Агония катарсиса

Глава 23: Цена молчания       Стоило признать, что работа — вещь непредсказуемая. Никогда не было ясно, когда удастся выбраться пораньше, а когда придётся засиживаться допоздна, цепляясь за последние силы. В любой другой день он бы сидел в студии до самого вечера, выбираясь оттуда с квадратными глазами и мыслями только о том, чтобы добраться до дома и упасть на кровать. Но шестого января был особенный случай. Так сказать, придумал себе хорошую причину сбежать пораньше. Подъехав к знакомой улице, он уже знал, что будет искать — тот цветочный магазин, с бордовыми лилиями, которые они видели на прошлой неделе. Хёнджин зашёл внутрь и стал искать глазами те самые цветы. За прилавком стояла женщина лет сорока. Она не была навязчивой, просто подошла и с интересом спросила: — Добрый вечер! Чем могу помочь? — Мне нужен букет бордовых лилий. — О, шикарный выбор, — одобрительно кивнула она и потянулась за перчатками. — Для кого собираем? — она улыбнулась и начала выбирать стебли. — Для моего возлюбленного, — с гордостью заявил Хван. — Может, ещё эвкалипта добавить? Или каких-то белых цветочков, чтобы сбалансировать цвета? — Да, думаю, это будет неплохо. Он стоял рядом, наблюдая, как флорист присоединяла веточки эвкалипта и несколько мелких цветов. — Вот так, я думаю, будет идеально. — Спасибо. Уверен, что ему понравится, — он расплатился и взял букет. — Возвращайтесь, если вдруг захотите что-то ещё в таком же духе — мы всегда готовы помочь. — Обязательно вернусь, — ответил Хёнджин и направился к выходу. Как только он оказался на улице, его телефон зазвонил. Он мог бы подумать, что это кто-то с работы — всё-таки ушёл пораньше, и вполне возможно, что сотрудники решили проверить, где он. Но, посмотрев на экран, он заметил, что звонил незнакомый номер. Хёнджин немного замедлил шаг и поднял трубку. — Здравствуйте, Хван Хёнджин, — раздался спокойный, мужской голос. — Добрый вечер. В данный момент я не рассматриваю новые предложения о сотрудничестве. — Но ваш контакт мне передал менеджер… — Возможно, но я сейчас не набираю новых проектов, — Хёнджин был краток и чёток. — Всего доброго. — Постойте, Хван, — не успел он положить трубку, как человек на другом конце продолжил. — Вы… знаете Ли Минхо? — Это имеет какое-то дело к работе? — Как хорошо вы знаете его? — незнакомец не спешил, нагнетал атмосферу непонятными вопросами. — Достаточно. — Достаточно? Сколько времени вы с ним знакомы? Хёнджин не понимал, о чём шла речь, но вопросы обостряли странное беспокойство. — Не имеет значения, — ответил он. — Чем могу помочь? — Вы бы хотели узнать о нём больше? — К чему это? — Вы бы хотели это услышать? — Не уверен, что мне это нужно... На другом конце линии послышался щелчок, и через секунду Хёнджин услышал, как включилась запись. «— Как дела͏ с заданием?» «— В процессе. Он ещё ͏ничего не заподозрил, но мне нужно больше времени.» «— Ты ͏знаешь, что мы не можем позволить ждать. Планы должны быть выполнены в срок. Это критично, уверен ты понимаешь, ч͏то у нас на кону.» «— Я продумываю каждый шаг͏… Хё͏нджин — непростая цель. Не могу позво͏лить себе ошибиться.» Когда запись закончилась, по телефону вновь прозвучал голос мужчины. — Вы понимаете, что это значит, правда? Он совсем не тот, за кого вы его принимали. Хёнджин окаменел и не верил. Информация от незнакомца задела, но он не хотел показывать свою слабость. Мысли накрывали и слова тонули в тишине. Он завершил вызов и остановился. Опустошённый… Никакой боли, паники и злости, просто зияющая дыра, в которую провалилось всё, что ещё секунду назад имело значение. Хван уставился в одну точку. Пальцы начали дрожать. Они слабее сжали стебли, тряска в руках становилась сильнее. Она поднималась выше, охватывала плечи, но он всё равно не пошевелился. Пустой взгляд. Всё вокруг застыло, больше ничего нет… Я солгу, если скажу, что никогда не задумывался о том, что он может быть связан с чем-то подобным. Я замечал, как он избегал подобных тем, как ловко уходил от вопросов, как его голос на секунду менялся, прежде чем он находил нужные слова. Я видел. Всё это время видел. Но я не спрашивал. Не потому что мне было всё равно, а из-за уважения к его праву молчать. Если бы начал докапываться, если бы заставил его ответить — это могло всё разрушить. А я не хотел рушить. Я хотел быть с ним. Я