Весна: Цветы сквозь лед
4 июня 2025 г., 22:09
«Весна сводит с ума не теплом, а обещанием, что можно начать сначала.» — Автор неизвестен
В первом дне весны, как любят повторять все старые поверья, действительно было что-то новое. Обычно такие слова произносят, когда хотят убедить себя, что всё происходящее — к лучшему. Это «новое» стояло напротив меня, сжимая мои холодные ладони в своих — грубых, горячих, слишком уверенных, чтобы оставлять пространство для сомнений. Дату свадьбы назначили на первый день весны. Символично. Последний месяц клан Сенджу готовился к этому событию с тем рвением, с каким обычно готовятся к войне или похоронам — тщательно и молча, не задавая лишних вопросов. Старейшина закончил речь и, следуя традиции, позволил жениху поцеловать невесту. Я уловила, как Мадара задержал дыхание, наклоняясь ко мне, словно даже сейчас рассчитывал каждый шаг. Когда наши губы соприкоснулись, Мадара углубил поцелуй — без смущения, без колебаний, будто напоминая всем присутствующим, кому именно я теперь принадлежу. От нас ждали формальностей. Короткого, пустого жеста, но поцелуй затянулся. Не думала, что настолько помню его губы и язык. Их тепло и мягкость. От этих мыслей я оторвалась первой смотря на него с явным недоумением. Взгляд Мадары был нечитаемым — как всегда, когда ему было выгодно. Наше сбившееся дыхание, впрочем, говорило за нас достаточно громко. Мы повернулись к гостям. Аплодисменты были неровными, местами — откровенно сдержанными. Кто-то хлопал из вежливости, кто-то — из радости, кто-то — потому что так было нужно. Позже шум стал громче и увереннее. Толпа быстро привыкает к любой реальности. Мадара не отпустил мою руку ни на мгновение, ведя нас к столу у беседки, которую Хаширама построил сам, украсив камелиями — символом клана Сенджу. Красиво. Почти трогательно. Особенно если забыть, сколько тайн скрывается между этими цветами. Хаширама, конечно, был ошеломлён, когда мы вернулись. Ещё больше — когда понял с какими новостями. Напряжение в тот день можно было резать кунаями и продавать как редкий металл. Но Хаширама не зря был главой клана. Собранный, холодный, выверенный до жеста. Он поздравил нас ровным голосом, без лишних эмоций, а затем попросил меня выйти. Они говорили долго. Слишком долго. Позже я заметила, как напряжение между ними спало — не исчезло, нет, просто стало чуточку меньше. Ко мне Хаширама стал относиться мягче. Снисходительнее. Братом он мне, впрочем, не стал. И, возможно, не собирался. Проходя мимо гостей, я не всматривалась в лица. Только в цвета. Белое и красное. Сенджу и Учиха. Остальное — детали, которые история всё равно сотрёт. Мы с Мадарой сидели в центре. Устроившись, я поняла, что есть не смогу. Я встретилась взглядом с Тобирамой. Всего на миг. Он тут же отвернулся. Тоби злился — за мой уход, за молчание, за шрам на щеке, который говорил больше, чем я когда-либо могла сказать. Когда я призналась, что Мадара спас меня, его ярость утихла, но не исчезла. Тоби всё ещё злился за то, что я не сказала главного. Причину ссоры с Хаширамой.***
На следующее утро, согласно традиции, мы завтракали все вместе, и неловкость этого совместного сидения была настолько густой, что её, казалось, можно было ощутить физически, как тяжёлый воздух перед грозой. В какой-то момент это даже начинало смешить своей абсурдностью, потому что если не находить в происходящем хотя бы тень иронии, оставалось только встать и выйти. Мадара и Хаширама вели разговор о начале строительства Конохи, обмениваясь короткими, тщательно выверенными репликами. Они говорили спокойно, ровно, избегая смотреть друг на друга дольше необходимого, и в этом намеренном равнодушии было куда больше напряжения, чем в любом открытом споре. Тобирама допил чай и ушёл сразу. Он пришёл заранее, явно рассчитав момент своего ухода, потому что завтракать с Мадарой и двумя людьми, между которыми пролегла невидимая, но слишком ощутимая трещина, было выше его терпения. Я не винила его за это, напротив, понимала слишком хорошо. Я скользнула взглядом по Мадаре, который ел медленно и аккуратно, словно даже в этом подчинялся собственному внутреннему порядку и никому более. Неожиданно поймала себя на мысли, что ненависть не жжёт так яростно, как раньше. Возможно, на это повлияло то, что он спас меня. Возможно — то, что я была слишком истощена, чтобы удерживать в себе ненависть в прежнем, выверенном виде. Эмоциональная усталость и постоянное напряжение не давали мыслить трезво, и я с запоздалым раздражением поняла, что даже не помню, как вызвала его ворона. И не могу вспомнить. — Как только построим первые дома, можно будет начинать заселение, — сказал Хаширама. Я заметила, как меняется его лицо, как в голосе появляется тепло, и не смогла сдержать слабой, почти болезненной улыбки. Как бы ни было между нами сейчас, Хаширама оставался собой, и в этом была его сила. — Не спеши, — спокойно заметил Мадара, отложив палочки и взяв чашку с чаем. — Сначала необходимо провести водопровод и канализацию, если мы действительно хотим современную Коноху. После этих слов тишина опустилась постепенно, заполняя пространство между нами, пока я не подняла взгляд от тарелки и не поняла, что они смотрят на меня. Я посмотрела на Хашираму, затем на Мадару, и почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение. — Мне снова уйти? — спросила я, глядя прямо на Хашираму, от взгляда которого становилось не по себе. Было легче, когда Хаширама делал вид, что меня не существует. — Если вы хотите снова пошушукаться и помириться, просто скажите. Кто я такая, чтобы мешать. Я сжала палочки слишком сильно. Пальцы были холодными и дрожали, и в какой-то момент они выскользнули из рук, глухо ударившись о стол. — Я хотел спросить, что ты думаешь о Конохе, — сказал Хаширама, напомнив, что я была рядом, когда всё это только задумывалось. От его спокойного, почти покровительственного тона у меня свело челюсть. Он бросил взгляд на Мадару, на меня и сжал палочки так сильно, что они хрустнули. — Только вам решать, какой она будет, — поправила я, имея в виду его и Мадару. — Потому что мне кажется, что я просто находилась рядом. — Так тебе есть что сказать или нет? — спросил Хаширама. Я ощутила, как его чакра давит — тяжело и глухо, пригибая к месту. И прекрасно понимала, что это даже не половина его силы, а лишь малая её часть. — Нет, — отрезала я, наклоняясь к столу и не сводя с него взгляда. Потому что стоило мне посмотреть в сторону, и разговор мог свернуть туда, откуда я уже не смогла бы выбраться. — Думаю, вам стоит поговорить наедине. Мадара медленно поднялся и вышел. Мы остались вдвоём. — Ты хочешь, чтобы я извинилась? — начала я, потому что остановиться уже не могла. Каждое слово вырывалось быстрее предыдущего, словно я боялась, что если замолчу, то задохнусь. — За то, что мы встречались и планировали сбежать? За то, что я влюбилась? За то, что не смогла его отпустить? Я вдохнула глубже, почти судорожно, и всё равно не остановилась. — Он предал меня, бросил, разбил мне сердце и сломал жизнь, — слова вырывались острыми осколками. — Я настолько его ненавидела, что даже твоя любовь не смогла меня спасти. Даже ты, Хаширама. Это ты хотел услышать? Несколько секунд в комнате стояла тишина. Хаширама смотрел на меня так, словно