колыбель шезму

кончины всякий боится, и не так важно, храбрится кто или признается честно, голову склонив. страх есть. у каждого. у комочка непонятливого, только-только к матери прильнувшего; у молодой и яркой девицы, полной сил и энергии, а может даже и любви, если слишком повезло сердце тому самому отдать; у жизнь повидавшего старика, седого и сухого, уже безобразного от того обилия морщин и твердой кожи, что по лицу и телу расползается с каждым новым днем. намгю не дитя, не девица и не старик, но от мысли о ней на лбу проступает испарина, а окольцованные пальцы начинают трястись. смерть. дело привычное, тем более для шезму, что с мертвецами работает за милую душу. он не из таких, ему бы только в головах живых копаться, все нужное выискивать, как ищейка какая, и горечи последних дней — даже если чужих — не знать. но судьба — штука несправедливая, категоричная, и на капризы случайных букашек, зовущихся людьми, внимания не обращает. захочет — сделает, не захочет — отложит задуманное на потом. отравленные вода и растения и полудохлый скот, судя по всему, это самое «потом». и приезд эпистата со своим отрядом — тоже. «– его видела? меня аж пробрало всю, даже сейчас, смотри, смотри!» обрывки фраз, услышанные на днях, роем мух забивают голову и жужжат, не переставая. сердце колотится почему-то. жарко ли? свободная рука плывет по животу, забирается под легкую ткань одежды и ложится прямо на взмокшую грудь. вверх и вниз, вверх и вниз. «– страшный такой? урод, небось?» «– не о том думаешь! не о личике красивом задумайся, а о том, по чью душу они все пришли. говорят, к себе людей забирают. думаю, неугодных.» они пришли — это про отряд, очевидно, про тех, кто прямо сейчас по городу расхаживает так, словно земли им принадлежат. намгю даже отсюда, из своего закутка с чернилами и записями, их суровые высокомерные морды видит. парочка у входа кружит, сторожит словно, а эпистат коршуном над головами пролетает, спокойной поступью весь зал от и до обходя. каждый шаг его — лязганье цепей на слабых руках и ногах. хруст костей в пасти крокодильей, широкой и зловонной. звонкий свист гильотины, и сразу же за ним — рваный вздох, застрявший в глотке крик. чем дольше об этом думаешь, о смерти думаешь, тем сильнее кажется, что сейчас оно и произойдет. схватят под локти, выволокут показательно, отлупят, вот сейчас-сейчас. за все проступки, совершенные и несовершенные, накажут, и в цепи закуют, и в нил бросят, к крокодилам в зубы, и головы лишат. еще немножко, и точно случится. шаги эпистата звучат как сама смерть. замирают они прямо за спиной. иероглифы плывут, выходят за края и уродуют пергамент. эпистат это замечает тоже, заглядывает через плечо. тишина в библиотеке затягивается. о чем думает? жалеет ли, что решил взглянуть, как ученики здешние справляются? — складно пишешь, — эпистат выносит вердикт и в глаза старается заглянуть, своей искренней похвалой поделиться и убаюкать, — сдается мне, волнуешься. зря. от потери духа быстрее пострадаешь, чем от настоящей пакости. вероятно, кихун из-за речей своих убедительных начальником и стал. в остальном намгю не смыслит ничего, не знает. не видел банально, как отряд эпистата с ним во главе тренируется. должно быть, и искусством борьбы владеет, раз одним взглядом умудряется на всех вокруг повлиять. на пергаменте густеет новая клякса. почему? не страшно ведь, не страшно, и намгю точно не боится. не взгляда эпистата кихуна, не заразы, не смерти, нет-нет. это все неправда. — думал было писарем тебя к нам взять, — мужчина вздыхает шумно, головой качая. пострижен он коротко, что для их краев крайне необычно. писарем, ну как же — намгю давит смешок. кихуну к себе в подчиненные как раз не хватало лишь черномага, прикрывающегося обычным учеником. а может, это план такой особенный? врага так близко к себе держать, глаз с него не спуская, контролировать и отслеживать? а что, если просто не хочется одному мерзавцем быть? не у намгю ведь руки по локоть в крови, а у него, у кихуна, и кровь эту пустым сожалением не смыть. сердце успокаиваться отказывается, колотится