Лето: Пепел в цветении
11 января 2026 г., 02:34
«Летние мечты лежат глубже всего.»
— Фрэнсис Скотт Фицджеральд
— Не могу поверить, что ты умудрилась влюбиться в Учиху, — Тоби взял паузу, а я лишь опустила взгляд на руки, сложенные на коленях, сжимая пальцы до побелевших костяшек. — Такого я ожидал от Хаширамы, но точно не от тебя, Итама. Было неприятно слышать, что я не оправдала ожиданий собственного старшего брата. Уже неделю я находилась в строящейся Конохе. В первый же день, как Тобирама и просил в письме, я пришла к нему сразу после приезда. Кагэцу держался поблизости, но Тобирама ему не доверял, поэтому сейчас мы попросту сбежали. В первый раз договориться ни о чём не удалось, конечно. Тоби злился, ругался, снова и снова собирая в голове один и тот же пазл: моя ненависть к Учихам, моё предложение о женитьбе. Он пытался понять меня — и злился от того, что у него не получалось. Я ждала, когда он заговорит о Хашираме, но, кажется, до него наши с ним отношения не дошли. Это радовало и пугало одновременно — я слишком хорошо знала, чего стоят раскрытые тайны. — Мы были детьми. Пусть это не будет оправданием, но я не знала вначале, что он Учиха, — я выдохнула, стараясь унять дрожь в голосе. Говорить Тоби правду было тяжело, больно, но вместе с тем это снимало с меня груз, который я носила слишком долго. — Когда всё вскрылось, для меня уже было слишком поздно. — Удивительно, что Мадара тоже влюбился учитывая, что ты Сенджу. Вы же четыре года скрывались? — Тоби посмотрел на меня внимательно, слишком внимательно, будто ждал, что я оступлюсь и совру. Но я решила отвечать честно. Это было его первым условием в письме, если я действительно хочу вернуть его. — Да. Четыре или пять, — я пожала плечами, чувствуя, как время в памяти расплывается. — Уже точно не помню, но мне было семнадцать или восемнадцать, когда всё окончательно закончилось. Мы сидели далеко за пределами Конохи, на поляне у озера. Вода неподвижно блестела, воздух был густым, жарким и давящим на на грудь. — Прошло всё-таки много времени. — Так в итоге Учиха тебя бросил? Поэтому ты так злилась на него? — вот чёрт. — Всё было немного не так. — Я прочистила горло, понимая, что тяну паузу, собирая мысли в голове. — Мы должны были сбежать, но вместо Мадары я встретила шиноби Учиха, которые должны были убить меня. Тогда я подумала, что это он решил так скрыть свою позорную связь с Сенджу. В тот момент в это было проще поверить. Но всё оказалось куда сложнее. Тобирама не перебивал, но теперь смотрел только на меня не отводя глаз, опершись о ствол дерева. Я сидела перед ним уставившись в траву у своих коленей и стараясь не задерживать взгляд на его глазах. Пока, что не могла. — Сложнее? — Отец Мадары узнал о нас и поставил ему условие: он мог спасти меня, только если мы больше никогда не увидимся. — Я уверена, что изменилось лицо Тоби от моих слов, и внутри всё сжалось. Лишь бы он не начал додумывать лишнее. — Мадара отправил мне письмо, в котором просил не приходить. Но я его не получила. А его отец подстраховался и отправил своих людей перехватить меня, если я всё-таки появлюсь. — Ты правда веришь, что всё подстроил отец Мадары? — Тоби нахмурился. В его взгляде было слишком много холодного расчёта. — Они ведь не только пытались убить тебя? В горле встал плотный, липкий ком, не давая ответить. Я молчала столько лет не только из-за боли — мне было стыдно за то, что со мной сделали, за собственную беспомощность. А теперь приходилось говорить об этом брату-близнецу, и я боялась его реакции, того, что он сделает потом. Тобирама не отвёл взгляда — просто застыл, словно тело на мгновение перестало слушаться. Я увидела, как под кожей на скулах дёрнулись мышцы, как пальцы, опиравшиеся о ствол дерева, медленно сжались, вдавливая кору. — Ответь, — сказал он тише. — Я верю, что не Мадара отдал им приказ, — я всё-таки подняла на него взгляд, чувствуя, как внутри всё холодеет. — И не нужно спрашивать, что могут сделать шиноби с девушкой во время войны прежде, чем убить. Тобирама резко выдохнул через нос и отвёл взгляд в сторону, словно боялся, что если посмотрит на меня ещё секунду — сделает что-то, о чём потом пожалеет. — Значит… — начал Тоби и осёкся. — Значит, они ушли живыми. Мы замолчали. Сквозь редкую листву пробивалось солнце, ложась на траву неровными пятнами, и от этого казалось, будто земля дышит — медленно и лениво. Тёплый ветер шевелил листья