Агония катарсиса

Глава 11: Реквием порока       Музей дышал в такт его шагам. Воздух подчинялся ему. Стены в золотых рамах, холсты в краске и крови. Искусство, купленное за состояния, обожаемое за фальшь. Здесь люди платили за иллюзию величия. Минхо не платил. Он его создавал. Он молча принял вызов. — Чхан на месте. Голос был таким же плоским, как линия кардиограммы перед отключением аппарата. — Понял. Телефон скользнул обратно в карман. Движением кисти чёрные перчатки закрыли пальцы. Он носил их так часто, что казалось, они росли прямо из его костей. Очки с инфракрасным зрением зафиксировались на переносице, становясь финальной точкой его подготовки. Здесь обожали насилие, но только если оно было красиво оформлено: кровь застывала на холсте масляными мазками, а смерть продавалась на аукционах за семизначные суммы. Они восхищались героями, но только мёртвыми. Вставляли в золочёные рамы восстания, но давили сапогами тех, кто пытался устроить их по-настоящему. Здесь любили смерть, но только если её можно было восхищённо разглядывать, закусывая канапе с лососем. Им нравились отрубленные головы на полотнах, но отворачивались от крови, если она была настоящей. И войну здесь любили, но боялись оружия. Они учили, что война — это искусство. Главное, чтобы она их не коснулась. Чтобы страдания можно было изучать через стекло музейной витрины с золотым багетом, а не чувствовать на своей коже. Их восхищали революции, но только когда они заканчивались цитатами на открытках. Всё решали дистанция и форма подачи. Если ты умирал красиво, с нужным светом и правильной экспозицией, тебя ставили в пример. Живые воины их пугали, мёртвые вдохновляли. Стоило смерти выйти за рамки, и толпа начинала поднимать панику. Минхо знал: страх — самое честное искусство. В нём не было фальши, не было купленных рецензий, не было аукционов и критиков. Если тебя боялись — значит, ты сделал всё правильно. Тогда он показал настоящее искусство. Чхан Чжонсу скользнул взглядом по своему отражению, медленно, смакуя каждую деталь, как человек, который ковырял ногтем болячку, зная, что это больно, но не мог остановиться. Лицо блестело от пота, как покрытая жиром свиная кожа. Губы были влажные, опухшие, как у дохлой рыбы, выловленной из мутной воды. Вены на шее вздулись, пульсируя, словно он сам себя душил одним только самовосхищением. Он провёл пальцем по подбородку, размазывая влагу, и ухмыльнулся. Губы потрескались, слюна поблёскивала в уголке рта. Зубы с налётом, как у человека, который курил дорогие сигареты, но ленился почистить рот перед сном. Меньше всего его интересовали картины вокруг. Они были мелочью, в то время как он был центром всего. — Все эти люди — лишь грязь под моими ногтями. Они не смогут мне помешать сегодня, — говорил он сам с собой, потому что никто другой не был достоин его слов. Вдруг миг света прервал его сосредоточенность, заставив его дернуться, нарушив его безупречность. Пальцы вцепились в край тумбы. Под ногтями скопилась чёрная грязь. Стало темно, но пару секунд спустя свет вернулся. — Чё за хрень? — выплюнул он, резко поворачиваясь, а затем снова, когда свет вырубился окончательно. Он зарычал, оборачиваясь в поисках источника проблемы. — Кто это?! — вскипел Чхан, пытаясь сохранить лицо, но паника предательски дала о себе знать в его голосе. На его слова последовал глухой звук шагов, будто кто-то волочил что-то мясное по полу. И теперь он знал — он здесь не один. Минхо переступил порог, плавно закрывая за собой