видел впервые. А я дышала тяжело, чувствуя, как саднит пересохшее горло и дрожат руки. — Мадара не предавал тебя. Я замерла. — И не бросал. Сердце пропустило удар. Голос Хаширамы впервые звучал настолько тихо. Настолько подавленно. Он отвёл взгляд, будто ему самому было тяжело произносить эти слова. — О чём ты говоришь? — прошептала я. — Ты же злишься на меня за то, что мы когда-то были вместе. — Нет. Он покачал головой. — Я злюсь потому, что спустя столько лет у тебя всё ещё есть к нему чувства. Я злюсь потому, что ты до сих пор любишь его больше, чем меня. Что-то внутри болезненно сжалось. Хаширама всё ещё не смотрел мне в глаза. — Всё это время я знал о вас. — Что?.. Воздух застрял в лёгких. Я смотрела на него, не понимая услышанного. Хаширама медленно потянулся к внутреннему карману кимоно и достал маленькую, пожелтевшую от времени записку. Мир будто замедлился. Несколько секунд я просто смотрела на неё. Потом дрожащей рукой забрала. — Так вот почему вы поругались. Голос Тобирамы прозвучал за спиной так неожиданно, что я вздрогнула. Я резко обернулась. И тут же пожалела об этом. В его взгляде не было злости. Там было разочарование. Глухое, тяжёлое, настолько глубокое, что боль в груди стала почти физической. — Тоби... Я поднялась на ноги и шагнула к нему. Он отступил раньше, чем я успела приблизиться. Отвернулся. И ушёл. Просто ушёл, не дав мне ни единого шанса что-либо объяснить или исправить. Я смотрела ему вслед, сжимая в руке старую записку, и не могла выдавить из себя ни слова. Оставалось только молча уйти.***
Я ушла глубже в лес, туда, где тропы почти исчезали и шаги становились тише сами собой. Я не планировала идти именно туда, но тело выбрало дорогу раньше, чем разум успел вмешаться, и только когда знакомый изгиб корней выступил из-под чёрной земли, я поняла, куда пришла. Это место почти не изменилось. Те же старые деревья, стоящие слишком близко друг к другу, тот же камень у ручья, потемневший от времени и влаги, та же поляна, где воздух всегда казался свежее. Десять лет назад мы встречались здесь так, словно мир за пределами леса не имел над нами власти, словно кланы, приказы и имена были чем-то далёким и несущественным. Тогда я ещё верила, что если спрятаться достаточно глубоко, нас невозможно будет найти. Я остановилась у ручья и опустилась на корточки, чувствуя, как холод медленно пробирается сквозь ткань, как пальцы немеют, но не делая попытки согреться. Вода текла ровно, негромко, и этот звук неожиданно оказался почти невыносимым, потому что он был слишком знакомым. Я провела ладонью по камню, неосознанно повторяя жест из прошлого, и на мгновение в груди вспыхнуло что-то болезненно-тёплое, от чего захотелось рассмеяться и выругаться одновременно. Медленно я раскрыла ладонь, в которой всё это время сжимала клочок бумаги, переданный мне Хаширамой. Пальцы дрожали. Я могла лишь догадываться, что написано внутри, но почему-то до последнего оттягивала момент, когда придётся прочитать. Словно пока записка оставалась сложенной, прошлое всё ещё могло быть таким, каким я его помнила. Таким, каким заставляла себя помнить. Сделав неглубокий вдох, я осторожно развернула пожелтевший от времени листок. Бумага была старой, хрупкой, надломленной на сгибах. Казалось, одно неосторожное движение — и она рассыплется в пыль. Мой взгляд скользнул по знакомому неровному почерку. На мгновение сердце перестало биться. «Итама, встретимся через три луны у водопада. Не покидай клан и будь осторожна. Мой отец узнал о нас». Я перечитала строчки ещё раз. И ещё. Буквы расплывались перед глазами. Мой отец узнал о нас. Не «я больше не приду». Не «забудь меня». Не «всё кончено». Мой отец узнал о нас. Воздух застрял где-то в груди. Всё это время я помнила его исчезновение как предательство. Как выбор. Как решение оставить меня одну. Но в этой короткой записке не было ни одного слова о том, что он собирался уйти. Пальцы сильнее сжали старую бумагу. Тогда почему он не пришёл? Почему не нашёл меня позже? Почему позволил мне прожить столько лет, ненавидя его? Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри начинает рушиться что-то очень старое и очень болезненное. Ненависть всегда была простой. Правда оказалась намного страшнее.***
Его шаги я услышала раньше, чем увидела самого Мадару. Не обернулась, когда знакомое давление чакры коснулось пространства за спиной — плотное и до боли узнаваемое. Он остановился в нескольких шагах, не приближаясь сразу. — Не думал, что найду тебя здесь, — сказал Мадара, и в его голосе была лишь ровная констатация факта, от которой внутри всё сжалось. Я промолчала, всё ещё думая о записке и поступке Хаширамы, который спрятал её от меня. Именно это привело к цепочке болезненных событий, разрушивших слишком многое. Мадара подошёл ближе, и теперь я чувствовала его почти кожей — это привычное присутствие, от которого когда-то становилось спокойно, а теперь лишь тяжелее дышать. Он остановился рядом, так близко, что я могла уловить тепло его тела сквозь холодный воздух, но всё ещё не касался меня. Не зная, что ответить, я продолжала смотреть на воду. Мадара снял плащ и накинул его мне на плечи, присаживаясь рядом. Тёплая ткань сразу окутала меня, пропитанная его запахом — знакомым и слишком настоящим. Он защекотал нос, и глаза тут же наполнились непрошеными слезами. — Нам нужно вернуться в клан Учиха на какое-то время, — произнёс Мадара спокойно. — Потом я отправлюсь в Коноху помогать Хашираме. От упоминания Хаширамы внутри стало неуютно, почти тесно, и я инстинктивно обхватила себя руками. — Всё ещё рано темнеет, — продолжил Мадара после паузы. — Если хочешь, можем остаться здесь и переночевать. — В лесу? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, и я тут же мысленно выругалась, потому что это прозвучало глупо. Мадара смотрел на меня спокойно, выжидающе, и я поняла, что он имеет в виду. Я кивнула. Мы поднялись и пошли по знакомой тропе, огибая деревья и кустарники. Уже через несколько минут я увидела место, которое когда-то знала наизусть: спрятанный в глубине леса небольшой домик, который построил Мадара. Грудь сжало щемящее чувство. Я не возвращалась сюда все эти десять лет — с того самого дня, когда по дороге на меня напали Учиха. — Я не думала, что он всё ещё цел, — сказала я тихо, заходя следом за Мадарой, который открыл дверь и пропустил меня внутрь. Внутри оказалось теплее, и моё удивление было искренним и болезненным, когда я увидела не просто уцелевшие стены, а порядок, сохранённый до мелочей, будто время здесь остановилось. Пока Мадара разводил огонь, я прошлась по маленькой комнате с футоном и крошечной кухней, замечая, что здесь ничего не изменилось. За те четыре года, что мы скрывались, кое-какие вещи так и остались на своих местах, и теперь они смотрели на меня как немые свидетели прошлого. На грубо сколоченных полках лежали два пера и чернильница, наши записи, кинжал Мадары и мой браслет. Я смотрела на них, не решаясь прикоснуться. — Я надеялся, что ты всё ещё жива и однажды вернёшься, — сказал Мадара негромко. Эти слова прошли через меня, как разряд. Волосы на руках встали дыбом, дыхание сбилось, и пазлы в голове наконец сложились в отвратительно цельную картину. Я молчала, сдерживая слёзы и понимая с пугающей