над головой, и в этом шелесте было что-то неуместно спокойное, равнодушное к нашему разговору. — Почему ты сделала предложение Мадаре, а не согласилась выйти за того Учиху, который сделал его тебе? Так ты могла ему отомстить, став женой другого. Или есть что-то, чего я ещё не знаю? — Итама? — конечно, Тобирама видел мои сомнения, видел, что я что-то утаиваю. — Ты же помнишь, мы договорились: ты не будешь мне врать. Что бы там ни было, я обещаю, что Учиху не трону. Когда по щеке скатилась первая слеза, я всё-таки заставила себя поднять взгляд и посмотреть ему в глаза. — Я была беременна от Мадары, поэтому и хотела сбежать, — слова дались с трудом, будто царапали горло изнутри. — Вот как. Значит, дело было не только в тебе. Дрожь прошла по всему телу. — После того, что со мной сделали… я больше не могу иметь детей. Я сделала паузу, чувствуя, как внутри всё пустеет. — Поэтому я решила, что и у Мадары их никогда не будет. А если бы я вышла за Кайсея, то весь клан Учиха знал бы, что я бесплодна, и этот позор лёг бы на меня и на клан Сенджу. А с Мадарой было бы проще это скрыть. Он бы не полез ко мне в кровать даже под угрозой смерти, поверь мне. В отличие от Кайсея, который в первую брачную ночь наверняка попытался бы... Тобирама медленно опустил голову, и на мгновение мне показалось, что он закрыл глаза. — Ты... — он осёкся, не сумев сразу подобрать слова. — Как ты выжила? — Сама не знаю, — я пожала плечами, и этот жест вышел неловким, будто я оправдывалась за то, что вообще осталась жива. — Очнулась дома, и рядом был Хаширама. Тобирама отвернулся. Его руки сжались в кулаки так резко, что побелели костяшки. Я видела это боковым зрением и не стала ничего говорить — сейчас слова были лишними. Когда я пришла в себя, Тоби пытался узнать, что произошло. Я цеплялась за потерю памяти, которая частично вернулась, а Хаширама запретил поднимать эту тему, при это сообщив мне, что на меня напали шиноби Учиха. Деталей того дня я так и не вспомнила. — Мы не говорили об этом, — продолжил он. — Были рады, что ты жива. Решили, что остальное подождёт. Тобирама тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу. Я понимала, что для него это уже слишком. — А выходит, мы тебя подвели. Не защитили. Мы должны были быть рядом. — Ты ни в чём не виноват, — сказала я. Думать о Хашираме я даже не хотела и со временем поняла, что виню его и только его во всём, что произошло. Я придвинулась ближе. Тоби не отстранился, позволил обнять его за плечи, как было всегда привычно нам двоим. Так было проще не смотреть ему в лицо и не видеть вину, которой у него быть не должно. — Хаширама знает, что ты была беременна? Знает, что ты теперь не сможешь... Он не договорил. Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и он не отвёл взгляд. — Только ты, — сказала я. — Так что можешь считать себя избранным. — Не жди, что я одобрю твой выбор. — Я и не жду, — ответила я сразу. Между нами повисла тишина, густая и неподвижная, как воздух перед грозой. Где-то вдалеке плеснула рыба, и этот звук показался слишком громким. — Ты останешься в Конохе, — сказал Тобирама уже другим тоном, тем, против которого я не умела идти. — Под моим присмотром. Это была не просьба. — Тоби, прошу, не нужно теперь ходить за мной сутками. — Я чуть отстранилась, чувствуя, как напряжение между нами наконец ослабевает. Его лицо было таким родным. Я видела в нём заботу — и вместе с ней злость, направленную сразу на себя и на весь мир. — Этим и так занимается Кагэцу. — Кстати о нём. — Тобирама скрестил руки на груди. Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку: этот жест я знала слишком хорошо. — С чего это вдруг у тебя охрана? Только не говори мне, что те ублюдки живы. — Я даже не знаю, как они выглядели. — Я выдохнула и оторвала травинку, вертя её в пальцах. — На самом деле я помню только герб Учиха перед глазами. Но охрана появилась после того, как мы с Мадарой поговорили после свадьбы. Он решил, что раз нет уверенности в том, кто они и что они мертвы, то мне лучше быть под наблюдением. Знаю, что ты ненавидишь его, но он не причинит мне вреда и хочет защитить так же, как и ты. — Ты его защищаешь. — Потому что он не виноват, Тоби. — Я посмотрела ему в глаза. — Да, теперь он мой муж. Но дело даже не в этом. Он правда ни в чём не виноват. Мы оба оказались втянуты в то, чего не выбирали. Тобирама недовольно поджал губы. — Тебе стоит поговорить и с Хаширамой... — Нет, и попрошу тебя с ним меня не обсуждать. — Я строго посмотрела на Тоби. — Я была готова поговорить с тобой, но с ним ещё нет. — Не хочу, чтобы в нашей семье был разлад, когда мы окружены вра... Он осёкся. — Учих, — закончила я за него. Тобирама ничего не ответил. Конечно Учихами. Как бы ни сложилась наша жизнь дальше, он никогда не сможет принять ни клан Учиха, ни Мадару. Для него они всегда останутся врагами, даже если весь остальной мир решит иначе.***