дверь. Привет, его любимой абсолютной идиллии и контролю над ситуацией. — Зови меня как хочешь, — сказал он, шагнув вперёд. — Палачом, косарем, карающим. Но ты лишь один раз можешь назвать меня своей участью. Мужчина попытался найти на ощупь что-то, что могло бы дать ему преимущество. Он тронул тумбочку, цепляясь за её края, скрипя зубами, пытаясь удержать хладнокровие. Его голос начал терять стабильность: — Сукин сын… Ты думаешь, это всё так просто сойдёт тебе с рук? — он зацепился за остатки своей самоуверенности, его грудь тяжело вздымалась. — Ты даже не представляешь, с кем связался. Минхо не просто усмехнулся — это обнуляло всю его жизнь, всё, что он знал о страхе. Его взгляд встретился с паническим трепетом в глазах того, кто ничего не видел. — Ты ошибся, Чжонсу. Связался ты. Чхан метнулся в сторону, инстинктивно пытаясь убежать, но куда? Где? Он не видел. Минхо двигался бесшумно, как смерть с косой. Конечно же, свет не возвращался — это было частью его замысла. Мужчина пытался удержаться на ногах. Однако смерть уже была рядом. Уверенный в своём преимуществе, он нанёс резкий удар в бок. Тот охнул, рванулся, стараясь контратаковать. Минхо методично блокировал каждую его попытку сопротивляться. Он устал возиться с этой тухлятиной. Его локоть пронзил шею Чжонсу, как сжимающийся клещ, выдавливая из него остатки воздуха. Мужчина судорожно дергал ногами, но его тело было уже не его. Минхо сжал его шею ещё сильнее, чувствуя, как его трахея выдыхалась. Лишь в какой-то момент он ослабил хватку, но не для того, чтобы дать ему шанс. Рука резко метнулась вперёд, схватив затылок Чжонсу, и в следующую секунду его голова встретилась с углом тумбочки. С такой силой, что сам череп осыпался. Лицо взорвалось вбок, кости ломались, и кровь поползла по углу мебели. Но этого было недостаточно. Минхо схватил его за волосы, поднял его лицо и с ещё большей яростью швырнул его обратно. Хруст. Слышно было, как разрывались связки, как ломались зубы, как отрывались куски плоти от черепа. С каждым новым движением всё больше и больше кровь смешивалась с кусками зубов, а кожа, как резина, тянулась до невозможного, после чего разрывалась. Минхо видел лишь обрубки. Мясо, которое не имело смысла. Никакой человечности. Только месиво, из которого теперь не выжать ничего. Чжонсу рухнул. Груда тушки, которая могла лежать и разлагаться. На финал он уронил зеркало на его тело. Всё, что ещё оставалось от его лица, залилось кровью. Крупные осколки всё ещё дрожали на его коже. Красные ручейки стекали по щекам, капая на пол, смешиваясь с блестящими кусками стекла. Пьеса фарса стала фаршем. Картина смерти была завершена — искусство другого рода, грубое, не признающее холстов и кистей. Для Минхо это был иной способ выражения: точные продуманные движения, каждый удар — как мазок, каждый хриплый вдох — как штрих в его мрачной композиции. Ни малейшего намека на жалость и раскаяние. Минхо стоял над ним, его лицо оставалось безразличным, как и перед расправой. — Ты пришёл с намерением не предвидя исхода, — его голос был пропитан жаждой мести. — Я убью всех за него. Эти слова прозвучали, как последняя крошка на блюдечке. Он приготовил с него ублюдское блюдо. Минхо снял перчатки, аккуратно сложил их и оставил в кармане. Очки исчезли в том же движении, но в этот момент что-то зацепило его. Пиджак. Помятый. Маленькое нарушение, которое вывело его из себя. Гадкому нарциссу не стоило трогать его, тем более оставлять следы. Он сжал кулак, чувствуя, как