ясностью, сколько времени прожила в обмане. Огонь в очаге трещал неровно, отбрасывая тени на стены, и они двигались слишком знакомо, повторяя очертания прошлого, которое я так старательно пыталась не тревожить. Мадара не смотрел на меня. Он занимался огнём, проверял крепления. Его молчание не было попыткой утешить и не выглядело выжиданием — скорее, он просто давал мне время, понимая, что любое слово сейчас будет лишним. Я знала, что мы оба сделали достаточно, чтобы это место стало не убежищем, а напоминанием о том, как легко всё разрушить, если слишком долго молчать и надеяться, что другой догадается сам. — Ты не обязан был ждать, — сказала я наконец, не поднимая взгляда. Мадара медленно выпрямился и повернулся ко мне. В его лице было только усталое, тяжёлое спокойствие человека, который давно принял свой выбор. — Я и не ждал, — ответил он. В воздухе висело напряжение, смешанное с недосказанностью, но начать разговор первой я не могла. Да и не понимала, с чего начать. Я всё ещё пыталась осмыслить поступок Хаширамы. Столько лет он знал о нас и молчал. Теперь наши отношения казались мне чёрным пятном, которое уже невозможно отмыть. Мадара знал о моих отношениях с Хаширамой, и, насколько я его знала, забыть об этом он не сможет. Впрочем, молчать вечно тоже не станет. Поэтому, когда он заговорил, я невольно вздрогнула и повернулась к нему. — Когда мы вернёмся в клан Учиха, я должен быть уверен, что с Хаширамой всё кончено. Он смотрел в огонь, избегая моего взгляда. — Я не стану выяснять, как вы оба пришли к тому, к чему пришли. Но теперь мы женаты, и я хотел бы избежать скандала и позора, если всё вскроется. — С Хаширамой всё кончено. Мадара лишь хмыкнул, явно не поверив. Но рассказать ему о поступке Хаширамы я не решилась. Не знала, как именно он отреагирует, но была уверена, что ничем хорошим это не закончится. Мир между кланами только заключён, а строительство деревни вот-вот начнётся. — Знаю, что ты мне не доверяешь, — продолжила я, прочистив горло. — Но я сделаю всё, что потребуется, чтобы ты поверил: между нами действительно всё кончено. — Просто делай то, что требуется от жены главы клана. Сухость его тона больно кольнула, и я прикусила губу, чтобы скрыть досаду. — Обещаю. Это было всё, что я смогла сказать. Только после этого Мадара наконец посмотрел мне в глаза. Не знаю, что он там увидел, но его лицо будто смягчилось. Или же мне просто хотелось в это верить. — Не думал, что услышу от тебя обещания. — Не думала, что мы когда-нибудь снова сюда вернёмся. Я выдержала короткую паузу. — Мне жаль, что тогда всё так вышло. Брови Мадары слегка приподнялись. — О чём ты? — Почему ты не пришёл? — Я ответила вопросом на вопрос, надеясь, что он поймёт. — Отец узнал о нас. Я отправил тебе записку, чтобы ты не приходила. Он отвернулся к огню и подбросил несколько веток. — Ты и не пришла. От его слов внутри всё дрогнуло. Я почувствовала, как задрожали губы, и поспешно отвела взгляд к потолку. — Я не получила записку. Я услышала, как Мадара поднялся и сел рядом со мной на футон. — В любом случае всё сложилось так, как сложилось. Теперь этого уже не изменить. Несколько секунд он молчал. — Учиха, которые напали на тебя... Они живы? Вопрос застал меня врасплох. Честно говоря, я почти ничего не помнила о том дне. — Не знаю. И, опережая твой вопрос, — лиц я не видела. Мадара тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. — Мне жаль, что с тобой это произошло. Я глубоко вдохнула. — Но как твой муж я обещаю, что больше никто из Учиха тебя не тронет. — Я знаю.***
Я проснулась ещё до рассвета, в том самом состоянии, когда сон уже отпустил, но тело всё ещё налито свинцом. Потолок над головой был чужим, слишком высоким и это понимание отозвалось чем-то странным внутри. Дом Учиха. Дом Мадары. Моё новое место, если верить словам и печатям, и совершенно не моё — если верить ощущениям. В ванной всё было безупречно. Тёмные цвета, строгие линии, символы клана, вписанные в пространство так, словно они навсегда стали частью стен. В Сенджу было шумно, но там хотя бы можно было чувствовать себя частью хаоса. Здесь же всё было под контролем. В том числе и я. Учиха со мной почти не разговаривали. Это не задевало так сильно, как, наверное, должно было. В собственном клане у меня тоже не было друзей, кроме братьев, так что играть в обиженную чужачку я не умела и не хотела. Я слишком давно привыкла быть отдельно, даже когда формально находилась среди своих. По коридорам я шла медленно, позволяя мыслям тянуться за шагами. Я всё ещё не до конца понимала, кем являюсь здесь. Женой главы клана. Сенджу среди Учиха. Женщиной, сделавшей предложение Мадаре. Странной и непредсказуемой. А ещё той, кто был в связи с собственным братом. Все эти роли существовали одновременно, накладывались друг на друга и мешали дышать, как слишком плотная одежда. Впервые за долгое время ощущала усталость от самой себя. От того, сколько раз я принимала решения в одиночку, уверяя себя, что иначе нельзя. От того, что каждый мой выбор неизбежно превращался в ещё одну трещину — между мной и братьями, между мной и Мадарой, между мной и той версией себя, в которую я когда-то верила. На завтрак я не спешила. Мадара был занят почти всегда, и за последние две недели мы пересекались лишь пару раз, обычно мельком и без разговоров. Это негласное расстояние устраивало нас обоих. Я шла, заранее готовясь увидеть пустой стол. Поэтому, когда в гостиной уже был накрыт завтрак и за столом сидел Мадара, я невольно замедлила шаг. Он выглядел так, будто ждал. Я села напротив, не торопясь, позволяя себе несколько лишних секунд тишины. — Доброе утро, Итама, — сказал Мадара ровно, подчеркнуто вежливо, и от этой вежливости внутри что-то неприятно сжалось. — Ты плохо спишь? Я посмотрела на него и вдруг подумала, что он, возможно, видит больше, чем я хотела бы показывать. — С чего ты взял? — ответила я, беря чашку. — Просто привыкаю. К дому. К клану. К новой жизни. В целом, всё идёт по плану. Мадара задержал на мне взгляд дольше, чем требовалось для обычного утреннего вопроса. Хорошо, что я ещё не успела сделать глоток чая, иначе обязательно бы поперхнулась. — У тебя сегодня нет никаких дел? — спросила я. — Есть, — ответил Мадара. — Я хотел предупредить, что сегодня отправлюсь в Коноху и вернусь через неделю или две. Я замерла, удерживая чашку в руках чуть крепче, чем следовало. Мадара говорил это так же буднично, как мог бы сказать о тренировке или совещании, и именно это выводило из себя сильнее всего. — Ты останешься в клане с Кагэцу, — добавил он, всё тем же ровным тоном. Я медленно поставила чашку на стол, чтобы не разбить её раньше времени. — А я-то думала, мы теперь обсуждаем такие вещи. По крайней мере, до того, как решение уже принято, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Мадара наконец поднял на меня взгляд. Спокойный. Внимательный. Слишком уверенный в собственной правоте. — Я тебя предупредил, — сказал он. — Этого достаточно. — Для кого? — уточнила я, приподняв бровь. — Для главы клана — возможно. Для жены, которую ты оставляешь одну в месте, где она и так чувствует себя не слишком желанной, — сомневаюсь. Мадара отставил палочки, будто разговор всё же заслуживал отдельного внимания. — Это временно, — сказал