Я смотрела на своё отражение в зеркале, медленно поправляя волосы. Комната была залита мягким вечерним светом: деревянные балки ещё пахли свежей смолой, стены древесиной, а воздух хранил ощущение недавнего строительства, будто дом ещё не до конца привык к людям. Кимоно в цветах Учиха подчёркивало белизну моей кожи, и я недовольно скривила губы. Слишком бледно. Почти болезненно. Я и впрямь сбросила вес. Скулы стали резче, плечи и ключицы проступили слишком отчётливо. После разговора с Тоби сон приходил лишь под утро. Каждую ночь я снова и снова прокручивала в голове один и тот же вопрос: что же на самом деле произошло в тот день? О том, что на меня напали именно Учиха, мне рассказал Хаширама, и раньше я никогда не сомневалась в его словах. Теперь же этой уверенности больше не было. Я думала о ребёнке, которого потеряла, о ребёнке, существование которого столько лет скрывала даже от самой себя и о котором решилась рассказать только Тобираме. Не верила, что Мадара мог отдать приказ убить меня, не верила, что человек, который столько лет хранил наш дом в лесу, надеясь однажды увидеть меня снова, мог желать смерти собственному ребёнку. И всё же тогда слова Хаширамы казались настолько убедительными, что я даже не пыталась усомниться в них. Он рассказывал о том, как успел найти меня в последний момент, как несколько часов боролся за мою жизнь и не отходил от меня после того, как принёс домой. Говорил, что я находилась на грани между жизнью и смертью, что никто не был уверен, переживу ли я следующую ночь, но о ребёнке не сказал ни слова. И я тоже молчала. Сначала потому, что ничего не помнила. Потом потому, что боялась услышать правду. А теперь потому, что уже не знала, чему вообще могу верить. Сомнения оседали в голове тяжёлым пеплом, проникая в каждую мысль и не позволяя оставить прошлое там, где ему следовало быть. Я пыталась вспомнить тот день снова и снова, цеплялась за любые обрывки памяти, надеясь, что однажды они сложатся в цельную картину, но каждый раз всё заканчивалось одинаково. Перед глазами возникал герб Учиха. Кровь. Боль. Чьи-то голоса. А потом появлялся Хаширама. И чем больше я думала об этом, тем сильнее меня пугала мысль, которую раньше я не позволяла себе даже допускать: если Хаширама смог скрывать от меня записку столько лет, то что ещё он мог скрыть? — Ты не заболела? Его голос прозвучал со стороны гостиной и я вздрогнула. Я увидела его отражение в зеркале раньше, чем обернулась, и не смогла не отметить, как ему идёт это кимоно — тёмное, сдержанное, подчёркивающее силу плеч и прямую осанку, но оставила всё при себе. — Выглядишь уставшей. — Спасибо за комплимент, Мадара, — я повернулась к нему вполоборота, машинально поправляя одежду, будто на ткани могла быть пыль. — Неужели в твоём голосе я слышу нотки заботы? Мадара сделал несколько шагов ближе, не сводя с меня взгляда, словно изучал — медленно и внимательно. — Почему тебя это удивляет? — Он даже не пытался скрыть удовольствия от того, что я впервые в Конохе надела цвета Учиха. — Я надеялся, что мы стали немного ближе после… Мадара замолчал. Я сдержала улыбку, хотя лёгкий блеск в глазах выдал меня. Мадара всегда был сдержан в чувствах — даже тогда, когда между нами была настоящая близость. Но раньше он был смелее. Или мне так хотелось думать. — После чего? — я сцепила руки перед собой, изображая искреннее недоумение. Мадара прочистил горло, и в этот момент я ясно увидела, насколько ему неуютно. — После нашего отдыха на источниках. Я хмыкнула и снова повернулась к зеркалу. Сердце ёкнуло — резко, даже больно, — и я знала, что если задержусь с ответом, он всё прочитает по моему лицу. — А, ты об этом, — слова сорвались раньше, чем я успела их взвесить. Я не хотела делать вид, что мне всё равно. Но и он всё это время вёл себя так, будто ничего не произошло. — Мы вроде ни к чему конкретному не пришли, так что не понимаю, что, по-твоему, должно было измениться. Комната