бешено, грозится выпрыгнуть и убежать подальше, от пергамента и отряда. намгю за ним побежал бы, будь это возможно, и бежал бы долго-долго, пока все позади не останется — и храм тота, и хворь опасная, и эпистат, на него нацелившийся. а вдруг правда возьмет писарем? с собой потащит, заберет, и не откажешься ведь, поедешь, а там в фивах ни заказов, ни спокойствия, ни жизни. — продолжай учиться. лишним не будет. рука эпистата едва сжимает плечо и тут же отпускает. лязгающие, хрустящие, свистящие шаги отдаляются, и намгю выдыхает полной грудью, разжимает напряженную челюсть. заканчивает с иероглифами и уносится поскорее уже заученной донельзя тропой, только на обратном пути осознавая — он боится. боится, боялся, и наверняка будет бояться дальше, если со страхом этим жить не научится. или если не поборет раз и навсегда. или если его личное успокоение первее него в дуате не окажется. — как так выходит, что твоя никудышная учеба больше сил отбирает, чем моя? он встречает без промедления, говорить начинает сразу же, едва успев дверь полностью открыть. намгю проходит внутрь, оглядываясь воровато, хотя единственное, что его интересует — это танос. скляночки его разноцветные, приятные наощупь подушки и взгляд с поволокой. не сдержался поди, уже хлебнул из бутылки, специально для этого вечера припасенной. — ты хотя бы наедине работаешь, или почти наедине. а я со всех сторон сторожевыми псами окружен. — вот прибедняться сейчас не надо! и вообще… зачем ты сравнивать наш труд начал? точно хлебнул, причем немало. не помнит уже, кто и для чего этот разговор затеял, падает безмятежно рядом, на подушки, и голову откидывает назад. адамово яблоко подрагивает, заставляет на себя смотреть, и намгю поддается, разглядывает почти нетронутую жарким солнцем кожу. терпеть не могу на себе загар, сказал танос при первой встрече, откровенно жалуясь и чересчур сильно закатывая глаза. помощник лекаря, думал он, наверное, весьма ответственный и серьезный человек. как-никак занятие тяжелое, можно спасти, а можно убить. только вот помощник лекаря на его глазах достал флакон масла и практически облил себя им с ног до головы, нисколько не думая о траволечении. а затем смерил намгю долгим взглядом, добавил «и на других — тоже», и пахнуть маслом стали они оба. воспоминания о былом утекают шумной рекой, стоит только проморгаться хорошенько. не за тем пришел, чтоб вот так время просиживать и прокручивать то, что прокручивал уже не единожды. танос почти не реагирует, не бунтует и не противится, когда намгю отбирает бутылку вина. — не могло тебя так с одного вина разморить, — намгю не уточняет и не спрашивает, лишь подытоживает и прикладывается губами к мокрому горлышку. тогда уж танос соизволит разомкнуть веки и повернуться. улыбка легкая, плутовская, но гордая до ужаса. сердце вновь шалит, разгоняется, и намгю, не думая, пьет еще и еще. не жмурится только — хочет видеть, как танос в его сторону тянется, такой чудной и оттого завораживающий. — я ведь говорил, что скоро стану легендой египта? полюбуйся. одежды таноса посвободнее, но явно не скромнее — от одной рубахи лишь слово и ткань на левом плече, пока правое голое и теплое, горячее, тычется точно в бочину. намгю слизывает с нижней губы капли, внимательно наблюдая за тем, как танос аккуратно вытаскивает из-за пояса крохотный бутылек. жидкость насыщенного оранжевого цвета, кажется, что вода, но попробуй наклони и своими глазами увидишь, как тягучесть скользит по стеклу. — это… — намгю наклоняется, все сильнее прижимаясь к плечу обнаженному плечу таноса, и продолжает неуверенно. — …ибога? и танос, разумеется, кивает. — она самая. намгю много знал об ибоге. бывало, принимал — это позволяло погрузиться в сон, который шезму не способны увидеть, а затем — развить свои навыки. онейромантам, таким как он сам, подобные практики шли на пользу. главное — знать меру и не залиться ибогой до потери пульса. — кража настойки никого легендой не сделает. даже тебя. — кража — нет, но вот создание… пробку танос вытаскивает шустрее, чем того ожидает намгю. демонстративно, как он