Мадара. — И необходимо. — Конечно, — отозвалась я с сухой усмешкой. — Всё самое неприятное у тебя всегда временно и необходимо. Очень удобный подход. От его колкости в моё положение я спорить не стала. Пусть молча, но я с ним согласна. Мадара не стал отвечать сразу, и это молчание было знакомым. Таким, в котором он уже всё решил и теперь просто ждёт, когда я смирюсь. — Я справлюсь, — сказала я спустя паузу, раньше, чем он успел что-либо добавить. — Не переживай. Мадара смотрел на меня внимательно, будто пытался понять, где именно я поставила границу — и поставила ли вообще. — Я не оставляю тебя, — произнёс он. — Нет, — согласилась я спокойно. — Ты просто уезжаешь. Разница, конечно, огромная. Я снова взяла чашку, наконец сделала глоток и поняла, что чай остыл. Как и всё остальное в этом доме. — Я поеду с тобой, — сказала я почти буднично, без нажима, словно это даже не обсуждалось. Больше всего я хотела увидеть Тобираму и поговорить с ним. Мадара не вздрогнул и не удивился. Он просто посмотрел на меня так, как смотрят люди, у которых ответ был готов ещё до того, как вопрос прозвучал. — Нет, — сказал Мадара спокойно. — Сейчас тебе лучше остаться здесь. Вот тут и стало ясно, что дело не в дороге, не в делах и не в его занятости. — Это из-за Хаширамы? — произнесла я негромко. Мадара поднял взгляд, и в этом движении не было ни удивления, ни попытки отрицать. Только короткое, почти незаметное напряжение, которое он не успел скрыть. — Мы это уже обсуждали, — сказал Мадара ровно. — Я понимаю, что ты всё ещё мне не доверяешь, — заметила я. — Но я бы хотела увидеться с Тобирамой. — Сейчас не время, — ответил он наконец. Я кивнула, принимая это не как объяснение, а как решение, принятое без меня. Внутри не вспыхнула злость — только знакомое, вязкое чувство, когда меня аккуратно отодвинули в сторону, решив, что так будет правильнее. — Понятно, — сказала я спокойно. — Тогда поезжай. — Кагэцу справится с ролью няньки, — добавила я с сухой иронией. — В конце концов, он уже две недели проводит со мной время. Мадара смотрел на меня внимательно, будто пытался понять: злюсь ли я, смирилась или просто устала спорить. Я и сама этого не знала. Я лишь точно понимала одно: оставаться здесь мне не хотелось. И если причина моего отсутствия в Конохе — Хаширама, значит, я даже ни на капельку не достойна доверия Мадары.***
Что бы там ни было, дом и сад Мадары были по-своему красивы. Деревья сакуры, ухоженные клумбы, небольшой фонтан и сочная зелёная трава действовали на меня удивительно успокаивающе. По дому сновали слуги, наводя порядок, хотя, как по мне, там и без того было довольно чисто. Чтобы не мешать им, я обычно уходила в сад, где и проводила большую часть времени. Под ветвями сакуры я пила чай, немного рисовала и болтала с Кагэцу. Разговорчивостью он не отличался, но всё же отвечал на мои вопросы. Молодой и симпатичный шиноби с короткими чёрными волосами, бледной кожей и прямым носом. Не знай я, что он не принадлежит к клану Учиха, решила бы, что он один из них. — Кагэцу, что думаешь? — Я протянула ему очередной рисунок сада и дома Мадары. — Хорошо получилось, Итама-сама, — вежливо отозвался Кагэцу, бросив мимолётный взгляд на бумагу. — Ты так отвечаешь каждый раз. Неужели у меня всё настолько плохо? Кагэцу переступил с ноги на ногу и посмотрел внимательнее. — В этот раз очень похоже. Я вздохнула и снова перевела взгляд на рисунок. Два дня назад попросила Кагэцу раздобыть мне принадлежности для рисования, потому что с чернилами у меня получалось не очень. Зато угольками разного размера было удобно передавать тени и толщину линий, делая рисунки более живыми. — Раньше у меня выходило гораздо лучше. Кажется, навык уже совсем не тот, — пробормотала я, придирчиво рассматривая работу. — Может быть, вам попробовать нарисовать что-нибудь другое? — Например? — Я не силён в искусстве, Итама-сама, — в голосе Кагэцу послышалась лёгкая неуверенность, и я невольно улыбнулась. — Но, возможно, портреты? Я задумалась, прикусив губу. Портреты? — А это хорошая идея, Кагэцу. Думаю, стоит потренироваться на тебе. Он посмотрел на меня с явным скепсисом. — Ну-ка присядь напротив и постарайся не шевелиться. Пока я готовила новый лист пергамента, с его стороны не последовало никакого движения. — Кагэцу. — Не уверен, что подхожу на эту роль. Я подняла на него взгляд, искренне недоумевая. — Прошу тебя. Всего один раз. Заодно и проверим, получается ли у меня рисовать портреты лучше. После недолгих раздумий Кагэцу вздохнул и неохотно сел напротив, стараясь смотреть в сторону. — Тебе нужно смотреть на меня. В профиль я тебя не нарисую. Кагэцу подчинился, и я начала намечать контуры лица, когда из дома в нашу сторону направилась одна из служанок — Суи. Она поклонилась и сообщила, что меня ожидает гость. — Кто это? — Кайсей Учиха. От ответа Суи я сразу напряглась. Его я точно не хотела видеть и совершенно не понимала причины визита, особенно если Мадары не было дома. — Я приму его на террасе. Поднявшись, я отряхнула руки от угольной пыли и заметила неодобрительный взгляд Кагэцу. Проигнорировав его, я решительно направилась навстречу нежданному гостю. Кайсей уже ждал меня на террасе. Он сидел за низким столиком, выпрямив спину, и выглядел так, будто находился в собственном доме. На мгновение это вызвало раздражение. Услышав шаги, он поднялся и коротко поклонился. — Итама-сама. — Кайсей, мой муж сейчас отсутствует. Но я передам ему, что ты заходил, когда он вернётся. Я специально выделила слова «мой муж», учитывая, что предложение мне когда-то делал именно Кайсей. По нему было видно, что проигрывать он не любит, а потому ожидать от него можно было чего угодно. — Я пришёл к тебе и надеюсь, что мой визит останется нашим маленьким секретом. Кайсей ухмыльнулся, а я постаралась скрыть удивление и неприязнь. С ответом не спешила. — Пока Мадара-сама отсутствует, я исполняю его обязанности в клане, — продолжил он, и от этих слов по спине пробежали неприятные мурашки. Я удержала себя от желания передёрнуть плечами. — Решил зайти и убедиться, что у тебя всё хорошо и ты ни в чём не нуждаешься. — Я благодарна тебе за заботу, Кайсей. У меня есть всё необходимое. — Рад это слышать. Кайсей встал, сложив руки за спиной. — Надеюсь, ты не против, если сегодня вечером мы поужинаем вместе? Я замялась с ответом. Всех традиций Учиха я ещё не знала, но от его предложения мне стало не по себе. — Мадара должен скоро вернуться. Думаю, будет правильнее, если мы поужинаем все вместе. — Боюсь, что вернётся он не скоро, — мягко протянул Кайсей. Он вытащил из кимоно записку и протянул её мне. Развернув её, я сразу узнала почерк Мадары. Он писал, что задержится, но насколько именно — не сообщал. Обида неприятно сдавила грудь, и я прикусила щёку изнутри, пытаясь не показать своих чувств. — О, прошу прощения, ваш муж вам не сообщил? Наигранное удивление в его голосе ощущалось так, словно мне в рот бросили раскалённый уголь. На мгновение я даже потеряла дар речи. — Думаю, письмо ещё не дошло до меня. Я старалась говорить спокойно, но голос звучал далеко не так уверенно, как мне хотелось. — Не думаю. Это послание пришло ещё три дня назад. Кайсей улыбнулся и сделал шаг в мою сторону. — Хотя, конечно, это не моё дело, но у вас в браке ведь всё хорошо? — У нас всё прекрасно. — Не сомневаюсь. Улыбка на его лице стала шире. — Весь клан Учиха очень рад союзу с Сенджу. И мы уже с нетерпением ждём наследников. Я сглотнула. Мы с Мадарой даже первую брачную ночь провели в разных спальнях. Да и после возвращения в клан ничего не изменилось. Я заставила себя мягко улыбнуться. — Всему своё время. — Разумеется. Кайсей слегка склонил голову. — Что ж, не буду вас задерживать, Итама-сама. — Он поклонился, не отводя взгляда от моего лица. — Но буду рад скрасить ваш одинокий вечер. Только когда он ушёл, я смогла нормально вдохнуть. Кайсей проверял, где именно находятся самые слабые места, и теперь остался доволен увиденным. — Вам следует быть осторожнее с ним. Кагэцу подошёл так тихо, что я заметила его только сейчас. Впрочем, я и не сомневалась, что он слышал весь разговор. — Знаю. Если он всё-таки решится прийти вечером, скажи, что я плохо себя чувствую. Кагэцу едва заметно кивнул.***