снова наполнилась тишиной плотной, как ткань, которую слишком сильно растянули. Воздух казался тёплым и неподвижным; свет от бумажных фонарей ложился на стены мягкими пятнами, цеплялся за полированные балки, скользил по полу. Я стояла у зеркала чувствуя, как ткань касается кожи при каждом вдохе, будто напоминая, где я сейчас и с кем. Мадара действительно замялся. Он стоял у стола, не опираясь на него, но и не отходя — как человек, который не решил, сделать шаг вперёд или остаться на месте. Его взгляд внимательный, почти настороженный, словно он пытался разглядеть очертания того, чего сам до конца не понимал. — Я не хочу, чтобы мы жили так, — сказал Мадара наконец. Я непроизвольно подняла брови. Удивление прорвалось прежде, чем я успела его спрятать. Неужели? — Как будто просто… соседи, — продолжил он, чуть тише. — Люди, которые делят один дом и делают вид, что между ними ничего нет. Я усмехнулась. Пальцы дёрнулись сами по себе, выдавая напряжение, а внутри вдруг стало жарко — будто кто-то разом разжёг огонь в груди и лёгких. Сердце сделало два резких, слишком громких удара, и мне пришлось сдержать выдох, потому что его слова выбили почву из-под ног. Я не ожидала этого. Совсем. — А ты уверен, что между нами что-то есть? — спросила я, и собственный голос показался мне непривычно ровным. На самом деле я уже сама не понимала, что чувствую к нему. После нашего разговора, моего признания, его истории — всё переплелось, спуталось, потеряло прежние очертания. То, что раньше казалось ясным, теперь распадалось на противоречивые куски. Мадара на мгновение отвёл взгляд, будто собирался с мыслями, затем снова посмотрел прямо на меня. Его плечи оставались расправленными, но в этом движении было что-то уязвимое, почти незащищённое. — Я уверен, что было, — сказал он. — И что оно никуда не делось. Мадара сделал шаг ближе и остановился, словно проверяя, не оттолкну ли его, не попрошу ли держаться на расстоянии. Между нами осталось всего несколько шагов, и я остро чувствовала это пространство — слишком маленькое, чтобы быть случайным, и слишком большое, чтобы назвать его близостью. — Я не понимаю, где мы сейчас, — продолжил Мадара. — Но я не хочу угадывать. Я хочу услышать это от тебя. Молчание затянулось. В голове стоял ровный, глухой шум, в котором не находилось ни одной чёткой мысли. Тело предало меня первым — слишком охотно, слишком знакомо. А сердце, которое я была уверена, больше никогда не отзовётся так, сдавалось только ему. Только Мадаре. От этого было особенно страшно: будто я снова наступала на те же самые грабли, прекрасно зная, чем это закончится. Я подняла на него взгляд, когда он подошёл ближе. Движения его были медленными и осторожными. Его ладонь легла мне на щёку, тёплая, уверенная, и скользнула к подбородку. По телу прошла горячая волна, и я сильнее сжала пальцы, пытаясь унять дрожь. Мадара не дал мне отойти, заставляя смотреть ему прямо в глаза, и на мгновение мне показалось, что мы откатились на десять лет назад — в тот домик, где он держал меня точно так же, когда выхода, казалось, не существовало. — Теперь мы женаты, Итама. Я задышала слишком быстро, приоткрывая рот. Воздуха не хватало, будто грудь сдавили изнутри. На лбу выступила испарина. Чёрт. Неужели он прав? Неужели между нами всё ещё что-то есть? Это ощущалось как тлеющие угли, в которые Мадара медленно, упрямо подбрасывал дрова, разжигая огонь. — Я готов принять тебя такой, какая ты есть, — продолжил Мадара. — Со всем твоим… нашим прошлым. От его слов кружилась голова. Я не могла поверить, что он говорит это вслух. О нас. Обо мне. Даже в самом смелом сне я не решилась бы представить такое. Чёртов Мадара всегда умел удивлять: каждый раз, когда мне казалось, что я знаю его и могу предугадать следующий шаг, он делал всё наоборот. — Я вижу, что ты удивлена, — сказал он тише. — Неужели ты правда думала, что я захочу жить с тобой так, будто мы чужие? Я не сводила взгляда с его тёмных глаз, чувствуя, как его рука с подбородка снова скользит по щеке и уходит на затылок. Мадара притягивал меня медленно, осторожно. Сопротивляться я не могла будто он меня гипнотизировал даже не используя свой шаринган. В голове стало пусто, будто тело и сердце приняли решение за меня, не спросив разрешения. Я задержала дыхание, когда его лицо оказалось так близко, что глаза закрылись сами. Губы Мадары были горячими, настойчивыми, и от этого по телу пробегали