любит, принюхивается и качает из стороны в сторону. оранжевые капли подпрыгивают, задевают узкое горлышко, и тут же тонут среди таких же капель. — хочешь? пить ибогу, мешая ее еще и с вином из голубого лотоса, — прямой путь к лихорадочным снам и беспамятству. безумный способ ощутить пестроту галлюцинации, отчаянный способ забыться… — хочу. рука тянется вперед, будто оживая сама по себе. пальцы нащупывают пустоту — танос отводит кисть назад, дразня. — а кто сказал, что я хочу с тобой делиться? ты вообще кто? одурманенный вином, танос действует на нервы сильнее, чем в неизмененном состоянии. с каждой резкой и грубой фразой появляется желание забыть дорогу к его дому навечно, и мысль растет с той же скоростью, что прорастает обычный сорняк среди вкуснейших овощей. плутовская улыбка становится шире, даже зубы показываются, и намгю так сильно хочет пересчитать его зубы кулаком. он ударил бы, правда ударил бы, да не может — боится, что сразу после захочется красный след пригладить и зацеловать. танос, словно чувствуя эту перемену в настроении, все же вручает ему бутылек. хлопает себя по бедру, прикрытому куском легкой ткани, добавляет насмешливо, пьяно: — ладно, пей. а то сейчас макияж потечет. цокает языком и отвечает намгю с опозданием, для уверенности делая первый глоток ибоги и смакуя новый вкус на языке. сладость вина не справляется, самую малость тухнет на фоне горечи. брови непроизвольно хмурятся. — просто, чтоб ты знал… с полудохлой больной скотиной общаться приятнее, чем с тобой. — разве так разговаривают с человеком, который устроил этот незабываемый вечер? преклони колени и благодари получше. сволочь. бутылек чередуется с бутылкой вина, переходит из рук в руки, и намгю не может не признать — даже смешивая хмель с горьким отваром, не следя за дозировкой, ему совсем не страшно. нечего страшиться — здесь, в полумраке спальни таноса, за закрытыми дверями и бессмысленными разговорами, не удается подумать о смерти. а если и подумается, то мозг не способен задержаться на теме дольше нескольких секунд — он тут же цепляется за что-то новое, такое размытое и эфемерное, и так мысли скачут одна за одной, без конца и края. — папирусы… древние, как пирамиды… нет, еще древнее… о чем идет речь сейчас? это он говорит? — хах… как твоя матушка?.. что происходит? это танос спрашивает? спрашивает ли? намгю обнаруживает себя сидящим совсем близко, задевая коленкой поджарый живот таноса. тот расползается на подушках бесформенной жижей, такой же цветной водой, что и вино. прикрывает глаза, будто бы заснув. намгю с удивлением осознает, что все это время он и был источником шума в комнате. не быть источником шума тоже не получается — только намгю замолкает, как танос вдруг кривит лицо и бьет локтем, совершенно не зная, куда целится. — ну? не раздражай меня… продолжай. — продолжать? исфет… вероятно, вино и отвар подействовали настолько незаметно, что не удалось отследить переломный момент — намгю просто принимает тот факт, что солнечный диск уже скрылся за горизонтом, бутылка почти пуста, а его пальцы черные, как ночь, из-за смазавшейся сажи. танос лениво ворочает языком, прикладывая огромное усилия для ответа. еще больше стараний уходит на то, чтобы поправить подушку под головой, при этом всем не меняя своего положения. будто бы инстинктивно, как обернуться на звук или позвать мать в беде, намгю просовывает руку и поправляет подушку для него. слов благодарности, само собой, он не слышит. кажется, что вполне справедливо — за ибогу ведь намгю тоже не поблагодарил. но и грубых слов, в отличие от таноса, не наговорил. по крайней мере, первый. свечи, похоже, горели еще до его прихода, потому как намгю никак не может вспомнить, чтобы кто-то их зажигал. теплый свет озаряет уйму пустых склянок на полках таноса, часть вещей, золото сережек и колец, что мирно лежат и ждут своего часа. а то золото, что надето на нем сейчас, призывает коснуться к себе. на полпути намгю застывает, так и не ощутив прохладу красивого кольца. это ведь странно, не так ли? смотреть — странно, трогать — странно, думать обо всем этом — странно. но хочется. исфет, как же хочется. шуршат слои тканей. намгю наклоняется чуть ниже. губы таноса не двигаются, сомкнуты плотно, губы тонкие и розовые. красивые. и говорят такие обидные вещи. «– ты вообще кто?» у намгю никогда язык не повернется сказать нечто подобное ему прямо в лицо. да и за спиной не скажет, не подумает. а танос не просто подумал — он сделал. поступил, как самый настоящий… кто? а кто он сам? не друг. в дом пускает, отваром — и отравой — делится. не делится только сокровенным, приходится самому угадывать, считывать по лицу и загадочному молчанию после некоторых фраз. танос не враг. не сравнится с эпистатом, с мерзавцами с улиц — конечно, он тот еще гад, но уровнем выше. иногда делает больно, желая того или нет. не думает. или просто не показывает, что думает и что думает. но и не чужой. так кто же танос тогда? просто помощник лекаря без дополнительного звания? допустим. а намгю, получается, случайно подвернувшийся и сумевший сблизиться с ним шезму? похоже на то. мерзость. даже ибога на вкус слаще, чем эта мысль. — танос? — намгю зовет, не узнавая свой тихий, как шелест папируса, голос. ресницы едва-едва подрагивают. танос отзывается с очевидной задержкой. — что? либо галлюцинации от ибоги кажутся ему сном, либо он правда засыпает, не выдержав такой бурной смеси хмельного и настойки. и лучше бы он не спал, а продолжал чесать языком попусту и нес околесицу. ведь это хоть как-то держало бы такого же хмельного и поддавшегося настойке намгю в узде. — если я скажу… скажу, что эпистатские собаки таких же, как я, ищут, ты поверишь мне? танос ворочается, чувствуя руки на себе, но всерьез не отбрыкивается. черные разводы сажи пачкают челюсть, щеки и нос. намгю придерживает лицо аккуратно, отмечая, как сильно ему нравится вид собственных пальцев на бледной, пахнущей дорогущим маслом коже таноса. — что за чушь?.. он хмурится, силится осознать, что у него спросили и серьезно ли. сонному уму это сделать проблематично, тем более, что намгю перебивает. подается вперед, еще ближе, нависая и вопрошая снова. — не так. доверишься ли мне? секунда, две, три… три. три минуты. столько потребуется черномагу, чтобы убедиться, что заказчик — пусть и невольный — точно заснул. совесть кусает и рычит, напоминает — утром будет тяжко, особенно если танос вдруг вспомнит, что произошло, и наставник за такое самоуправство по голове не погладит. как же жаль, что совесть намгю всегда проигрывает тому темному, что в нем сидело всегда, — азарту. змеиный шепоток внутри подбадривает. успокаивает: «это практика», подсказывает: «он ведь сам напросился». услужливо напоминает голосом таноса: «ты вообще кто?» намгю выдыхает и прислоняется своим лбом к его, бормоча напоследок: — сейчас и узнаем. начало сна обычно отследить невозможно. почти невозможно. не тому, кто вне этого сна находится, даже если прямо вглубь проникает. намгю — зритель и участник одновременно, краем глаза замечает, как плывут стены спальни. все — мебель, украшения, свечи — сливается в одну чашу, томный водоворот несуразицы, чтобы уже в следующее мгновение вернуться на прежние места. снится таносу его собственная комната. скучно лишь на первый взгляд. намгю помнит, что во время работы он сам невидим, пока не решит о себе заявить, и все равно отступает в сторону. заходит за дверцу шкафа, чувствуя, как по носу ударяет аромат масел, и безликой тенью наблюдает за таносом. те же подушки, тот же полумрак. хвала всем богам, что хоть сидеть танос может спокойно, почти не горбясь. смотрит, правда, куда-то в сторону, где нет окон и дверей. а потом вдруг открывает рот. — мне долго ждать? иди сюда, приласкай живую легенду. танос нетерпелив, танос постукивает пальцами по полу и глаз от той точки не отводит. намгю не удерживается, поворачивается туда же — и замирает, не зная даже, как себя повести. из того самого угла, что без окон и дверей, вырисовывается его собственная тень. сон на то и сон, чтобы всякое случалось без логических объяснений и оправданий. выдуманный нетрезвым сознанием намгю оборачивается на звук. идет навстречу, бесшумно