был готов закрыть на это глаза, потому что он — это он. Я был готов принять его таким, какой он есть. Даже если бы однажды он сам решил сказать мне эту правду. Но как смириться с тем, что человек, которого ты любишь, собирался убить тебя? В горле было так сухо, что дышать стало больно. Обжигающие слёзы хлынули по лицу. В это невозможно было поверить. Сплошное отрицание, ведь так не должно было быть. Он нашёл в себе силы дойти домой, зашёл, не поднимая взгляда. В руках до сих пор держал букет, который пожалел выкинуть. — О, ты рано, — Минхо подошёл к входной двери. — Всё хорошо? Хёнджин молча поставил сумку на пол, крепче сжимая в пальцах стебли цветов. — Почему молчишь? Поговори со мной, что происходит? — он сделал шаг ближе, но тот не двинулся. — Может, ты сам догадаешься? — Я не понимаю, о чём ты. Что ты хочешь этим сказать? — Минхо пытался поймать его взгляд, но Хёнджин упрямо смотрел в сторону. — Мы всегда с тобой честны, не так ли? — Честны? Ты называешь это честностью? — хмыкнул он. — Теперь ничего не решишь, когда я уже узнал всё, что мне нужно было знать. — Я… не знал, как тебе это сказать. Я… — его голос сорвался. — Я думал, что мы сможем.. что это не изменит ничего. Хёнджин медленно качнул головой. — Как ты мог всё это время смотреть мне в глаза и лгать? Ты действительно надеялся, что это не изменит ничего? — Я думал, что смогу защитить тебя. — Слишком много думал о себе, Минхо. Ты снова решил, что знаешь, как будет лучше. — Я хотел только уберечь тебя от всего этого. Всё, что я делал, было для твоего блага. Его пальцы дрогнули. Он посмотрел на цветы так, будто только сейчас осознал, что всё это время сжимал их в ладонях. — Знаешь, я всегда был готов пожертвовать собой ради тебя, а ты? — он медленно разжал пальцы, оставляя букет у двери. — Ты всё это время был готов убить меня. Так сделай это сейчас, давай. Неужели правда то, что я не заслужил любви? Или это тоже часть твоего парадокса? — Хёнджин, я… — Нет. Не смей. Ничего не говори. Ты молчал всё это время — молчи и сейчас, — он шагнул назад, смотря ему в глаза. — Ты использовал меня. Моё доверие, мои чувства. Я не хочу знать, как ты будешь выкручиваться. Не хочу слышать твои лживые объяснения о том, что ты, может быть, передумал, что якобы любил меня. Голос его колебался, но не от слёз, а от сдержанного крика, рвущегося наружу. От разочарования, которое било сильнее удара. От усталости лжи, в которой он жил. — Ты никогда не любил меня. Всё это время я был всего лишь «непростой целью» для тебя, а ты… — Прошу… — Ты — парадокс, Минхо. Самая жестокая ложь, в которую я когда-либо верил. Минхо схватил его за руку, не давая уйти. Он почти умолял, его голос дрожал от боли. — Пожалуйста, не уходи. Я не смогу… — слова застряли у него в горле. Хёнджин замер, его глаза не встречали Минхо. Он в ответ зацепился за его руку так сильно, что тот почувствовал резкую боль на запястье, на котором лежал браслет. — Если любишь — отпусти, — он оттягивал его руку от себя, чтобы освободиться от того, что держало их вместе. Минхо не мог удерживать насильно. Хватка ослабла, а взгляд остался на браслете. Его пальцы соскользнули. Всё, что связывало их постепенно разрывалось. Хёнджин отпустил его руку, не говоря больше ни слова, и покинул это место. Всё, что он считал своим, было уничтожено. Все воспоминания, что они так старательно выстраивали, теперь рухнули, как дом, развалившийся под тяжестью своих собственных стен. Шаги. Шаги Хёнджина. Они отдалялись. Шаг вперёд. Стоп. Шаг назад. Стоп. Рвало на части. Мучило. Ломило. Тошнило. Он не мог кричать. Он не мог дышать. Он не мог отпустить. Дыхание сбилось. Он ушёл. Даже сейчас. Даже здесь. Пальцы сжимали запястье. Браслет врезался в кожу. Болит. Следовало снять. Рывок. Рана. Боль. Колени подкашивались. Грудная клетка трещала. Тянула. Давила. Горела. Падение. Он упал. Он страдал. Он рыдал. Рвал горло. Хрипел. Задыхался. Шаги… шаги... Не слышно шаги. Нет никого. Мутнело. Размыло картинку. Лилии. Это лилии. Лилии. Прекрасные лилии. Взгляни на лилии. Белые лилии. Всё не так трудно, возможно. Их белизна — начало. Чистота не обременённая тяжестью. Всё, что нужно — быть рядом. Всё ещё впереди. Всё в порядке. Лилии. Безжалостные лилии. Посмотри на лилии. Какие там лилии? В их центре растёт молчание. В их весе — сотни несказанных фраз. Не так