Аккуратно выводя последние линии и накладывая тени, я заканчивала портрет Суи. За эти три недели я неплохо набила руку, и, как оказалось, рисование стало для меня настоящей отдушиной. Оно отвлекало от плохих мыслей и чувств, позволяя хотя бы ненадолго забыть обо всём. Я злилась на Мадару, который всё не возвращался. Злилась на Кайсея, который продолжал навязывать своё общество, а причин избегать его становилось всё меньше. Когда он перестал приходить сам, то начал присылать цветы, подарки и всевозможные сладости для моего скорейшего выздоровления, которые оставались не тронутыми. Суи уже ёрзала на месте от нетерпения, ожидая увидеть результат. На самом деле за это время я успела нарисовать почти всех слуг в доме Мадары и подарила каждому самый удачный портрет. Правда, для этого мне приходилось уговаривать их позировать по два, а иногда и по три раза. Суи оказалась самой стойкой. Дольше всех отказывалась соглашаться, опасаясь, что Мадаре это не понравится. — Вот и всё. Можешь посмотреть. Суи осторожно взяла рисунок, словно боялась его помять. Именно в такие моменты я понимала, насколько мне нравится наблюдать за их реакцией. Художников среди Учиха было немного. Но даже те, кто умел рисовать, не писали портретов слуг. По крайней мере, Суи выглядела так, словно никогда прежде не видела собственного изображения на бумаге. Суи смотрела на рисунок так внимательно, словно боялась, что стоит ей моргнуть — и изображение исчезнет. Я невольно улыбнулась, наблюдая за тем, как её взгляд скользит по линиям лица, волосам, складкам одежды, которые я так старательно выводила последние несколько часов. — Неужели это правда я? — тихо спросила она. — А ты ожидала увидеть кого-то другого? Суи смущённо рассмеялась и покачала головой. — Просто я никогда не думала, что могу выглядеть так красиво. — Ты и выглядишь так красиво. Она снова перевела взгляд на рисунок, и я почувствовала знакомое тепло внутри. У слуг в доме каждый раз реакция была одинаковой. Они словно впервые смотрели на себя чужими глазами и находили что-то хорошее, чего раньше не замечали. — Мне кажется, глаза получились совсем как настоящие, — пробормотала Суи. Мы обе рассмеялись, и именно в этот момент я услышала шум во дворе. Сначала голоса. Потом шаги. А затем увидела, как выражение лица Суи резко изменилось. Я обернулась. У ворот стоял Мадара. На несколько секунд я просто застыла, не в силах пошевелиться. Наверное, я слишком часто представляла этот момент за последние недели. Думала о том, что скажу ему. О том, как он вернётся. О том, посмотрит ли на меня вообще. И теперь, когда он действительно стоял передо мной, все заготовленные слова вдруг исчезли. Мадара выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, одежда была покрыта дорожной пылью, а волосы слегка растрепались от ветра, но всё остальное осталось прежним. Таким же непоколебимым. Суи поспешно поклонилась. — Мадара-сама. Он коротко кивнул, бросил взгляд на рисунок в её руках и протянул руку. — Покажи. Суи заметно растерялась и поспешно передала ему лист. Мадара молча вернул рисунок служанке, и его взгляд скользнул дальше, по террасе, по столу, по вазам с цветами, которые за последние недели успели стать почти привычной частью обстановки. Я заметила тот самый момент, когда он задался вопросом, от кого они могли появиться здесь, хотя выражение его лица не изменилось ни на мгновение. Только глаза стали чуть темнее, а в воздухе словно появилось что-то тяжёлое и напряжённое. — У тебя появился поклонник? Вопрос прозвучал спокойно, но именно это спокойствие неприятно кольнуло меня изнутри. Почти месяц отсутствия, ни одного письма, ни одного разговора, и первое, что его заинтересовало после возвращения, оказались подарки. Я медленно поднялась на ноги, чувствуя, как внутри шевелится раздражение, которое копилось все эти недели и которому я до сих пор не позволяла вырваться наружу. — Тебя только это интересует? — спросила я, стараясь удерживать голос ровным. — Ты исчез почти на месяц. — Я был занят. Я тихо усмехнулась и отвела взгляд в сторону сада, потому что смотреть на него в этот момент было неожиданно трудно. — Да, это я уже поняла. Мадара нахмурился, явно уловив что-то в моём тоне. — Итама. — Нет, правда, Мадара. Мне действительно интересно, насколько сильно нужно быть занятым, чтобы за всё это время не написать ни одного письма своей жене. Неужели это заняло бы так много времени? Он молчал, а я вдруг поняла, что уже не могу остановиться. Слишком долго я ждала его возвращения. Слишком долго убеждала себя, что всё понимаю и что у него есть причины поступать именно так. Слишком долго терпела насмешки Кайсея, который приходил почти каждый день и раз за разом находил способ напомнить мне, насколько странным выглядит наш брак со стороны. — Зато Кайсей находил время приходить сюда, приносить цветы, подарки и сладости для моего скорейшего выздоровления. Находил время сообщить мне, что ты задерживаешься. Находил время интересоваться тем, как я себя чувствую. И если честно, в какой-то момент я начала узнавать новости о собственном муже именно от него. Последние слова прозвучали жёстче, чем я собиралась, но забирать их обратно было уже поздно. Мадара перевёл взгляд на один из букетов, стоявших на столе, и я заметила, как напряглась его челюсть. — Почему ты не сказала ему прекратить? — Потому что это было бы намного проще сделать тебе, если бы ты вообще был здесь или если бы я была с тобой. Я увидела, как его взгляд снова остановился на мне, и впервые за весь разговор мне показалось, что за его привычным спокойствием начинает проступать раздражение. — Ты считаешь, что я отсутствовал ради собственного удовольствия? — Нет, — ответила я, качнув головой. — Я считаю, что ты вообще не подумал обо мне. Даже сейчас тебя больше волнует Кайсей и его цветы, чем то, как я провела этот месяц одна. Слова повисли между нами тяжёлые и неудобные, а я неожиданно осознала, что впервые за долгое время говорю ему именно то, что думаю, не пытаясь смягчить углы и не подбирая удобные формулировки, чтобы не задеть его чувства. — Я получал отчёты от Кагэцу о том, как ты. Я приоткрыла рот от возмущения, а Мадара уже направился в сторону своей комнаты. Разумеется, я пошла следом. — Значит, у тебя было время читать письма от Кагэцу, но не нашлось времени