передвигая ногами. одежда скорее напоминает бесформенные тряпки — видно, что танос запомнил лишь в общих чертах, а потому воссоздать действительно похоже не сумел. приятно хоть, что все его кольца и браслеты нисколько не изменены, и глаза такие же, как и в жизни — подведенные, . задуматься намгю не успевает — его двойник сбивает столку. он присаживается на подушки, совсем рядом с таносом, точно послушная животинка, и даже глаз наверх не поднимает. прикрой лицо ладонью и добавь немного округлостей в нужных местах, и получится не намгю, а какая-то пышногрудая красавица. мина, например. с блестящими длинными волосами, такими же длинными ногами. из какого угла она вылезет? неужели выйдет из этого шкафа, за которым намгю и прячется? — фу, только не такими руками, — танос ворчит на испачканные чернилами пальцы, и намгю, бросает беглый взгляд на свои руки. ничего, лишь сажа. — цветочек, это совсем не годится. — цветочек? — оба намгю, настоящий и приснившийся, откликаются одновременно. только вот настоящий намгю не посмеивается смущенно, как нетронутая ничьей рукой египтянка, и в этом вся разница между ним и фальшивкой, созданной измененным сознанием таноса. похоже, вино чересчур возбудило его и без того дурной ум, раз сон превратился в сущий бред. а намгю здесь главный герой лишь потому, что рядом оказался и вместе с ним вина и ибоги налакался. покидать чужой сон еще проще, чем в него проникать — достаточно сконцентрироваться на себе, а не на происходящем, и захотеть вернуться в реальность. больше оставаться в фантазии таноса незачем — опыт получен, увиденное поразило, а ответ на свой вопрос, кажется, найден. во всяком случае, так думается до тех пор, пока намгю не выглядывает из своего укрытия и не бросает прощальный взгляд на милующуюся парочку. огромным удивлением для него становится танос, который держится за пальцы двойника намгю, поглаживая фаланги и тыльную сторону ладони. и, он клянется всем, что имеет, жест этот выглядит ужасно, нет, кошмарно нежным. таким, что при распитой на двоих бутылке вина точно не приснится. галлюцинаций ибога не дарит — помимо намгю, позволяющего держать себя как вздумается, в комнате никого нет. ни мины, ни любой другой египтянки. и это точно что-то значит. оставляя шкаф позади, намгю расслабленно плетется к подушкам. появляется желание замереть за спиной двойника, дождаться, когда танос прекратит целовать его ладонь и наконец заметит его, обомлеет. или не ждать, а сразу схватить фальшивку за темные волосы и вышвырнуть, как тряпку, а взамен ненастоящей ладони просунуть свою, ожидающую поцелуя слишком долго. тело работает на автомате, обгоняя все на свете, и намгю так легко присаживается позади таноса. видит влажный затылок и отрастающие волосы, любуется едва заметной родинкой и наконец наклоняется вперед, касаясь грудью неприкрытой ничем спины. танос реагирует незамедлительно, вздрагивая и медленно останавливаясь. голову поднимает, не понимая ничего, но двойник смотрит так же, как и прежде — ласково, с обожанием, фанатизмом. и уж точно не он дышит таносу в загривок. — у тебя извращенные сны, легенда египта, — намгю подает голос, задевает шершавыми губами потную кожу. совсем не противно. отчего-то просится увидеть таноса с неожиданной стороны. запечатлеть его растерянность, смущение, может быть — стыд. к сожалению или к счастью, ведет он себя абсолютно так же, как и всегда. — не тебе меня судить. и вообще, это мой сон, так что делай, что тебе велено, и не отсвечивай лишний раз. а ты, ну тот что спереди… сядь уже. удивительно грубый тон для того, кто продолжает гладить ладонь фальшивого «переднего» и не отстраняется от прохладной груди. убежден ведь, что ничего ему не сделается за привычное хамство, и даже сейчас фантазирует о покорной, в рот ему заглядывающей версии намгю. жажда признания и обожания взыграла, усилила то, что уже присутствовало, конечно, но в степени куда меньшей. намгю восхищался, держался поблизости, не был против коснуться, но не так — чтоб сразу на колени присесть и игрушкой в чужих руках сделаться. опять-таки, сон