разряды, собираясь где-то глубоко внутри. Не встретив сопротивления, Мадара стал смелее: вторая рука легла мне на талию, притягивая ближе. Рефлекторно я вцепилась в его плечи — будто искала опору или спасение. Когда он понял, что я не оттолкну его, что отвечаю, его поцелуй стал глубже, требовательнее. Я не удержала тихого стона и он не дал мне времени опомниться. В одно движение Мадара подхватил меня — легко, уверенно, будто мы снова те подростки, которые впервые ощутили желание, — и посадил на край стола. Дерево тихо скрипнуло под моим весом. Я едва успела вдохнуть, прежде чем он снова оказался близко, заполняя собой всё пространство. Поцелуй был глубоким, медленным и настойчивым. В нём смешались тоска, отчаяние и долгие годы сдержанности. Его ладони скользнули по моей спине, чувствуя каждую линию, каждое напряжение, и я резко выдохнула ему в губы, потому что тело отзывалось быстрее мыслей. Я ощущала тепло от его груди, от рук, от дыхания — оно было везде, обволакивало, лишало опоры. Стол подо мной казался единственным, что удерживает меня от падения, но на самом деле держал только он. Его пальцы крепче сжались у меня на талии, не причиняя боли, но ясно давая понять: отступать он не собирается. Мир сузился до ощущений. До шороха ткани кимоно, до резкого, знакомого запаха, до гулкого стука сердца — моего или его, я уже не различала. Я поймала себя на том, что тянусь навстречу, отвечаю, забывая обо всём, что должно было нас остановить. И именно в этот момент раздался голос. — Мадара-сама. Мы отпрянули друг от друга почти одновременно, будто нас окатили холодной водой. Я резко вдохнула, опустив взгляд, чувствуя, как щеки горят, а руки всё ещё дрожат. Кагэцу стоял в дверном проёме, выпрямленный, собранный, будто ничего не заметил. — Прошу прощения за беспокойство, — сказал он ровно. — Свита клана Удзумаки уже прибыла. Вас ожидают в резиденции будущего Хокаге. Мадара медленно выпрямился, возвращая себе привычную собранность. Я соскользнула со стола, поправляя кимоно слишком тщательно, стараясь привести дыхание в порядок. — Мы идём, — ответил Мадара после короткой паузы. Кагэцу кивнул и исчез так же тихо, как появился. Мы остались стоять рядом. Я не посмотрела на Мадару, но чувствовала: между нами всё ещё пульсирует то же напряжение, горячее и живое, что и десять лет назад. И разговор, и этот момент — никуда не исчезли.***
За ужином разговоры шли о новой строящейся Конохе, о том, как все рады окончанию долгой войны между двумя кланами и их объединению благодаря браку между мной и Мадарой. Я снисходительно улыбалась и кивала, стараясь держать достоинство и любезность, которой от меня ждали. Представители клана Удзумаки были чересчур дружелюбны, как мне казалось. Они всё нахваливали Хашираму, как будто он один это всё сделал, как будто специально упуская вклад Мадары. На мое удивление, Хаширама не забывал упоминать клан Учиха и Мадару, без которого это всё было бы невозможно. — Уверена, теперь в стране Огня будет мир и долгие годы процветания благодаря тому, что вы делаете, Хаширама-сама, — Мито Удзумаки продолжала осыпать моего брата комплиментами, а он улыбался, кивая каждому слову. Мы ожидали десерта, и на столах лежали лишь чашки с чаем, от которых исходил ароматный запах. — Уверена, что не за горами выборы представителя деревни Скрытого Листа. Напомните, пожалуйста, как называется этот пост? — Хокаге, — дружелюбно напомнил Хаширама и сделал глоток чая. — Это человек, который будет защищать всю деревню и всех её жителей без исключения. Поэтому он постоянно должен находиться в резиденции Хокаге. — Это великая честь занимать такой пост. Уверена, из вас получится достойный Хокаге, — Мито мягко улыбнулась и так же отпила чая. Я напряглась, убрав руки со стола и сжав их в кулаки. — Возможно, этот пост не будет принадлежать моему брату, — произнесла я, и все взгляды вперились в меня. — Будут выборы, и народ сам решит, кто будет занимать этот пост. — А разве есть другие кандидаты кроме Хаширамы-самы? — Конечно, — твёрдо ответила я и почувствовала, как рука Мадары под столом сжала мою. — По силе и опыту с моим братом может сравниться только мой муж. Боковым зрением я увидела, как Мадара пытался скрыть улыбку за чашкой чая, поднеся её к губам и делая маленький глоток. — Конечно, они с Мадарой придумали всё это вместе, — продолжила я, — и все жители сами будут решать, кто достоин их защищать. Я