костяшки побелели, и порыв ярости почти вырвался наружу. Он мог бы ударить и разбить всё вокруг. Стена была рядом, всего в нескольких шагах. Ему казалось, что достаточно одного движения, и вся его злость уйдёт в этот удар. Жар крови нарастал в венах. Его рука дёрнулась в сторону стены. Но он остановил её. Зубы сжались. Тело оставалось неподвижным. Внешне — абсолютное спокойствие. Но внутри… всё горело. Опомнившись, он поднял телефон. — У меня просьба… Сам знаешь, деньги — не проблема. Мерзавец Чжонсу слегка «помял» мне пиджак, так что постарайся всё убрать как следует. Сделай так, чтобы мне не пришлось возвращаться сюда. И чем быстрее, тем лучше. Минхо слушал, не выказывая ни малейшего признака интереса к ответу. — Да, ты знаешь, как. Убедись, что не останется следов. Звук его шагов раздался в пустом коридоре, когда он двинулся обратно, к тому месту, где оставил Хёнджина. Он не оглядывался, не думал о том, что оставил за спиной. Всё это больше не имело значения. Теперь была только привычная тишина, которую он ценил больше всего и которая вскоре прервалась — стоило ему открыть следующую дверь. Минхо закрыл за собой служебную дверь, окончательно разорвав то, что осталось за ней. И тут… Невыносимая какофония. Толпа. Как если бы тысячи людей слились в одно безликое месиво, в котором каждый кусок мяса хотел быть центром. Гул голосов, мерцание экранов — это не музыка. Это удар по нервам, по психике. Но его не трогал шум. Он не сливался с толпой. Минхо двигался туда, где он был единственным, кто имел право на пространство. Все его чувства были направлены только в одну точку. Это было больше, чем просто встреча. И весь этот шум растворился, стоило его глазам найти его среди этой суматохи. Хёнджин. Он стоял в центре, и вся толпа была для него. А для Минхо… неважно. Его рука была занята раздачей автографов. Всё было предсказуемо. Не в смысле, что хотелось так. Всё это неизбежно. Неважно. Так вот, он перестал слышать шум. Хёнджин воплощение свободы. Он редкий цветок, расцветающий в… Неважно. Есть конец. Последовательность ошибок. Притормози себя. Шаги. Шаги. Шаги. Каждое слово, каждый взгляд, всё, что ты делал, вело к этому. Неизбежно. Неважно. Вот и всё. Он видел Хёнджина, но не мог… не мог остановить себя. Это как дождь — его тоже нельзя было остановить. В конце концов, он попадал в лицо. Но ладно. Его прежняя жизнь начала рассыпаться. Он бы отдал всё, разрушил бы всё, что угодно, чтобы стать тем, кто был нужен Хёнджину, чтобы быть тем, кто был способен выдержать тяжесть его взглядов. Минхо хотел меняться, разрывая себя и старые принципы. Ради того, чтобы стать частью его мира, и не сомневался — если потребовалось, он уничтожил бы всё, что стояло между ними. Не задумываясь и не взвешивая последствия. Он был готов сжигать всё, что окружало его, лишь бы этот новый путь был рядом с ним. С тем, кто был как огонь, который он не замечал, пока не обжёгся. Страшно было то, что это было больше, чем желание быть ближе — это было стремление к поглощению. Поглощению всего, кем он был, ради того, чтобы стать тем, кто смог бы по‑настоящему быть рядом. Люди. Их лица были размытыми. Они встретились глазами, время замедлилось. Минхо положил руку на плечо Хёнджина. Прикосновение к чему‑то, что уже принадлежало ему. — Я хочу поблагодарить каждого из вас, кто пришёл сегодня, — он смотрел на своих поклонников, позволяя каждому слову звучать с максимальной честностью. — Вы — не просто люди, которые пришли сюда, чтобы увидеть