написать мне самой? — возмущение поднималось всё выше, и я чувствовала, как начинают гореть щёки. — Неужели ты настолько мне не доверяешь? Или считаешь меня просто частью обстановки в этом доме? Мадара ничего не ответил. Я вошла вслед за ним в комнату и, увидев его спокойствие, разозлилась ещё сильнее. — Да, я оступилась. Да, я очень об этом жалею. И всё это время стараюсь быть тебе хорошей женой настолько, насколько вообще способна. Но кроме того, чтобы сидеть в саду, рисовать и бесцельно бродить по дому, мне здесь совершенно нечем заняться. Я уже не могла остановиться. Слова вырывались быстрее, чем я успевала их обдумывать. Пока я говорила, Мадара начал снимать доспехи, а я ходила по комнате из стороны в сторону, пытаясь наконец заставить его услышать всё то, что копилось во мне последние недели. — Когда Кайсей приходил сюда и вёл себя так, словно этот дом принадлежит ему, когда начинал задавать вопросы о нашем браке и о наследниках, которых все вокруг так ждут, я чувствовала себя полной дурой. Звон металла отозвался по комнате, когда Мадара поставил доспехи возле шкафа. — Я чувствовала себя ненужной. Он по-прежнему молчал. — И теперь понимаю, что, возможно, так оно и есть. Я просто трофей, который ты получил вместе с миром между кланами. Ты даже не воспринимаешь меня как жену. Мой голос дрогнул. — Я не ждала от брака любви. После всего, что было между нами, это было бы слишком наивно. Но я надеялась хотя бы на уважение. Наконец я остановилась и зло посмотрела на него. — Видимо, даже этого я не заслужила. — Глупости. Мадара поморщился и потянул кимоно через голову. Только тогда я заметила тёмное пятно на плече. Всё раздражение мгновенно отступило. — Ты ранен? Я подошла ближе. Рана от сюрикена оказалась глубокой. Края покраснели, засохшая кровь смешалась с пылью и грязью. — Нужно промыть её. Не дожидаясь ответа, я повернулась к двери. — Суи, принеси, пожалуйста, тёплую воду и чистые бинты. Через несколько минут мы уже сидели на футоне. И только сейчас я осознала, что впервые вижу Мадару настолько раздетым. На его теле стало заметно больше шрамов. Старые, новые, длинные, едва заметные. За прошедшие годы он стал ещё сильнее и шире в плечах, чем я его помнила. От этой мысли стало неловко. Я поспешно отвела взгляд как раз в тот момент, когда в комнату вошла Суи. — Я промою рану, а потом залечу её. Осторожно касаясь повреждённой кожи, я всё сильнее удивлялась его молчанию. Обычно Мадара не позволял никому отчитывать себя настолько легко. Но сейчас он словно ждал. Или просто позволял мне выговориться до конца. — Есть ещё ранения? — Нет. Он смотрел куда-то поверх моей головы. Я осторожно смывала кровь с его плеча, когда он наконец заговорил снова. — Я задержался, потому что хотел закончить дела раньше. — Я подняла глаза. — Чтобы потом мы могли уехать вдвоём на какое-то время. Рука с бинтом замерла. — Что? — Если тебе так важно получать письма, я буду писать. — В голосе Мадары мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Но, скорее всего, это не понадобится. Я смотрела на него, не понимая. — Почему? — Потому что в Коноху мы отправимся вместе. Несколько секунд я просто молчала, чувствуя, как вся моя тщательно взращённая обида начинает выглядеть не такой однозначной. Мне пришлось поджать губы, чтобы скрыть улыбку. — Прости, что накричала. — Ты закончила только потому, что узнала о поездке? Я бросила на него быстрый взгляд. И неожиданно поняла, что он всё-таки слушал каждое моё слово. — Нет. — Я снова опустила взгляд на рану и направила чакру в повреждённую ткань. — Но теперь мне хотя бы понятно, почему ты задержался. Тёплое свечение мягко растекалось под моими ладонями. — И всё равно в следующий раз постарайся не запускать ранения до такого состояния. Есть стадии, при которых даже медицинское ниндзюцу уже не поможет. Посмотреть ему в глаза я так и не решилась, поэтому сосредоточенно разглядывала его подбородок. А уголки губ Мадары едва заметно дрогнули.***
Онсэн оказался именно таким, каким его и описывал Мадара: спрятанным от мира, от людей и, как он, вероятно, надеялся, от моих дурных мыслей. Камни, пар, вода, тихий шум леса вокруг — всё выглядело так, будто сюда приходят не лечиться, а исчезать ненадолго, чтобы потом вернуться и делать вид, что ничего не было. — Если это и есть медовый месяц, — сказала я, оглядываясь, — то у Сенджу и Учиха очень разные представления о романтике. Из всей свиты с нами отправился только Кагэцу. Это было показательно. Ни охраны, ни лишних глаз, ни привычной для Учиха демонстративной силы. Только мы трое, дорога и тишина, которая временами давила сильнее, чем любые разговоры. Кагэцу держался чуть в стороне, как и всегда. Если бы не он, поездка ощущалась бы как бегство. Мадара прошёл дальше, оценивая территорию так, будто мы приехали не купаться, а оборонять стратегический объект. — Здесь никто не будет тебя беспокоить, — сказал Мадара. — Ни клан, ни твои мысли, ни… Кайсей. Я вздохнула и сбросила плащ. Тело всё ещё отзывалось слабостью, но тепло от источников тянуло, почти уговаривало. Я подошла ближе к воде, присела на камень и опустила пальцы в парящую гладь. — Если я утону, — сказала я, — знай: это будет самое нелепое завершение всей этой истории. — Ты не утонешь, — ответил Мадара. — Уверенность восхищает. А если я поскользнусь, ударюсь головой и потеряю память? — Тогда я тебе всё расскажу заново, — сказал Мадара сухо. — Версию, которая мне больше нравится. Я фыркнула. Кагэцу кашлянул где-то сбоку, явно пряча улыбку. — Итама-сама, — сказал он, — я прослежу, чтобы вы не поскользнулись. — Благодарю, — отозвалась я. Мадара бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал. Я медленно опустила ноги в воду. Тепло обхватило их сразу, почти слишком резко, и я невольно зажмурилась, чувствуя, как напряжение в мышцах начинает отпускать. — Ладно, — сказала я, открывая глаза. — Признаю. Это работает. — Я редко ошибаюсь, — ответил Мадара. — Не обольщайся, — усмехнулась я. Пар поднимался над водой, лес шумел негромко и ровно, словно сам следил за тем, чтобы ничто не нарушило этот хрупкий покой. Кагэцу держался на почтительном расстоянии, почти растворяясь в фоне, делая вид, что его здесь нет, и я была ему за это благодарна. Впервые за долгое время я позволила себе просто сидеть, ощущать тепло воды и не прокручивать в голове бесконечный список того, что пошло не так. Я не чувствовала вины перед братьями за предательство, не возвращалась к стыду перед самой собой, не чувствовала обиду на Хашираму за его поступок. Мысли наконец перестали кусаться и тянуть за рукава, требуя внимания. Всё это отступило, будто кто-то на время убрал нож из моей руки. Хотя бы на десять минут.***