посмотрела на Хашираму. — Мой брат согласен с этим? Хаширама смотрел мне в глаза. — Абсолютно согласен. Уверен, что пост займёт Мадара. Я бы этого очень хотел. — Это прекрасно, — сказала Мито, хотя её улыбка стала чуть натянутой. — Позвольте узнать, а кто придумал такое замечательное название для деревни? — Уже и не вспомню, — начал было Хаширама. — Это был мой муж, — прервала я, и в зале повисла тишина. — Возможно, мой брат не всё помнит — это было давно. Но когда они придумывали всё это, я была с ними. И точно помню: название предложил Мадара, и оно сразу нам всем понравилось. За столом повисла пауза. Мито скривила губы, но ничего не ответила. Тогда в диалог вступил её отец — имя которого я так и не запомнила — пожилой мужчина с холодным взглядом. — Это прекрасно. И думаю, мы можем обсудить ещё одну замечательную новость, — произнёс он, делая паузу. — Будущий союз между кланом Удзумаки и Конохой. Я чувствовала, как Мадара подвинулся ближе, как его плечо коснулось моего. Поддержка или предупреждение — я не была уверена. Но эта фраза звучала не как радостное объявление, а как угроза, завёрнутая в шёлк вежливости. — Какой именно союз вы имеете в виду? — холодно спросила я. Старик усмехнулся. — Брак между моей дочерью и Хаширамой. Это укрепит наши позиции в новой деревне. Я чувствовала жар на щеках. Я была рада. Боги, я была рада, что это не Тобирама. — Это великая честь для моей семьи, — произнес Хаширама, и голос его был совершенно ровным, как озеро без единой ряби. Политик в его лучшем проявлении. — Мито принесёт в нашу деревню дух Удзумаки, и мы будем благодарны. Я почувствовала, как мышцы у меня напрягаются. Как он может? Как он может сидеть здесь и улыбаться, когда он украл у меня десять лет счастья? Когда он скрыл слова человека, которого я любила? Рука Мадары под столом сжала мою так сильно, что в костях появилась боль. — Я уверена, что это будет счастливый брак, — произнесла Мито, и в её голосе прозвучала притворное восхищение. Её улыбка была сладкой, как мёд с ядом. — Я влюбилась в Хашираму-сама с первого взгляда. Его доброта, его видение будущего... наш брак будет полон любви и гармонии. Такой брак, который скреплён не политикой, а чувствами. Её взгляд скользнул на меня, совершенно невинный, совершенно убийственный. Я чувствовала, как все взгляды в зале переместились на нас. На меня и Мадару. На мой брак. Её слова звучали как благословение, но смысл был ясен: у неё будет любовь, а у меня — только расчёт. Боль кольнула глубже. Потому что она была права. Мой брак с Мадарой начался не с любви, а со спасения.Моего от Кайсея. От позора. Мадара рядом со мной напрягся. Я знала, что сейчас произойдёт: он встанет, скажет что-нибудь ледяное и убийственное. — Я… — начала я, и мой голос прозвучал чужим. Хриплым. Промелькнула мысль просто уйти, никак не комментируя слова, пока не ощутила, как Мадара тянет мою руку и поднимает её к своим губам, мягко целуя. — Любовь в браке — роскошь, — сказал он. У меня приоткрылся рот. — Мы с Итамой с детства чувствовали притяжение друг к другу. Я знал, что нам судьбой суждено быть вместе. Хаширама едва не задохнулся, но скрыл это. Мито и вся её свита, и главы кланов удивлённо кивнули, принимая его слова. — Эмоции, как и силу, нельзя скрывать, — продолжил Мадара спокойно. — Это признак настоящего человека, а не марионетки. Я предпочту женщину, которая способна чувствовать, женщине, которая способна лишь улыбаться.***
После ужина мы с Мадарой возвращались в полном молчании. Причины выпадов Мито в сторону Мадары я ещё могла понять, но не поняла, почему мишенью стала я. Это всё объяснялось только её неприязнью к Учихам. Поведение Хаширамы было ожидаемым и совсем не удивило. В отличие от человека, который шёл рядом со мной. Мне было безумно приятно от его слов, от его жеста, от его взгляда. И я чувствовала, как напряжение в теле росло с каждым шагом. После его действий за столом я поняла, что хочу его так, как никогда прежде не хотела никого. — Ты правда считаешь, что я могу стать Хокаге? — Моя рука лежала на локте Мадары, и он мягко потянул меня, сворачивая на улицу, ведущую в клан Учиха. — А ты правда считаешь, что нам суждено быть вместе судьбой? Я была уверена в своих словах. Мадара, как и Хаширама, отлично справился бы с постом Хокаге. Но в его словах про судьбу я не была уверена. Конечно, Мадара был прямолинеен, не стал бы кланяться и играть в игры, как мой брат. И