мои работы. Вы — те, кто вдохновляют меня, кто дают мне силы двигаться дальше. Когда я вижу ваши глаза, полные восхищения, я понимаю, что каждое усилие того стоит. Он говорил для всех, но его глаза были направлены на Минхо. И даже когда он поворачивался к людям, его взгляд всё равно метался, в том месте, где был он. Они не могли скрыть этого. Всё это было для них. — Эти картины — это часть вас тоже. Всё, что я создаю, я делаю для вас. И ваша любовь делает это возможным… Для меня нет больше подарка, чем видеть, как мои работы живут в ваших сердцах. — И, конечно, есть те, чьё присутствие всегда так тихо и незаметно, но для меня оно значит многое, — взглянул на Минхо снова. — И я хочу поблагодарить их тоже. За то, что они здесь и за всё, что они делают для меня. — И да… Рад снова быть в Сеуле. Дома. Наслаждайтесь этим вечером. Сделайте его своим. Минхо поднял руку. Достаточно одного движения, чтобы волна внимания откатилась от Хёнджина и разбилась об него. — Спасибо, Хёнджин. Теперь, прошу, следовать в следующий зал. Слева от этой экспозиции находится раздел, где вы сможете увидеть работы, которые точно привлекут ваше внимание. Он сделал жест рукой, направив людей в нужную сторону, но его взгляд снова приковывался к Хёнджину. — Там вас ждёт нечто особенное. Для некоторых — настоящее откровение. Приятного всем вечера! Фанаты зашевелились, их разговоры наложились друг на друга, смяв пространство. Он сделал шаг назад. Рядом с Хёнджином. Они отошли в сторону, пропуская публику вперёд. Вокруг них продолжалась жизнь, но для них всё замирало. Минхо чуть приподнял подбородок, его взгляд неотрывно скользил по Хёнджину. Тот не двинулся. Это заняло секунду. Может, две. Достаточно было, чтобы между ними натянулся зрительный контакт. Минхо смотрел. Изучал. Не просто черты лица — их он давно знал. Вглядывался глубже, под кожу, там, где жила душа. Хёнджин знал этот взгляд. — Ты всегда рядом… — сказал он, коснувшись воротника Минхо. Он не смотрел в глаза. Его пальцы медленно поправляли складку. Бессмысленное движение. Или нет. Может, он просто искал повод коснуться. Может, боялся, что если бы он посмотрел прямо, то уже бы не выбрался. Минхо не отвечал словами, но его взгляд говорил всё. — Полетели в Париж? — спросил он, будто не сам решил за них обоих. Хёнджин посмотрел на него, а потом… — Полетели. . . .       Аэропорт. Этот бесконечный шум, летящий в никуда. Ощущение, что время всегда было одинаковым. Гул людей, скрежет чемоданов, постоянные шаги, которые перекрывали ритм жизни. Они стояли здесь, но были в другом месте. Разлука. Потеря. Пять лет. Тогда всё казалось ясным. Разочарование. Надежда на завтра. Прощание. Они были одни, каждый в своём мире, где не было друг друга. Никто не знал, что будет дальше. Всё казалось конечным. А теперь они снова были здесь. Это был возврат, которого никто не ожидал. Хёнджин остановился. Взгляд застрял на том месте. Он не знал, почему. Но что-то всё равно тянуло его туда. К тому месту, где они в последний раз обнялись. Только теперь, стоя здесь, он смог понять, что всё, что они пережили не прошло зря. Вспоминать не значило вернуться, но это всегда было про что-то важное. Всё прошло, и всё привело их сюда. И это было не просто. Это была судьба. Минхо перешёл границу. Не паспортного контроля, не терминала. Границу, за которой прошлое переставало быть прошлым. Париж ждал. Очередь на посадку двигалась быстро. Хёнджин смотрел в спины пассажиров впереди. Короткий вдох. Его рука чуть