легко, а справится надо. Всё близко. Всё натянуто. А всё ли в порядке? Лилии. Проклятые лилии... Смотри на лилии... Бордовые лилии. Что-то, чего не избежать. В их лепестках — гибель. В их корнях — причина утраты. Всё в сантиметрах. Всё дрожало. Всё безвозвратно. Это они мне так сказали…       Часы на стене тянули минуты, и каждое тиканье становилось ударом в его висках. Он нервно перебирал бумажки, пытаясь сосредоточиться, но мысли всё возвращались к нему. К тому, кто так внезапно исчез из его жизни. Минхо не знал, когда Хёнджин вернётся. Не знал, и это терзало, высасывало из него всё, что было. Он ждал, как собака, — готовый к тому, что в какой-то момент он вернется обратно и всё будет снова, как раньше. Но это было его наказанием — сидеть, смотреть в пустую комнату, ждать того, кто не вернётся назад. «Где же ты?» Неподалеку на столе лежал браслет. Впервые за всё это время Минхо снял его с запястья. Теперь привычка поправлять его стала мучительным напоминанием о том, кого он ждал. Пальцы перевернули браслет в руках. И вот, он заметил внутреннюю гравировку, прочитав её вслух: — Toujours avec toi… Минхо не мог оторвать глаз от выгравированного текста. Как так получилось, что только тогда он заметил это? Всё, что осталось от Хёнжина, было здесь, в этих словах. Всё, что он мог держать рядом с собой, чтобы не потерять. — Всегда.. с тобой…? Он произнёс слова, но они звучали по другому. Никак раньше. Было трудно поверить в них. Всегда с тобой. Что теперь это значило? Для него? Для них? Где теперь тот, кто всегда рядом? Минхо хотел найти в этих словах утешение, но вместо этого они разъели его сердце. Слёзы заполняли его глаза. Браслет был холодным, а чувства внутри него становились всё горячее, все более невыносимыми. Он опустил голову, упёраясь лбом в стол. Его пальцы продолжали сжимать браслет, как если бы он мог таким образом удержать хотя бы частичку того, что утратил. Всегда с тобой… Но этого не было. Не было больше ничего. Эта боль навсегда поселилась в нём. Он сотрясался, не в силах успокоиться. Он продолжал тянуть себя через огонь, и слёзы не прекращались. Всю ночь он бился в истерике. Задыхался и беспомощно шуршал бумагой. Все птицы улетели, Боль мне оставила страх. Я теряю всё, что знал, Всё накрыло — не справлюсь никак. Может, я не создан для любви? До рассвета мучали судороги. Он уже был не человеком, а зверем, загнанный в угол, измученный до предела. Его сопровождала мучительная пытка с выкрученными суставами и мышцами. И он не мог умереть, потому что его тело — это тюрьма. Каждый раз, его пальцы касались кнопки вызова, и он слышал этот чёртово бездушный «Абонент недоступен». Он не останавливался, тыкал экран, как наркоман, которому не давали дозу. Каждое нажатие было как попытка вырваться из железных кандалов, которые впивались в его душу. Боль рвала его, как раскалённый металл, вонзающийся в плоть, выжигая её до костей. Каждая клетка тела боролась за свою жизнь, но она была обречена, и муки продолжались, пока не отошли последние силы. Тело не выдержало перегрузки. Страшный переизбыток всего, чего он не мог больше вынести. Сознание отключилось, чтобы не чувствовать больше ничего. Минхо очнулся на следующий день. Голова гудела, а тело разомкнуло челюсти после того, как слишком долго сжимало их в судороге. Первые минуты он даже не понял, где находился, чувствуя только липкую тягучесть сна. Он пошевелил пальцами, проверяя, принадлежал ли он самому себе. Поднял взгляд к окну. Пороша оседала на подоконнике. Ему вдруг показалось, что ничего не случилось. Что это всё было лишь сном. Сердце замерло в ожидании. Если бы он просто встал и пошёл в другую комнату, Хёнджин сидел бы, листая книгу или возясь с кистями, обернулся бы, и весь этот кошмар развеялся бы, как беспочвенный страх. Минхо поднялся на ноги, его колени подкашивались. Медленно вышел из комнаты. Он прошёл дальше, заглянул в ванную. Открыл дверь в гостиную. Заглянул на кухню. Нигде. Сон рассыпался в прах. Его руки дрожали, когда он снова брал телефон и снова нажимал на вызов… «Абонент временно недоступен, перезвоните позже» Вдруг появилась крошечная, нелепая надежда. Может Хёнджин пошёл к Чану? Это звучало глупо, но мысли, отчаянно искали выход, хватались за любое спасение. — Хёнджин не у тебя? — Нет. А что? — Мы… да так, просто поругались. Чан не шутил и не давил, просто выжидающе молчал. Потом предложил: — Хочешь, я попробую ему набрать? — Да, попробуй. И тут, в эту самую секунду, раздался звук уведомления. — Подожди, не вешай трубку, — глухо говорил он. — Кажется, он что-то написал. Он опустил взгляд на экран, провёл пальцем по разблокировке и открыл сообщение. «Хёнджин не вернётся, у него проблемы. Приходи один по этому адресу.» Минхо перечитал ещё раз. И ещё. Но буквы не менялись, застывая в той же бесчувственной формулировке. Это точно не Хёнджин… А если не он, то… Хёнджин в опасности. — Минхо? Всё хорошо? — Мне нужно, чтобы ты поехал со мной. И Чан согласился.       