В тот же вечер я решила, что здесь и сейчас не буду думать ни о чём плохом. Те десять минут покоя, которые я вырвала у собственной головы в купальнях, хотелось растянуть хотя бы на ночь, а если повезёт — и на утро. И, кажется, мне повезло. Проспала до обеда и поняла, что пропустила завтрак, и с тем же спокойствием решила, что с лёгкостью пропущу и обед, и ужин, если вдруг снова захочу спать. Единственное, что всё же вытащило меня из постели, — воспоминание о горячих источниках. Мысль о тёплой воде показалась куда привлекательнее любых социальных обязательств. Я накинула лёгкую одежду и вышла в общую столовую нашего домика. Мы жили здесь каждый в своей комнате, будто молчаливо договорились не вторгаться лишний раз в пространство друг друга. И потому я удивилась, увидев за столом сразу двоих. Мадара и Кагэцу обедали вместе, склонившись друг к другу и тихо что-то обсуждая. Голоса были негромкими, рабочими. Кагэцу заметил меня первым — привычка наблюдать за входами никуда не делась. Мадара сидел спиной и потому даже не обернулся. Я лишь улыбнулась и подошла ближе, усаживаясь сбоку. Столики здесь были небольшие, и я сразу отметила, что если мы просидим так долго, то кто-то неизбежно будет страдать от столкновений коленей. Я взяла палочки — и в этот же момент Кагэцу поднялся. Быстро, почти автоматически, склонившись в поклоне. Я сразу поняла: он уходит. Как будто моё появление стало для него сигналом освободить пространство. Мадара при этом даже бровью не повёл. — Кагэцу, — сказала я, спокойным голосом, — ты можешь остаться и пообедать с нами. Он замер. Я видела, что из всей посуды он тронул только чай, хотя стол был накрыт на троих. Я перевела взгляд на Мадару — слишком осознанно, чтобы это можно было не заметить. — Ты столько сделал для меня за это время, — добавила я спокойно. — Благодарю, Итама-сама, — ответил Кагэцу, снова поклонившись, так и не посмотрев мне в глаза. — Но у меня срочное поручение. — Поручение может подождать, пока ты поешь. На последних словах я посмотрела прямо на Мадару. Он делал вид, что сосредоточен на еде, но я слишком хорошо знала этот его способ «не участвовать». Тишина повисла на мгновение. Мадара поднял взгляд медленно, словно делал это не по необходимости, а по собственному решению. Несколько секунд он смотрел на Кагэцу, потом — на меня, и в этом взгляде не было ничего, что можно прочитать. — Сядь, — сказал он наконец, обращаясь к Кагэцу. — Поручение подождёт ещё десять минут. Кагэцу колебался. Это было видно по тому, как он задержал дыхание, как пальцы на мгновение сжались, будто он всё ещё держал в руках несуществующий отчёт или приказ. Потом он молча кивнул и сел обратно, аккуратно, на самый край татами, как человек, который не хочет занимать больше места, чем ему позволено. — Вот и отлично, — сказала я, наконец берясь за еду. — Удивительно, как быстро решаются вопросы, если не делать из них трагедию. — Ты редко так считаешь, — заметил Мадара. — Я редко так хорошо сплю, — парировала я, не поднимая глаз. — Есть прямая связь. Кагэцу осторожно взял палочки, будто проверяя, не передумал ли мир за эти несколько секунд. Он ел молча, но уже не так напряжённо, как раньше, и это было заметно даже мне. — Ты сегодня… другая, — сказал Мадара после паузы. Я усмехнулась. — Осторожнее с формулировками. Я могу решить, что ты меня хвалишь. — Я констатирую, — ответил Мадара в своей манере, но сегодня было слишком хорошее настроение, чтобы закатывать глаза. — Я решила хотя бы день не быть сложной. — сказала я и закинула в рот овощи. Я издала звук удовольствия от которого даже Кагэцу посмотрел на меня удивлённо. — Это временно, — сказал Мадара и пригубил чай. — Конечно, — согласилась я легко. Кагэцу поднял взгляд, будто хотел что-то сказать, но передумал. Я заметила это и повернулась к нему. — Ты можешь говорить, если есть, что сказать. — сказала я перекидывая взгляд на сладости. — Просто… — он замялся, подбирая слова. — Я рад, что вам лучше, Итама-сама. Это было сказано просто, без подоплёки, и потому почему-то задело сильнее всего. — Я тоже, — ответила я честно. — Чем планируешь заняться сегодня? — спросил Мадара. От неожиданности я подавилась пирожным так, что едва не выдала его миру самым неподходящим способом. — Ничем полезным, — ответила я наконец. — Я планировала провести весь день в купальнях и между прочим, добавила, склонив голову: — Кстати… у нас ведь есть саке? Кагэцу поднял взгляд первым. Мадара — следом. — Есть, — ответил он после короткой паузы. — Отлично, — удовлетворённо сказала я. — Вода, тепло и саке. Почти идеальный день. Я отодвинула пустую тарелку и посмотрела сначала на Кагэцу, потом на Мадару. — Кто-нибудь из вас собирается составить мне компанию? — спросила я с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — Или вы планируете изображать суровых наблюдателей с берега? Кагэцу мгновенно напрягся, будто вопрос был адресован исключительно ему. — Я… — начал он и замолчал, явно подбирая слова. Мадара смотрел на меня внимательно, не отвечая сразу. — Я подумаю, — сказал он наконец. — Обычно ты так долго не раздумываешь. — заметила я. — Обычно ты не предлагаешь мне пить саке среди дня, — ответил он. — Всё когда-то бывает в первый раз, — пожала я плечами. — Особенно в отпуске. Кагэцу снова опустил взгляд, делая вид, что его это вообще не касается, но я заметила, как он едва заметно выдохнул. Я поднялась из-за стола, чувствуя в теле лёгкость, которой не было уже давно. — Я буду в купальнях, — сказала я. — Если вдруг решите перестать быть серьёзными — вы знаете, где меня искать.***
К вечеру я уже была хмельная, красная как рак и абсолютно довольная жизнью. Тело приятно тянуло от тепла, голова была лёгкой, мысли — ленивыми и неожиданно доброжелательными. Ко мне, разумеется, никто так и не пришёл. Только Кагэцу пару раз появлялся у края купален, бросал служебный взгляд — не утонула ли, не ушла ли ко дну вместе с саке, — и исчезал обратно, явно облегчённый тем, что я всё ещё бодра и даже слишком. Когда первая бутылка закончилась, я пришла к очевидному выводу: мне срочно требуется продолжение банкета. А ещё — что мне уже жарковато, и если я не выйду из воды прямо сейчас, то либо сварюсь, либо окончательно растворюсь в паре. Я выбралась из купален, обернулась полотенцем, которое держалось на мне исключительно за счёт моей веры в него, и слегка пошатываясь направилась на кухню. Шла я с чувством важной миссии, старательно сохраняя равновесие и внутреннее достоинство, которое, впрочем, уже начинало мне изменять. На кухне было полутемно. Я открыла шкафчик, потом второй, потом третий, бормоча себе под нос: — Ну не могла же я всё выпить… это физически невозможно… хотя… — Ты ищешь это? Голос раздался совсем рядом. Я взвизгнула резко, громко и совершенно не достойно взрослой женщины, пережившей войну, покушения и клановые интриги. Полотенце едва не отправилось в свободное плавание, я отскочила назад и впечаталась спиной в стол. — Чёрт тебя дери, Мадара! — выдохнула я, прижимая ткань к груди. — Ты вообще умеешь издавать звуки, когда двигаешься?! Мадара стоял у стены, спокойно, как будто не только что чуть не стал причиной моего сердечного приступа. В руках — бутылка саке. Та самая. Я прищурилась, потом медленно расплылась в улыбке. — Ты пришёл спасти меня от трезвости, — торжественно заявила я. — Я это ценю. — Ты пьяна, — констатировал он. — Под шафэ, — автоматически поправила я. — Это важно. Он протянул бутылку. Я взяла её обеими руками, как святыню. — Ты напугал меня, — добавила я уже мягче. — Мог бы хотя бы покашлять, — фыркнула я. — Или топнуть. Или сказать что-нибудь вроде «я сейчас испорчу тебе настроение». Мадара посмотрел на меня сверху вниз, задержав взгляд дольше, чем требовалось. — Судя по всему, испортить его сегодня будет сложно. — Вот именно, — довольно сказала я. — Я в