дрогнула, но пальцы не сомкнулись в кулак. Бессмысленно. Бесполезно. Всё, что он пытался забыть, теперь сидело в его грудной клетке и не собиралось выходить. Пять лет назад Хёнджин улетел, и Минхо думал, что всё — точка. Жирная, что корректора не хватило бы. Пять лет он носил в себе это прощание, отгонял его, закапывал, заполнял чужими голосами, делами. Пять лет пытался убедить себя, что ничего не было. Время не потрудилось их разделить. Оно просто сделало вид, что прошло. Теперь они сидели рядом. В одном самолёте. В одном ряду. Хёнджин не смотрел в его сторону. Но Минхо не отводил глаз. Он цеплялся за его глаза, за чуть дрогнувшие пальцы, за дыхание, которое то замирало, то снова входило в привычный ритм. Хёнджин всегда так делал, когда нервничал. В бизнес-классе никого. Пространство было наполнено тишиной. Каждый элемент говорил: здесь ценят удобство, но ещё больше — уединение. Кресла были широкими, трансформировались в кровати. Можно было вытянуть ноги, закрыть глаза и хорошенько вздремнуть. Но Минхо продолжал клипать. Он смотрел на Хёнджина. Это был салон, созданный для тех, кто ценил максимальный комфорт и роскошь. Все элементы — от высококачественной отделки до эстетики интерьера были сделаны с единственной целью: чтобы каждый, кто оказался здесь, чувствовал себя особенным. Их время началось… — Добрый вечер, уважаемые пассажиры. Добро пожаловать на борт рейса Сеул — Париж. Время полёта составит 14 часов 40 минут. Просим вас занять свои места в соответствии с посадочными талонами, — раздался голос через громкоговоритель по всему салону. Один наблюдал, как огни аэропорта растворялись в темноте. А другой чуть повернул голову, чтобы увидеть профиль Хёнджина. — Не передумал? — Уже поздно, — Хёнджин не отрывал взгляда от окна. Он опёрся локтем на подлокотник, лениво провёл пальцем по лакированной поверхности. Минхо сидел рядом, взгляд уткнулся в спинку впереди. Казалось, что его мысли тоже застегнули ремни безопасности и теперь ждали взлёта. Гул двигателей нарастал. Вибрация передавалась через кресла в кожу. Самолёт потянулся вперёд. Потом ускорился. Секунду-другую они ещё ощущали землю под собой, но вот — отрыв. Невесомость. Где-то внизу остались люди, дома, улицы. Здесь — только они, только ночное небо, только этот полёт. Хёнджин с едва заметной улыбкой на лице повернулся к Минхо, сидящему рядом: — Сколько ты заплатил, чтобы лететь в пустом бизнес-классе? — проговорил он, оглядывая почти безжизненное пространство вокруг. — Пустяки. Мне было важно, чтобы никто не помешал твоему комфорту. Тот усмехнулся, поворачиваясь к нему полностью. — Ты всегда был таким заботливым? — с налётом сарказма спросил он. — Только когда это было важно, — его взгляд снова встретился с ним. — Для тебя. Глаза Хёнджина чуть расширились, но он быстро взял себя в руки. Минхо всегда был прямолинейным, но сейчас в его голосе было что-то другое. Что-то, что цеплялось за рёбра изнутри. Он снова отвернулся от стороны Минхо, но чувствовал его. Вроде бы тот сидел спокойно, никак не менялся, но что-то в пространстве между ними сместилось. Сила инерции? Самолёт набирал высоту. Давление в ушах. Сдвиг в грудной клетке. За стеклом не осталось ничего, кроме облаков — и не было никакого желания заглядывать дальше. Хёнджин двигал пальцем по подлокотнику. Бесцельно, просто чтобы чем-то занять руку. Будь рядом кто-то другой, он бы легко отвлёкся. Заговорил бы, пошутил, включил фильм. Но сейчас… Рядом Минхо сидел так, как если бы уже тысячу