Если пытаться было описать это место, то первым делом приходило в голову одно — мертвая глушь. Где-то в захолустке, в таком месте, что, если бы не обстоятельства, сюда бы никто не поехал. Вон, снаружи — ни вывесок, ничего, и сразу чувствовалось, что здесь не должно было быть никого живого. Вроде как в фильмах с заброшками, только здесь даже не заброшено, а просто забыто. И это цокольное помещение… Именно там всё началось и… закончилось? — Ты точно собираешься пойти один? Минхо молча провёл пальцем по браслету, поправляя его на запястье. — Сказали прийти одному, — он постучал по груди, где под одеждой чувствовался бронежилет. — Я же не совсем безбашенный. — Да уж, бронежилет вряд ли поможет, если пуля попадёт в голову с первого выстрела. — Тогда у меня будет десять минут, чтобы успеть сделать всё до того, как кто-то выстрелит. Чан скептически прищурился. — Десять минут? Всего лишь? — Засекай. Если через десять минут меня не будет здесь… Звони во все службы. Только не затягивай с этим. — То есть ты готов к худшему, да? — он продолжал внимательно смотреть на него, понимая, что Минхо был настроен крайне решительно. — Хуже этого уже не будет, — он достал из кармана конверт и протянул его Чану. — Держи. Тот принял, настороженно поглядывая на него. — И что это? — На всякий пожарный. Ты разберешься, он подписан. — Ладно. Будь на чеку, — сказал он, покачав головой, понимая, что Минхо в любом случае сделал бы своё дело. — Возвращайся в машину, жди там. Ли спустился в цокольный этаж. Единственный источник света — тусклая лампочка, мигающая на входе. Свет вырисовывал только участок в пару метров. Дальше — полная неизвестность. Он увидел человека. Знакомого человека. Он знал этого человека. — Лихун? Этот человек не шевельнулся, но его взгляд был направлен прямо на Минхо. — Где Хёнджин? Лихун усмехнулся, не спеша отвечать. Тот заметил, как он держался на расстоянии — манипулируя каждым шагом, чтобы не дать ему приблизиться. — Ты пришёл один, — начал он с насмешки. — Мудрое решение. Но предупреждаю… Ещё одно твоё движение и ты больше не увидишь Хёнджина. — Где он? Скажи мне, где Хёнджин. — Так ты пришёл, чтобы задавать вопросы? Тебе не кажется, что тебе всё так просто досталось? Без усилий, без труда. Ты даже не знаешь, каково это, когда тебе приходится выживать, а не получать всё на блюдечке. — Ты завидуешь мне? — спросил он с презрением. — Завидую? — он рассмеялся. — Нет. В отличие от тебя… У меня ещё живой отец и лучший друг. А ты даже сейчас можешь остаться без своей любви. — Ты… блядь. — Ты не знаешь какого это быть на моём месте. Когда кому-то другому досталась ахуенная должность, которая должна была принадлежать мне. — Ты прав, я не знаю, каково это быть таким, как ты. Но ты никогда не будешь на моём месте. Потому что ты не заслуживаешь его. Лихун молчал, его глаза были полны презрения. Минхо чувствовал, что тот сдерживал что-то ещё. — Поэтому я не просто хотел, чтобы ты страдал. Я хотел, чтобы ты сам ушёл из жизни. Чтобы ты мучился. Чтобы ты понял, как это — терять всё, что ты когда-то знал. Это моё место. Моё, понимаешь? Минхо стоял как вкопанный, его руки сжались в кулаки, но он ничего не мог сказать. Лихун продолжил. — И да, Я убил твоего отца, твоего друга, — он подходил ближе и смотрел прямо в глаза Минхо. — Я наблюдал, как ты борешься, как теряешь их. И мне было приятно видеть это. Потому что ты просто пришёл и забрал то, что по праву должно было быть моим. — Ты убил людей, которые мне были близки, чтобы почувствовать себя важным. Ты думаешь, это сделает тебя сильнее? Или ты просто сломался, пытаясь сдержать свой собственный комплекс? — это сильные слова самого сильного человека. — Я не сломался. Я