таноса. только вот сказал бы кто лекарю самоуверенному, что сон теперь у них один на двоих, а на настоящего намгю танос никакого влияния не имеет. — тебя вино так сильно взяло, раз меня вообразил, а не девиц своих? — вопрос в затылок, над ухом, в самую шею, а на каждый повтор — невесомое прикосновение губ. — почему я? не молчи. ревность обволакивает горло и рвется наружу горькими каплями ибоги. говорит, что ему вздумается, а за последствия не переживает нисколько — всему виной оранжево-голубое пиршество, не он сам, не пальцы, пересчитывающие ребра. таноса потряхивает всего, и со спины не видно, дурной это знак или же нет. намгю оставляет шею в покое лишь для того, чтобы проехаться грудью по спине и выглянуть из-за плеча. двойник же рассиживается на коленях таноса, с любопытством наблюдая за ними. зритель и участник, участник и зритель. отзывается танос тихим сопением, отказываясь говорить, и его мыльные глаза грозными вмиг становятся. в черноту души всматривается, не просит — приказывает: — долой глупые вопросы. сюда иди. идти попросту некуда — тела практически в одно целое сливаются, жмутся совсем уж тесно, и ткань длинных штанов намгю шуршит без устали. он с двойником переглядывается хитро, советуясь одним лишь взмахом крашеных ресниц, и тот заряжается уверенностью. гладит сияющее золото на шее таноса, сверкает туманной дымкой в раскосых глазах. хмелеет с ними просто так, за компанию, не попробовав ни капли, и все ластится. намгю же пристраивает подбородок на чужом плече, не прекращая ребра короткими ногтями ласкать. наблюдать со стороны, как ты сам творишь всякое с человеком, от которого во рту пересыхает, оказывается уж больно занятным делом. странным, само собой, зато развратным и любопытным. фальшивка соглашается безмолвно, сует холодные пальцы под украшение таноса, проверяя, какая наощупь кожа под ним. — горячая? — уточняет настоящий намгю, зная прекрасно, каков будет ответ. — горячая, — приснившийся намгю, криво улыбаясь, вдруг подносит пальцы к губам и проводит по ним влажным языком. в глаза таносу смотрит, да не к нему обращается. — и соленая. адамово яблоко дрожит как тот раз — танос сглатывает громко, ерзает на подушках. звучит растерянно, незнакомо, словно чужак под его обличие забрался. — я вам не тарелка с фруктами, чтоб так облизываться. очевидные вещи говорит, фруктовой сладостью от таноса и не пахнет. ее же тем более не оказывается на красивых розовых губах — намгю тычется в них первый, импульсивно, лишь бы не пропустить вперед двойника. окольцованные пальцы придерживают точеный подбородок, поворачивают на себя. юркий язык скользит по острым зубам, толкается в горячую плоть наугад, пока хватает сил дышать. не верится даже, что все это происходит взаправду. намгю сам будто в сон проваливается, сдавшись перед настойкой, вот и ловит вспышки галлюцинаций. воображает, что целует и трогает, трогает и целует, а на деле небось в отключке валяется, пускает пузыри слюны на подушки. — позволь мне, — выдумка хрипит прямо на ухо, щекочет кончиками волос голую кожу. и намгю позволяет. отстраняется нехотя, глаз с них двоих не сводит. танос из одних губ в другие переходит, дает на себя хорошенько посмотреть. кто бы мог подумать, что у этой легенды египта, дамского угодника и красавца, во время поцелуя так трогательно заламываются брови. свет играется с серьгами в ушах, пускает блики и подчеркивает покрасневшую кожу, будто бы говорит посмотри же, ты не один здесь такой, не один. танос вдруг глухо стонет, и намгю с извращенным удовольствием замечает, что все это время сжимает чужие бока. боится выпустить из рук, отпустить, отдать кому-то. и кроется причина даже не в фальшивке, что на коленях лекаря разъезжает неторопливо, хотя его укалывает бредовой завистью от этого вида. кроется она в другом, правильнее сказать, не кроется вовсе, а гремит на весь египет уже как пять дней и пять ночей. и гремит она суровыми эпистатскими шагами. волосы на затылке мокрые, словно после купальни, не даются сразу в кулак взяться. намгю старается не сжимать слишком сильно, лишь ощутимо касается. никак