раз летал этим рейсом. Всё вроде бы и в порядке, а внутри у Хёнджина, наоборот, что-то плавилось. Пять лет. От этой мысли волной прокатило по телу, заставив его слегка дергуться. Пять лет, а он всё равно реагировал на Минхо так, будто между ними и не было этой пропасти. Он прикрыл глаза, выдохнул. Двигатель ровно гудел. Самолёт шёл вперёд. Позади осталось всё, что не стоило забирать с собой. — Минхо. — Хм? — Нам надо поговорить. — Так, говори. — глаза выдали немного волнение, словно он уже знал, что за этим последовало бы. — К чему такая спешка? — Какая именно? — Ты купил билеты, ты назначил время, ты вообще всё решил сам. Куда ты торопишься? — Разве это плохо? — Минхо. Тот молчал. — Я просто хочу знать причину. Минхо выдохнул, отвёл взгляд к окну. — Это не то, о чём стоит говорить сейчас. — Мы же одни, — настаивал Хёнджин. — Никто нас не услышит. Почему бы не рассказать мне сейчас? — Потому что это не лучший момент, — он замолчал, потом добавил тише: — Всё объясню, когда придёт время, ладно? Хёнджин внимательно смотрел на него, но не нашёл там ничего, кроме закрытости, которая стояла как стена. Внезапно решившись, он встал, повернулся к Минхо и крепко схватил его за руку. — Пойдём, — коротко бросил он, потянув его за собой. — Хёнджин, что ты… — начал отвечать, но его голос утонул в движении. Они прошли между рядов, пока Хёнджин не остановился перед дверью туалета, быстро открыл её и втолкнул Минхо внутрь. Замок щёлкнул с резким звуком. Хван резко повернулся, его рука твёрдо упёрлась в грудь Минхо, прижимая его к стене тесного пространства. Ещё секунда и их взгляды пересеклись. — Я хочу знать, — настойчиво произнёс он. — И я хочу знать сейчас. Минхо не вырывался, ему даже нравилось. — Тц… Ты думаешь, мне это легко? Я пытаюсь защитить нас обоих, но ты хочешь услышать правду здесь, в этом чёртовом месте? Хёнджин с досадой бросил взгляд на Минхо, его голос звучал едва ли не с раздражением: — Ты говорил, что тебе можно доверять, но как я могу быть в этом уверен теперь? Если ты держишь всё в себе, ты… Он замолчал и схватил Минхо за лацкан пиджака, притягивая его ближе. Минхо чуть приподнял уголок губ в ответ на его напор, но не торопился двигаться. — Продолжай, Хёнджин, — забавлялся тот. — Ты строишь такую дистанцию… Ну как… Как я могу идти за тобой, если ты не показываешь, что происходит у тебя в голове? Я должен угадывать всё? — он продолжил, не ослабляя хватку. Его голос звучал чуть резче, чем он сам ожидал. Минхо на секунду замер, обдумывая его слова, но ответа всё ещё не последовало. — Скажи мне, Минхо, — он усилил нажим, его пальцы смялись на ткани пиджака. — Ты хочешь, чтобы я просто следовал за тобой, ничего не зная? — Это было бы проще, — наконец, спокойно отозвался Минхо. — Но это так не работает… Не для нас, — вздохнул он. — Ну, а вдруг… Но ты ведь не такой, да? —Мы оба знаем, что ты и я — это не просто «по пути». — Минхо, — Хёнджин всё ещё не отводил взгляда. — Ты правда не собираешься ничего сказать? — Я всё скажу, когда будет время. Не сейчас. — Почему? — он шагнул чуть ближе, его глаза не отходили от него. — Не на этом месте, Хёнджин. Ты хочешь говорить об этом прямо в туалете самолёта? — Да, хочу, — с раздражением ответил тот. — Потому что мне не нравится то, что ты скрываешь. — Мне повториться? — Ты думаешь, мне это по душе? — Хёнджин сжал челюсти. — Ты хочешь оставить всё в подвешенном состоянии? — Я всё объясню, обещаю. — Ты делаешь это нарочно, чтобы свести меня с ума? В этот момент