победил. Ведь я здесь. А ты даже не понял, как ты стал тем, кого все поднимали, а не того, кто должен был быть на вершине. Ты просто шёл по пути, который тебе выложили. — Я не выбирал этот путь, но я его прошёл. И ты знаешь что? Я не собираюсь оправдываться перед тобой. Ты всё равно не увидишь, что я действительно стою на своём месте. — Ты не понимаешь, Минхо. Я был тем, кто был готов отдать всё, чтобы только добиться того, чего ты заполучил. Ты будешь страдать от того, что ты у меня отнял. — Мне похуй на твою месть и твои страдания. Где Хёнджин? Это единственное, что меня интересует. — Условия просты. Он будет жить, если ты будешь слушать меня. Ты подчиняешься или теряешь его. — Я убью тебя, если с ним что-то случится. И тогда твоя месть обернётся тем, что ты потеряешь всё. — Ты ничего не решаешь. Хёнджин жив только потому, что я этого хочу. Попробуй сделать хоть что-то, и я устрою тебе пекло, что ты будешь молить меня о пощаде. Твои угрозы не значат ни хрена. — Ты просто ссучился, когда не смог достичь желаемого, и теперь пытаешься изгаляться. Это ещё больше показывает, какой ты ничтожный. — Ничтожный, говоришь? Посмотрим, как ты будешь говорить после того, как увидишь это, — он резко хлопнул в ладоши, и в помещении включился свет. Когда глаза привыкли к яркому свету, он увидел Хёнджина, привязанного на стуле. Руки и ноги были туго прикованы веревкой. Его глаза и рот были закрыты повязкой. Рядом стол ещё один человек… Босс. — Ну как тебе? Нравится? Минхо хотел убить их. Он был зол без возможности передвигаться с места. Лихун заметил его реакцию и наслаждаясь этим, произнёс убийственным тоном: — Ты не можешь двинуться, Минхо. Потому что, если ты сделаешь шаг, то я прострелю ему ноги. И я не шучу. — Это твоя ситуация, — продолжил он, его взгляд становился всё более жёстким. — Хёнджин — это теперь твоё слабое место. И ты будешь молчать и слушать меня. — Пока ты не сделаешь всё то, что я прикажу — ты не увидишь конца этим страданиям. Уничтожь что-то ценное для себя. Его жизнь зависит от этого. Лихун крутил волосы Хёнджина, насмешливо наблюдая за его беспомощным состоянием. — Можешь подойди. Скажи ему, что он тебе не нужен, что он всего лишь обуза, что ты рад видеть, как он страдает. Его губы искривились в усмешке. Лихун снял повязку с глаз Хёнджина, давая ему шанс услышать эти слова в лицо. — Если ты не сделаешь этого, то точно знаешь, что будет дальше. — Не трогай его. Я скажу это. Он шагнул вперёд, его взгляд не отрывался от Хёнджина. — Tout est mensonge, ma hirondelle, — тихо прошептал он. Минхо смотрел на Хёнджина, не в силах скрыть боль в глазах. Он не хотел этого говорить, голос предательски дрожал. Каждое слово вытягивалось с усилием. — Ты мне не нужен. Ты для меня лишь обуза и… И я рад видеть, как ты страдаешь. Страх для Хёнджина перестал быть доминирующим чувством. Теперь это понимание. Он был рад видеть Минхо, несмотря на всю жестокость ситуации. — Какой же ты жалкий пидор. Всё, что ты только что сказал, не имеет ни капли смысла, правда? — язвительно проговорил он. — Нет, так не пойдёт, — Лихун скривился. — Ты не заставил его почувствовать это. — Ты услышал, что хотел. Этого мало? — Конечно же мало, — он усмехнулся, будто услышал глупость. — На колени. Минхо фыркнул, но в следующую секунду Босс уже направил на него пистолет, а Лихун — на голову Хёнджина. — Давай, Минхо. У тебя есть выбор. Он задержал дыхание, но не стал тянуть — медленно опустился на колени. — Умоляй, — он склонил голову набок, с любопытством наблюдая за ним. — Покажи мне, как далеко ты готов зайти ради него. — Давай, — протянул он, переводя ствол с головы Хёнджина на его сердце. — Умоляй спасти его, умоляй позволить тебе занять его место. — Если тебе нужна жертва — возьми меня. Пытай меня, убей меня, но оставь его. Он согнулся ещё ниже, ладони уперлись в пол. — Я умоляю тебя… Мне плевать, как именно ты сделаешь это. Разрежешь на куски, покроешь всё моё тело гематомами, выстрелишь в голову. Я не смогу жить, если он умрёт. — Вот так-то лучше, — он убрал пистолет от дрожащего Хёнджина. — А теперь… Покажи, что ты действительно готов пожертвовать, а не только пиздеть, — Лихун подкинул топор, который с глухим звуком ударился о пол перед Минхо. — Отруби указательный палец своей правой руки. Глаза Хёнджина метались между Минхо и Лихуном, а