я не сомневалась — под его защитой вся деревня была бы в безопасности. Мадара скосил на меня взгляд, приподняв бровь. — Думаешь, я соврал? — Думаю, ты защищал честь нашего брака, — предположила я. — И думаю, тебя разозлили выпады Мито. Мы подошли к нашему двору, и Мадара пропустил меня вперёд. Без тепла его руки стало зябко, несмотря на летнюю ночь. — И то и другое, — сказал он. — Но я в самом деле считаю, что нам суждено быть вместе. Я замерла, открывая дверь в наш дом. Мурашки пробежали по спине и стянулись внизу живота. Мадара слегка толкнул меня и шагнул следом, закрывая дверь. Я развернулась, встречая его взгляд, и даже не знала, как я на него смотрю. — Я сказал что-то не то? Я встала на цыпочки и поцеловала его. Он застыл на миг, два, затем невероятно быстро развернул нас, прижимая меня спиной к двери. Та содрогнулась от удара. Мадара схватил мои запястья и прижал их над головой. — Итама, — простонал он у моих губ. Мольба в его голосе переполнила мои вены совсем другой энергией. Я знала, что его притяжение ко мне так же сильно, как моё к нему, но это осознание всё равно ударило в голову. — Ты точно этого хочешь? — Только этого я и хочу, — ответила я. Я выгнула спину, касаясь его груди своей. Его дыхание изменилось. В его глазах шла война, в которой я намеревалась победить. Мадара всё ещё мне не доверял — я знала это. Как знала и то, что он не может выбросить из головы образ меня в руках другого. Но хватит уже этого невыносимого напряжения. Он наклонился, его губы застыли в дюйме от моих. — Я видел, как он всё ещё смотрит на тебя. Едва сдерживаемый рокот его голоса вибрировал в груди — и все нервные окончания в моём теле вспыхнули от необратимой жажды. Почувствовать его. Прикоснуться. — Так мне пойти к нему? — разоблачила я его блеф, чувствуя, как бьётся моё сердце. На миг его глаза сузились от узнаваемой вспышки ревности. Затем его бёдра прижали мои к двери. — Ни за что. И я почувствовала, как его самообладание рушится. Опасно покачивается на краю. Мне нужно было совсем чуть-чуть его толкнуть. А я была готова толкнуть изо всех сил. — Хорошо, — закинула я голову и втянула нижнюю губу в рот. — Потому что я хочу только тебя, Мадара. Эти слова пробили какую-то внутреннюю защиту. Он поддался. Наконец-то. Наши губы столкнулись в горячем, беспощадном, совершенно необузданном поцелуе. Желание пробежало по моей спине, когда он взял меня за ягодицы и прижал к своим бёдрам. Мои лопатки пересчитывали волокна двери, в которую он меня вдавливал всё сильнее. Я обвила его ногами и сомкнула лодыжки. Кимоно задралось, но меня это уже совсем не волновало. Я утонула в поцелуе. Ласка его губ, движения его языка лишили меня разума. Мир сузился до одного — до него. Мой. В этот момент Мадара Учиха был полностью мой. И я так по этому скучала. Жар волной прошёлся по моему телу. Вся кожа горела, пока его губы скользили по моей шее в чувственном наступлении, вызывая у меня стон за стоном. — Боги, — произнесла я ему в горло. Мы сдвинулись с места. Я не поняла как, но вдруг мы оказались в гостиной, и он посадил меня на стол. Как в прошлый раз, но намного жарче. Мои руки скользили по столу в поисках опоры, и вещи с грохотом падали на пол. Я резко выдохнула и запустила руки ему в волосы, закинув голову назад. Он этим тут же воспользовался, спустился вдоль моей шеи до её изгиба. Как же это было хорошо. Каждое касание его губ, каждое прикосновение к моей раскалённой коже — вспыхивало пламенем. Я резко выдыхала, пока он неторопливо исследовал чувствительные места, о которых знал. Я изогнулась и сама захватила его губы, целуя как в последний раз. Это было отчаяние — лесной пожар, что сжигал нас обоих дотла. Поцелуй стал откровенно похотливым, как будто мы вернулись в те времена, когда были подростками. Я таяла под ним, отвечая на каждый выпад его языка своим. Я не могла им насытиться. Мадара Учиха — моя наихудшая зависимость. Опасная и неутолимая. — Я очень скучал, — прошептал он, обводя большим пальцем чувствительную кожу на внутренней стороне бедра. — Могу представить. — Итама, — простонал он, скользнув рукой между моими бёдрами. Теперь только так я хотела слышать от него своё имя. Только так. Кончик пальца прошёл по ткани моего нижнего белья над клитором и спина сама собой выгнулась от удовольствия, разлившегося по телу, столь сладкого, что я почувствовала его вкус на языке. Мадара жадно захватил мои губы, его язык