из динамиков раздался чёткий голос: — Уважаемые пассажиры, мы входим в зону турбулентности. Просьба всем вернуться на свои места и пристегнуть ремни. — Я тебе сейчас такую турбулентность устрою, если не начнёшь говорить, — заявил Хёнджин. Минхо шагнул ближе, не отводя взгляда от Хёнджина. Его руки почти невзначай легли на его талию, и он улыбнулся чуть шире, обдумывая ответ. — Ты не боишься, что я устрою турбулентность получше? Тело Хёнджина откликнулось на приближение Минхо, но не отступил. Теперь каждое движение было сдерживаемой страстью, готовой вырваться наружу. — Ты не можешь просто уйти от этого. Их лица разделяли сантиметры. Внезапно раздался стук в дверь и голос стюардессы: — Прошу, вернитесь на свои места и пристегните ремни безопасности. Мы входим в зону турбулентности. Хёнджин выдохнул, раздражённо повернулся к двери, но быстро обратил взгляд на Минхо. — Пожалуй, на этот раз придется послушаться, — ехидничал Минхо. — Ты лучше пристегнись покрепче. Я тебе такой вихрь устрою, что никакой ремень не спасёт. Он улыбнулся, как будто это именно то, что он хотел услышать. — Ты не знаешь, как я могу повлиять на твой вихрь, Хёнджин, — губы едва касались его уха. Минхо отстранил руки и шагнул к двери. Хёнджин остался на месте. Разговор был отложен, но не завершён. Он вернулся на своё место и застёгнул ремень. Тот сел рядом и встретился с его взглядом. Пауза затянулась, пока он не сказал: — Может уж пора кое-что объяснить? — Ты не боишься, что будешь разочарован? — Я не привык разочаровываться, Минхо. Ты ещё ни слова не сказал. — Ох, ну… То, что могло произойти в музее. Бл… Кое-кто решил, что тебе не место среди живых, — он еле выдавил эти слова с себя. — Ты говоришь, что кто-то хотел убить меня? — его голос становился ниже. — И ты молчал об этом? Минхо резко повернулся, проверяя, нет ли поблизости посторонних, и наклонялся ближе к Хёнджину. Его дыхание становилось слышимым, глаза сужались до узкой щели. — Тише, — его слова вырывались сквозь зубы. — Мы не можем обсуждать это здесь. Ты сам знаешь, как это опасно. Его рука сжималась в кулак. Он не любил, когда ему говорили «тише», но понимал, что в этой ситуации это было разумно. — Ладно… Но мне нужно всё об этом узнать, Минхо. И чем раньше, тем лучше. — Это не просто угроза, Хёнджин. Это было серьёзно. Я не мог тебе сказать сразу, но теперь… теперь ты должен понять. — Я должен был знать. Почему не сказал мне раньше? Минхо продолжал нервно сжимать ремень, давая себе время на раздумья. Он не мог выложить всё так, как тот хотел. — Я хочу защитить тебя, Хёнджин, — Минхо тяжело выдыхал, избегая его взгляда. — Ты не понимаешь, насколько всё было рискованно. Я не сказал тебе раньше, ведь ты мог не согласиться на всю эту авантюру. — Но ты смог это так просто утаить от меня, — он покачал головой. — Это моя жизнь, и ты не имел права решать, что мне нужно знать, а что нет. — Я знаю, что это неправильно… Я понимаю это. Ты заслуживаешь большего, но ты для меня важен. И если бы ты узнал, что твоя жизнь под угрозой… последствия могли бы быть совсем другими. Я не мог этого допустить. — Я понимаю, что ты хочешь защитить меня. Но… в следующий раз, если что-то угрожает мне, ты скажешь мне. Прямо и честно. Я сам буду решать, что мне с этим делать. Почувствовав эту легкую уступчивость в голосе Хёнджина, он некоторое время молчал. Минхо не знал, как ответить, потому что в его сознании всё ещё крутилось нечто большее, что он не мог или не хотел сказать. — Я не смогу быть