сердце било бешеным ритмом. Он дергался, кричал через закрытый рот, умолял того не делать этого. — Тише, тише… — его доставляло удовольствие смотреть, как их жизнь висела на волоске. — Боишься, что он этого не сделает? Или наоборот? Минхо взял топор в руки, его пальцы сжались на ручке. Взгляд был сосредоточен, но внутри всё бурлило. Гнев и боль смешивались в его груди. Он выставил указательный палец на пол, готовясь выполнить приказ. — Видишь, он готов, — проговорил Лихун с насмешкой. — Но смотри, Минхо… Если ты сейчас не сделаешь это правильно… — он резко поднёс пистолет к виску Хёнджина. — На кону стоит гораздо больше, чем просто палец, не так ли? Его десять минут на исходе. Он сглотнул, глубоко вдохнув, и, сжав зубы, быстро направил лезвие к своему пальцу. Минхо не закричал, но тело невольно согнулось от мучений. Кровь горячими ручьями хлынула на пол, превращая его руку в кровавое месиво. Он откинул отрубленный палец на пол рядом с собой, заставив себя не думать о боли, лишь о Хёнджине. Он шатался, пытаясь выбраться, руки бессильно тянулись к нему. Хёнджин не верил тому, что происходило перед ним. Его плач причинял Минхо больше боли чем отрубленный палец. Лихун убрал пистолет от виска Хёнджина, позволяя ему немного расслабиться. Улыбка этого довольного ублюдка стала шире. — А теперь улыбайся. Рука Минхо продолжала пульсировать. С трудом он растянул губы в жесткой улыбке. — Ах, конечно. Как я мог забыть… — лениво покручивал пистолет на пальце. — Ты тоже не пришёл без оружия. Доставай свою пушку, — махнул своей рукой в сторону Минхо. — Положи её на пол. Тот момент не мог быть поспешным, каждый сантиметр движения приближал его к последнему испытанию. Кровь испачкала пистолет. Он продолжал держать оружие в правой руке и не мог оставить его на полу. — Бедняжка… Видимо, потерял пальчик, который должен был быть на курке. Он знал, что скоро бы пришёл конец, но как же это будет? С каждой приближавшейся секундой он понимал: сейчас или никогда. — На спусковом крючке, — своей ногой он резко сдвинул стул Хёнджина, чтобы тот не попал под выстрелы. Он уже достал второй пистолет левой рукой. Без промедления выстрелил сначала в босса, затем в Лихуна. К сожалению, один из вражеских выстрелов успел попасть в бедро Хёнджина. Без оглядки на свою боль Минхо дополз к нему. Адреналин бурлил в его венах, но разум был сосредоточен лишь на одном — на Хёнджине. — Потерпи, я всё сделаю, — прошептал он, схватив топор, чтобы разделать верёвки на ногах. Но что-то было не так. Хёнджин продолжал дергаться. Его что-то беспокоило. Он видел что-то позади него. Кто-то с последних сил протянул руку… — Тихо, всё будет хорошо, — сказал он, стараясь развязать повязку с его рта. — Я рядом… Выстрел. Резкий взрыв в затылке. Контузия сбила его с ног. Тело обмякло, колени подогнулись, и он осел вниз, мышцы разом утратили силу. Минхо завалился вбок, руки так и не поднялись, чтобы смягчить падение. Висок жёстко ударился о пол. Мозг не задело. Он потерял сознание. Хёнджин дышал прерывисто, глаза его наполнились паникой, когда он увидел, как тот рухнул. Привязанные руки дергались. Его подкошенное тело рвануло вперёд. Стул с грохотом упал на бок. Он лёг рядом с обездвиженным телом Минхо. — Минхо, очнись, прошу… — Хёнджин прижался лбом к его лбу. — Не оставляй меня… не оставляй меня одного… — он надеялся, что эти слова смогут вернуть его к сознанию. — Прости меня… Прошу… Прошу… Давай вернёмся домой… В последний момент его лоб ещё немного прижался к Минхо, и потом он тоже потерял сознание. Прошло десять минут. Вскоре донеслись звуки сирены. Скорая помощь приехала за ними, но они уже не слышали ничего. Так вот почему лилии — бордовые? Потому что они пропитаны кровью. За эту красоту заплатили жизнью. И помните, в каждом сражении есть смысл, если есть за что бороться. И Минхо доказал это. And our love is the only war worthy fight for…

Wherever you go, that's where I'll follow

Nobody's promised tomorrow

So I'ma love you every night like it's the last night

      Like it's the last night

If the world was ending…

      I’d wanna be next to you

If the party was over and our time on

Earth was through

I'd wanna hold you just for a while                         And die with a smile             If the world was ending, I'd wanna be next to you

Right next to you.

