие шаги. Чимин появился сонный, с растрёпанными волосами и прищуром от света. Он остановился в дверях, зевая в кулак. — Ты не ложился? — спросил он, голос ещё сиплый после сна. Чонин едва заметно вздрогнул, будто его застали врасплох, и отвёл взгляд. — Нет. Он приподнял чашку, сделал вид, что пьёт, хотя чай давно остыл. — Кёнсу куда-то пропал, — пробормотал Чимин, протирая глаза. — Угу, — отозвался Чонин. — И твой фиолетовый худи. Они оба у него дома. Чимин моргнул, приподнял брови. — В смысле? — В смысле, он ушёл домой. Пораньше. — Э… а почему в моём худи? Чонин на секунду задержал взгляд в чашке, потом пробормотал, не поднимая глаз: — Видимо, надпись sexual fantasies лучше всего греет в июльскую изморось. Вернет... потом. Но надеюсь, забудет. — Это Vetements, вообще-то, пап, тогда она была в тренде. — Угу, с твоими кроссовками от Balenciaga — почти фэшн-революция, — фыркнул Чонин. Чимин скривил губы, качнул головой, но в уголке взгляда мелькнуло: он заметил усталость в отце, но трогать тему не стал. Вместо этого только зевнул и потянулся к кухне. — У тебя ведь отпуск, — внезапно начал Чимин, набирая воду в чайник, — снова будешь вести себя как работник на удалёнке? Чонин вскинул бровью, словно услышал от сына знакомый нарратив от Суджон. Даже хмыкнул. — Конечно, как только переберу кладовку, — неглядя произнёс он с сухим сарказмом. Чимин усмехнулся, ставя чайник на плиту: — Скажи когда, чтобы я успел свалить, — фыркнул Чимин, — кстати, я сегодня с Юнги в торговый центр собрался. Ему надо посмотреть эти.... струны для гитары какие-то. А я... арсенал для фешн революции. — Иди, — спокойно ответил Чонин, не отрывая взгляда от чашки. — Он заедет на байке, — насторожено добавил Чимин, словно реакция показалась ему слишком спокойной. — Угу. — И я может у него немного зависну, — продолжил он, словно прощупывая реакцию. — Ты хочешь, чтобы я сказал "нет, сиди дома, будешь помогать разбирать мне кладовку?" — Нет. — Тогда молчи и делай себе чай, — он качнул в руках кружку и, не оборачиваясь, протянул её через спинку дивана. — И мне тоже. Желательно горячий. Чимин фыркнул, взял кружку и вернулся на кухню. — Это ваше типичное "мы рожали тебя для стакана воды в старости?" — Я директор компании. Могу для этого позволить себе кулер с виски. — усмехнулся Чонин, — если ты его не опустошишь, конечно. — Блин, пап! — возмутился Чимин, — я один раз напился, ты теперь постоянно будешь это припоминать? Чонин рассмеялся, откидываясь на спинку дивана, словно такой реакции и ждал. — Ну должны же быть какие-то плюсы от отцовства, если не просить стакан воды. — Зря ты, пап. Только я знаю, что в твоём чае, — подхватил Чимин. Чонин усмехнулся, но ничего не ответил, уткнувшись в экран телефона. А сам краем глаза следил за тем, как сын возится на кухне.