плясал вместе с моим, пока его пальцы поглаживали меня через ткань, мастерски пользуясь её трением. Я пыталась двигать бёдрами в такт руке, но ноги свисали со стола и никак не могли найти опору. Я могла получить только то, что решит дать он. — Трогай меня, — простонала я, впиваясь ногтями в его мощную шею под затылком, а желание билось во мне, как барабанный ритм. — По-настоящему. Его голос хриплый у моих губ. — Как всегда не терпеливая. — Он поцеловал меня так, будто я воздух, которого ему не хватало, будто от этого зависела его жизнь и по-моему, от этого явно зависела моя. Его пальцы проникли под нижнее бельё и погладили мой намокший центр, и тут с моих губ сорвался стон. Это было электрическое прикосновение. — Я и забыл какая ты мягкая. — Он глубоко целовал меня, пока его пальцы касались и дразнили, натягивая нежную пружину удовольствия внутри меня. Я вонзила ногти ему в плечо вся изогнулась, пока он обводил круги на моём взбухшем клиторе. — А на вкус ты такая же как на ощупь. Я содрогнулась от удовольствия — живого огня под кожей. — Ещё, — это всё, что я могла произнести, потребовать, пока моя кожа пылала, а пульс разгонялся. Казалось, что я вот-вот загорюсь, вспыхну ярким пламенем, — я могла только постанывать под его губами, когда он скользнул в меня одним пальцем. Мыщцы тут же стиснули его — и он добавил второй. — Я так хочу снова почувствовать, как ты кончишь подо мной. — Мадара. Эти губы. Я закинула руки на стол позади, чтобы опереться, сбив ещё что-то по пути. Что-то разбилось о пол, ровно в тот момент, когда я задвигалась на его пальцах. Он сгибал их внутри и я задыхалась, сжимая ногами его бёдра. А когда он провёл большим пальцем по клитору, трение и напряжение бросили меня на грань бездумного блаженства. Я вскрикнула и он поймал звук губами, его язык у меня во рту двигался в один ритм с пальцами внутри меня. Энергия нахлынула, пробежалась по моим костям, и я стиснула Мадару ещё сильнее, удивляясь неожиданному притоку чакры. — Кончи для меня, — его слова сплелись вокруг моего разума, губы слились с моими, и эта близость довела меня до края удовольствия и дальше. Он проглотил мой крик, когда моя спина напряглась и меня накрыла первая волна оргазма. Внутри лопнула туго натянутая тетива, по краям зрения вспыхнули искры, словно я взорвалась миллион звёзд. Мадара продолжал поглаживать меня, с мастерством, превратившим первый оргазм во второй. — Мадара, — простонала я, а удовольствие всё накатывало и накатывало, словно волны на влажный берег. Он улыбнулся и убрал из меня пальцы — и я, воплощение рваного дыхания и чистого голода, схватила его кимоно. Я хотела его снять, немедленно. И он ответил на моё отчаяние, сорвал ткань с треском, а потом мы снова целовались, сплошь кружащие языки и блуждающие руки. Его кожа под кончиками моих пальцев была божественно — невозможно мягкая на жёстких мускулах. Я обводила линии на его спине, вспоминая впадины, и от каждого моего движения багрились мышцы. — Ты нужен мне, — прошептала я. Он застонал, подтянув меня к краю стола, потом стянул нижнее бельё, оставляя меня полуголой. Мой пульс ускорился до предела. Он сжал мои бёдра, перехватил поудобнее и его головка потёрлась о мой клитор. Я охнула и встретилась с ним взглядом. Я вытянула руку, направляя его член внутрь, но поза у нас была не удобная. Мадара был выше стола, и если бы не отчаянное желание, я бы рассмеялась. Я изогнулась навстречу — но и это не помогло. А каждая секунда ожидания растягивалась, словно десятилетие. — Долбанный стол, — выругался он. Его бицепсы напряшлись — и он поднял меня за бедра, а я обхватила руками его шею и ногами талию, когда он выпрямился. Нашу губы встретились в хищном поцелуе, спиной я ударилась в стену, но и бровью не повела, слишком поглощенная игрой его языка и ощущением его члена между ног. Он вошел на первый, самый тугой дюйм, и я вздрогнула от натяжения. Последние остатки его контроля рассеялись — и он взял меня одним жёстким движением. Я застонала прямо в поцелуе. Глубоко, так глубоко, что я чувствовала его везде. Он вливался в меня вновь и вновь и наконец нашёл жёсткий размерянный ритм скользя губами по моей шее, пока его рука мяла мою грудь. Я не могла думать от безумного удовольствия, пока моя спина с каждым толчком ударялась о стену, наполняя дом звуком нашего совокупления и скрипящего дерева. И каждый раз лучше прежнего. Иногда я вообще забывала дышать.