      7 января. Это был тот день, когда всё, что было до этого, уже потухло. В коридоре раздался голос медперсонала: — Двое погибших. Двое раненных. Один из них — в критическом. Те двое даже не доехали до больницы — их сразу отправили в морг, и никто об этом не пожалел. Минхо увезли в операционную. Огнестрел, черепно-мозговая травма, кровопотеря — его состояние держалось на грани. Хирурги молча делали свою работу, ни на секунду не отвлекаясь. Хёнджина перевели в реанимацию. Сотрясение, обезвоживание, истощение. Его привели в сознание, но он не реагировал, только смотрел в одну точку. Посещения были запрещены, но медсестра, увидев настойчивость Чана, всё же сделала исключение. — Только быстро, — предупредила она, открывая дверь. Чан не стал спорить. Он вошёл внутрь, увидев бледного Хёнджина, который неподвижно лежал под капельницей. — Как ты? — тихо спросил он, аккуратно ставя конверт на тумбочку рядом с ним. Хёнджин не ответил. Только повернул голову в сторону, и взгляд остановился на конверте. — Что это? — Тебе лучше отдохнуть, — ответил Чан, избегая взгляда Хёнджина. — Потом разберёшься с этим. Он уже разворачивался обратно, когда услышал жалобный голос. — Чан… Где Минхо? Он молчал. — Ответь мне, где Минхо?! Где он?! Чан не мог больше выносить его мольбы. Он резко обернулся и, не говоря больше ни слова, вышел, оставив его одного. Пальцы Хёнджина дрожали, когда он дотянулся до конверта. Бумага замялась в руках, влажных от пота. Сердце глухо стучало в ушах, а в голове билась единственная мысль: где Минхо? Он разорвал конверт и вытащил сложенный лист. Развернул его, и взгляд тут же заскользил по строкам. Моя любимая ласточка. Я облажался. Я знал, как стоять и смотреть, как ты уходишь. Знал, как молчать, потому что любое слово в тот момент уже не имело смысла. И всё-таки я бы остановил тебя, если бы знал, что ты правда собираешься бросить меня здесь одного. Я знаю, ты ненавидишь меня. Знаю, что, когда ты закрыл за собой ту дверь, ты решил, что между нами больше ничего нет. Но раз ты читаешь это, значит, я уже не смогу сказать тебе всё лично. Эти слова — моя последняя попытка сказать то, что я не успел. Кажется, мы разучились говорить друг с другом так, чтобы не бить в самое больное место. И, может быть, ты прав: я никогда не знал, что такое любовь. Никогда не понимал, что значит любить. Если любовь — это не когда тебя выворачивает наизнанку от одного взгляда, не когда весь мир перестаёт существовать, не когда каждое клетка тела помнит прикосновения другого, даже когда его нет рядом, — тогда я не хочу знать, что это такое. Прости, если моя любовь — это зависимость, от которой невозможно избавиться. Если это неумение дышать без тебя. Если это каждый день, прожитый с твоим именем на губах и вечной тоской по тебе. Прости, что я тянул тебя ко дну. Но, Хёнджин, я не знал, что без тебя дна вообще не будет. Я никогда не был хорошим человеком. Никогда. Я причинял боль, убивал, врал. Разрушал всё, к чему прикасался. Честно? Я пытался оставить за собой всё то дерьмо, в котором жил всю жизнь. Пытался стать кем-то другим, кем-то лучше — хотя бы для тебя. Но я всегда был тем, кем был. И теперь ты знаешь это. Я разрушил твоё доверие. Сломал всё, что у нас было. Но я так хочу снова увидеть, как ты улыбаешься. Взять тебя за руку и не отпускать больше никогда. Я знал, как выживать, но не знал, как жить. Думал, что если буду просто неуязвим, то всё будет нормально. Но ты стал тем, кто открыл мне глаза. Ты показал, что можно быть живым, а не просто существовать. Ты заставил меня увидеть этот мир по-новому. Дал мне то, чего у меня никогда не было. Ты всегда задавал вопросы, на которые я не мог ответить сразу. Спрашивал, стал бы я искать смысл, если бы всё было по-другому. Если бы жизнь была другой. Теперь, когда я пишу это, я понял, о чём ты тогда говорил. Я буду искать смысл везде. В каждом моменте, в каждом вздохе, в каждом слове, которое ты сказал. Ты — весь мой смысл. И я не знаю, как бы справился без тебя. Ведь ты — единственный, кто удерживал меня от того, чтобы просто исчезнуть. И если бы я должен был умереть завтра, то знай: ты стал причиной всей моей жизни. Всё, что я пережил, имело смысл только благодаря тебе. Это может быть последним, что останется от меня. Ты можешь разорвать этот лист бумаги. Можешь ненавидеть меня. Можешь представить, что меня никогда не существовало. Но я не смогу. Знай, что если в этом мире и было что-то настоящее, так это ты. И если ты думаешь, что я когда-нибудь смогу забыть тебя, то ты ошибаешься, Хёнджин. Toujours avec toi, mon premier et dernier