не мешает целоваться, но и о своем присутствии не дает забыть. — не смей уезжать никуда. нечего тебе в фивах делать, если только смерть свою искать. шелест их тканей теряется на фоне приглушенных, честных голосов. танос возвращает контроль над своими губами на пару мгновений, чтобы в своей привычной манере усмехнуться и бросить через плечо: — тоже сомневаешься в моих умениях? намгю зыркает страшными глазами, жаль, что танос к этому моменту уже успевает уткнуться в подставленную двойником шею. и пусть. главное ведь, что он по-прежнему все-все-все слышит. и чувствует. — если подохнешь, как псина, в своих этих фивах… жар прикрытых бедер чувствуется через слои одежд, намгю знает это прекрасно — не дурак, видит, как извивается тело перед ним. танос, как бы сильно ему не нравилось поклонение и восторженные взгляды от всех вокруг, нисколько не сопротивляется ни настоящему намгю, потирающемуся сзади, ни фальшивке его, уверенно управляющей его головой. — …если подохнешь там, то я скучать по тебе не буду. неправда это все, от начала и до конца. и скучать будет, если вдруг, и не подохнет танос нигде — он и не поедет. дурной, бедовый, и удовольствие от роли своей получает вдоволь, пока глава в нем прока не ищет. что толку брать на вылазку неумеху, что траволечение еще не до конца освоило? и плевать, что неумеха эта в свободное от службы время себе бутыли успокоения варит, делясь с одним-единственным гостем. с намгю. от этого неоспоримого факта в висках пульсирует нестерпимо, так явно, что голова разом пустеет. по-хорошему, таносу бы в этом признаться вслух, а не заставлять додумывать и приходить к разгадке в одиночестве. досадно, что в их отношениях все работает исключительно по-плохому — через рот лишь поцелуи кусачие, а не слова правдивые. намгю со стоном принимает ответную боль, ощущает алые капли языке и губах — танос никогда себя в обиду не даст, даже если сам обижает будь здоров. мстить за это не хочется, точно не в этот момент. — я думал вызваться, — случайно роняет танос, сразу же давится сиплым вздохом. — мне ведь терять нечего… некого. кольца намгю холодят низ живота и кожу под поясом. бедняга подрагивает от неожиданности, дышит едва-едва сквозь зубы и все в дарящую ласку руку толкается. пальцы играючи сжимают, гладят до соленых слез обиды медленно, словно не желая этой близости. в противовес дразнящим касаниям руки намгю пододвигается совсем вплотную, грудью к спине, повторяет бедрами движения таноса. — правда? и что решил? на этот раз танос не ленится голову повернуть и говорит конкретно ему, выкладывая, как есть: — передумал, намгю. свечи тлеют, кровоточат топленым жиром все отчаяннее, но тухнуть даже не думают. напротив, горят ярче, чем прежде, и это не игра поплывшего разума — это сон таноса подходит к ожидаемой развязке. он глухо стонет, никого и ничего не стесняясь, вжимается лицом в грудь двойника. тот подбадривает, в такт умелой ладони ерзает на коленях, ловя собственное удовольствие. — передумал, — повторяет намгю на последнем толчке, крепко-крепко стискивая зубами кожу на плече. танос расслабляется, ворчит из-за жара сразу двух тел вокруг него, но взаправду не борется за личное пространство. отмалчивается, думает, наверное. думает ли он о том же, над чем ломает голову намгю? чувствует ли он то же самое? задается вопросом, почему это «передумал» ощущается куда интимнее, чем то липкое на пальцах? — танос? потерявшее последние силы тело не отзовется, сколько ни проси и ни зови. валится вперед, в щедрые на прикосновения руки, и намгю, бегло вытерев ладонь о подушку, принимает решение покинуть его сон. теперь уж точно делать нечего. на первый план выходят новые заботы — разлитые капли ибоги на полу и сырые ткани. так и не пришедший в себя танос посапывает на подушках, и намгю спешит вернуться в свой дом темными переулками. новым днем, после работы в храме тота, можно заявиться на порог его дома вновь. как минимум поговорить, раз уж не на все вопросы намгю танос дал ответы. о максимуме думать рано — сначала бы разобраться, вспомнит ли вообще хоть что-то танос на утро.