рядом, если не буду тебе доверять. Но если ты будешь честен со мной, я приму это. Всегда. Минхо незаметно улыбается, его взгляд становится благодарным: — Я буду честен. Обещаю. — Не знаю, что мне с этим делать, но ты меня заставил поверить. Я не стану задавать лишних вопросов. Но если что-то ещё скрываешь, говори мне сразу. Хоть он сидел рядом с Хёнджином, ему все равно казалось, что расстояние между ними стало необъятным. Как пропасть, которую он сам вырыл своими тайнами. — Это всё, Хёнджин, — его голос дрогнул. Он чувствовал, как его совесть разрывала изнутри, всячески напоминала о всех скрытых истинах, о которых он не смог сказать. Всё, что он только что признал, было недостаточно, чтобы искупить то, что он скрывал. Минхо сжато сидел, пытаясь собрать свои мысли в кучу. Он закопал от Хёнджина всю правду не просто из-за того, что хотел защитить его от других, а потому что понимал — если он узнал бы, что его жизнь под угрозой из-за него самого, то всё могло закончиться. Минхо сам стал риском, с которым Хёнджин не смог бы справиться. Его самая большая опасность для Хёнджина — это он сам. И теперь, когда тот сказал, что готов доверять, он не мог не почувствовать ещё больше груз вины и отчаяния. Минхо всегда стремился к тому, чтобы быть с ним, но в его мире быть с ним — это всё равно что стоять на краю пропасти. Его собственная тайна — это не просто тяжесть. Это нечто, что не давало ему покоя, что не позволяло быть рядом с тем, кто ему так дорог. Он подумал о том, чтобы ответил Хёнджин, если бы узнал правду. Ужасно. Ничего бы от них не осталось. Как он мог так глубоко влезть в эту ложь? Он вновь пытался собраться, но внутри него всё сопротивлялось. Как сказать это? Как выпустить наружу то, что давно его мучало, не разрушив идиллию? И он понимал, что на кону стояло не только его собственная жизнь, но и жизнь Хёнджина. И, может быть, даже больше — их… Неважно. Сам наделал дел, а теперь мучался. Он действительно прикладывал все усилия, чтобы защитить Хёнджина, не щадя себя. Это было внутреннее противостояние, где он сталкивался с собственными демонами, но продолжал бороться. Всё, что он делал, исходило из глубины, из того места, где сливались его обязательства и невыразимая привязанность. Вот и вся суть парадокса. Оглядываясь назад, он понимал, что единственным, кого должен был защитить, это Хёнджина — от самого себя. Тишина между ними тянулась, густая, как смола, но больше не обжигающая. Минхо провёл ладонью по лицу. Он хотел бы стереть с себя остатки разговора, но тяжесть в груди не давала ему это сделать. Казалось, она стала его спутником ещё надолго, но тогда он мог лишь попытаться согнать её куда-то вглубь. За иллюминатором окончательно сгустилась ночь, самолёт уверенно шёл по своему курсу, убаюкивая их равномерным гулом моторов. Минхо посмотрел в сторону Хёнджина, который уже устроился поудобнее, откинув спинку кресла. Впереди их ждал долгий путь, и, возможно, это было единственным, что давало хоть какую-то передышку. Он прикрыл глаза, чувствуя, как тревога по-прежнему держалась где-то под поверхностью, но усталость начинала брать верх. В конце концов, сейчас больше ничего не оставалось, кроме как отдаться этому реву, чтобы хоть ненадолго сбежать от самого себя. Кто же знал, что киллер будет обречён любовью? «Мы балансируем на краю пропасти: ты — моё спасение, я — твой риск. Каждое обещание, что я давал, я нарушал. Но твоё доверие пришлось украсть, чтобы не потерять» © Ли Минхо“Агония катарсиса”