amour. Что значило: всегда с тобой, моя первая и последняя любовь. Его глаза были красными, полными слёз, и с каждым прочитанным словом он жалел и умирал. Он прижался к бумаге, не в силах сдержать вскипающий в нём океан боли. — Минхо… Минхо, где ты?! Он встал, рванул, побежал. Капельница оторвалась, капли жидкости соскользнули по полу. Кровь струилась по его руке, но его это не интересовало. — Где Минхо?! Где он?! — его голос был сдавлен, но отчаянно громким. — Он ещё жив? Скажите мне, где он?! — Пожалуйста, вернитесь в палату, — голос медсестры был настойчивым, но сочувствующим. — Вам нужно успокоиться. Его ноги подкашивались, и он начинал падать, но всё равно продолжал идти, волоча за собой своё тело, которое не слушалось. — Отведите меня к нему! Я должен быть с ним! — Хёнджин не видел ничего, кроме образа Минхо в своей голове. Сознание было поглощено этим искажённым видением. Тело начало сдавать, ноги не держали, он снова упал, и медсестра потянула его обратно. Он был не в себе. Сопротивлялся, трясся, цеплялся. — Нет! Я хочу к нему! Где он?! Где он?! — он рвал себя от боли. — Отведите меня к Минхо! Пожалуйста! Умоляю… Он не мог думать, не мог слышать ничего, кроме мысли, что Минхо где-то там, что ему нужно быть рядом с ним. — Минхо… Минхо… Его голос иссяк. Он упал, теряя сознание прямо на руках медсестры, его тело безвольно расслабилось, и глаза закрылись. — Срочно доктора! Пациент теряет сознание! — закричала медсестра, а несколько сотрудников поспешно выбежали, чтобы вернуть Хёнджина в палату. Пять лет. Столько длилась их любовь. Столько они ждали, терпели, надеялись, считая дни, когда они встретятся вновь. Пять лет — это звонки с разницей в несколько часовых поясов, сообщения, которые приходят тогда, когда уже нет сил отвечать. Это когда твой человек где-то там, а не здесь. Пять лет. Они шли к этому. Прошли расстояния, что делало их сильнее и слабее одновременно. Пять лет — и вот, наконец-то, они снова вместе. Они успели бы, успели бы всё, если бы не это одно маленькое «если». Столько переживаний, столько слов, которые теперь уже не нужны. Они прошли через это расстояние, они были рядом, они держались за руки, как будто ничего не могло их разлучить. Они могли бы сказать, что любили шесть лет, если бы только время позволило. Они успели полюбить друг друга вживую, в последний момент, но не успели остаться в этом моменте. Шли к тому, чтобы всё было, и вот, всё. Но не получилось. Цифра остановилась на пяти. Навсегда. Они не смогли перешагнуть через неё. Не потому, что не хотели. Не потому, что разлюбили. А потому, что не успели. Пять лет любви, пять лет расстояния. Почти шесть, но «почти» не считается. Им не судьба быть вместе дольше. Их судьба — остаться в этой пятёрке навсегда. Шесть лет, шесть лет, которые не стали их временем. Потому что пять — это всё, что у них было. И теперь даже цифры не дадут им больше времени. Пять лет. Любовь пересекала границы, но застревала в аэропортах. Пять лет, чтобы дождаться. Пять лет, чтобы не успеть. До шести им не хватило совсем малость. Совсе чуть-чуть. Но теперь эта цифра больше никогда не изменится. Он сказал, что покажет мне свою любовь. Парадокс будет ждать свой огонёк. Наши огни угасли. Те самые, что мы возжигали на высотах, Освещая крыши дрожащими искрами, Запечатывая в ночи мечты о мире, Что однажды станет нашим. Дома у моря не будет. Не будет дорог – ни первой, ни второй, Ни всех тех пересечений, что мы так Старательно вычерчивали на картах грядущего. Мы не дописали своей истории. Не прожили до конца обещанные мгновения, Что рождались в наших мечтах, Во снах трепетных, как неразгаданные знамения. Но разве это имело значение, Если мы были рядом? Если в дыхании пульсировала жизнь, Которую мы тщетно пытались удержать, Покоряя её безрассудными клятвами? Если мы верили в вечность, Пусть даже и обманчивую? Мы шли сквозь неё, не ведая, Что она рассыплется в пыль Под нашими шагами. Теперь осталась лишь тишина И отблески того, что однажды согревало. Но разве пламя навеки исчезало? Оно найдет пристанище в глазах других, В словах тех, кто однажды Почувствует себя в любви. Ту неостановимую жажду идти, Что горела у нас внутри. Мы не дошли до конца, Но конец ли это вообще? Огонь, зажжённый нами, будет жить В каждом, кто увидит свет. И тогда они узнают: мы были здесь. “Если бы мы были картиной, то остались бы незавершёнными. Но разве не в этом и заключается наша суть?” © Хван Хёнджин “Агония катарсиса” We’ll meet again       don’t know where, don’t know where

but i know we’ll meet again

Это конец рассказа, но не конец их истории.