лучшей версии себя. Добрая. Расслабленная. — Это самая опасная версия, — заметил он. Я хмыкнула и сделала шаг в его сторону, тут же слегка покачнувшись. — Ты чего тут делаешь? — спросила я. — Разве ты не должен быть где-нибудь… серьёзным? — Я вернулся, — ответил он. — А тебя не оказалось ни в купальнях, ни в комнате. — Я на задании, — сказала я с важным видом, приподнимая бутылку. — Обеспечиваю внутренний баланс. Он вздохнул, но в уголке губ мелькнуло что-то подозрительно похожее на улыбку. — Идём, — сказал он. — Ты пойдёшь со мной? — оживилась я. — В купальни? — Посмотрим, — ответил он уклончиво. — О, это уже интрига, — рассмеялась я. — День определённо удался. Мадара не повёл меня в сторону купален. Это я поняла не сразу — сначала просто позволила надеть на себя халат, потому что Мадара делал это молча, уверенно, так, что сопротивляться было невозможно. Потом меня аккуратно, но настойчиво развернули в противоположную сторону и буквально затолкали в коридор. — Подожди, — сказала я, уже начиная подозревать подвох. — Мы вроде шли купаться. — Ты уже накупалась, — отозвался он. — Дальше по программе — восстановление. — Звучит подозрительно, — пробормотала я, но ноги уже несли меня вперёд. Дверь отъехала в сторону, и я оказалась в комнате с приглушённым светом, ароматами масел и женщиной средних лет с таким спокойным лицом, будто она могла усыпить шиноби одним взглядом. Я обернулась. — Мадара, — сказала я медленно. — Ты сейчас что сделал? — Отдал тебя специалисту, — ответил он. — Ты расслабишься. — Я уже расслаблена, — возразила я. — Я весёлая. Это лучше. — Это временно, — сказал он и, не дав мне времени на протест, добавил: — Не буянь. И вышел. Дверь закрылась. Я посмотрела на женщину. Она — на меня. Потом на бутылку саке, которую я всё ещё сжимала. — Саке можно оставить здесь, — сказала она мягко. — Это мой эмоциональный костыль, — ответила я серьёзно. — Я без него не хожу. Она улыбнулась так, как улыбаются люди, которые уже видели всё. Через полчаса я уже не знала, где у меня заканчиваются плечи и начинается вселенная. Масло тёплыми руками вдавливали в уставшее тело, напряжение вытягивали слоями, как старую боль, которую я слишком долго носила под кожей. Мысли перестали прыгать. Смех ушёл. Осталось только ровное, спокойное «хорошо». Когда всё закончилось, я встала уже почти трезвая. Лёгкая. Тихая. И крайне довольная. Первое, что я сделала — забрала свою бутылочку саке. Второе — пошла искать Мадару. Нашла я его в мужских купальнях. Одного. В воде. С закрытыми глазами. И, разумеется, с моей второй бутылкой саке, стоявшей на камне рядом. Я остановилась, скрестила руки на груди и сказала: — Знаешь, я сейчас на том уровне дзена, когда могу либо поблагодарить тебя, либо утопить. Мадара открыл глаза. Посмотрел на меня спокойно. — Судя по тому, что ты стоишь, а не плещешься, массаж удался. — Это было преступно хорошо, — призналась я и, не спрашивая разрешения, села рядом, забирая бутылку. — Но это всё ещё моё. Мадара лишь неодобрительно хмыкнул. Я посмотрела на него внимательно, уже без прежнего хмеля, но с тем редким спокойствием, которое не хочется спугнуть. — Ты странно заботишься, — сказала я. — Возможно, — ответил он.***
Пар поднимался ровно, лениво, вода обволакивала тело, и я сидела по грудь в источнике, чувствуя, как тепло вытягивает из мышц остатки напряжения. Саке я, конечно, допила. И своё и то, что было у Мадары. Я всегда пила как Хаширама: быстро, с размахом и без плана на завтра. — Кажется, я перебрала, — сказала я, глядя на поверхность воды, где отражалось тёмное небо. — Ты это заметила только сейчас? — отозвался Мадара. Я не ответила. Мадара сидел напротив, по другую сторону источника, спокойно, почти неподвижно, будто вода была продолжением его самого. Я посмотрела на него и вдруг поймала себя на том, что это ощущение — мы вдвоём, без кланов, без имён, без обязанностей — слишком знакомое. Опасно знакомое. А потом взгляд предательски скользнул ниже. Широкая грудь, линии мышц, расслабленные руки, раскинутые вдоль камней, будто он владел этим местом так же естественно, как собственным телом. Вода обнимала его, подчеркивала, не скрывая. И мысль, которую я пыталась оттолкнуть, не просто вернулась — она устроилась удобно, как будто имела на это полное право. Я резко отвела взгляд, уставившись в пар над водой, но было поздно. Тело отреагировало быстрее головы. Тепло в источнике стало другим — слишком плотным, слишком живым. Внизу живота стянулось в узел, неприятно-острый, настойчивый, и я почти разозлилась на себя за эту реакцию. Нет. Только не это. — Ты пялишься, — спокойно заметил Мадара. Я вздрогнула и тут же фыркнула, не глядя на него. — Мечтай, — ответила я. — Я просто оцениваю архитектуру. Камни, вода… композиция. — Ты слишком напряжена для архитектуры, — сказал он. Я повернулась к нему резко, и наткнулась на внимательный, спокойный, слишком понимающий взгляд. Мадара слегка улыбался. И от этого стало хуже. — Не начинай, — предупредила я. — Я всё вижу. — Тогда смотри в другую сторону, — буркнула я и демонстративно откинулась назад, позволив воде скрыть меня чуть выше. Наступила пауза. Неловкая. Натянутая. Такая, в которой слишком много горячего воздуха и слишком мало слов. — О чём ты думаешь сейчас, Итама? Я усмехнулась, прикусывая губу, потому что мысли были… неудобные. Не те, которыми делятся вслух, и уж точно не те, которые должны возникать рядом с человеком напротив. Вопрос был задан спокойно, без нажима, без ловушки — и именно это выбило почву из-под ног. Он не требовал ответа, не тянул, не подталкивал. Просто ждал. Наверное, в любой другой ситуации я бы промолчала. Но это была не другая ситуация — и я была не в том состоянии, чтобы прятаться. Я бросила на него взгляд и сразу поняла — он напрягся. Почти незаметно, но достаточно, чтобы я это уловила. Опустившись в воду так, чтобы она доходила до подбородка, я вперила взгляд в его тёмные глаза и могла поклясться: ему сейчас не нужен никакой Шаринган, чтобы понять, куда именно свернули мои мысли. Мадара продолжал молчать. А я медленно двинулась в его сторону. — Думаю о том, — сказала я наконец, подходя ближе, не торопясь, — что иногда злость — это самый простой способ не чувствовать остальное. С каждым шагом я видела, как он собирается, как напрягается тело, хотя внешне он оставался таким же спокойным, будто вода действительно была его продолжением. Я остановилась на расстоянии вытянутой руки, и ему пришлось чуть опустить голову, чтобы смотреть мне в глаза. — Когда злюсь, всё понятно, — продолжила я. — Есть направление, есть цель, есть оправдание. А когда злость уходит… — я замолчала, подбирая слова, чувствуя, как тепло воды и близость его тела делают воздух гуще, — остаётся слишком много всего. И это раздражает куда сильнее. В паре его лицо казалось мягче, чем обычно. — И что скрывала твоя злость? — спросил он тихо. Между нами повисла пауза, натянутая, как кожа над старым шрамом. Вода едва заметно колыхнулась, когда я выдохнула и приблизилась к нему вплотную, приподнимаясь, чтобы не сильно задирать голову и смотреть ему в лицо прямо, без привычного упрямства. — Она скрывала… — начала я медленно и так же медленно потянулась рукой к его груди, туда, где кожа была исписана шрамами, заметными только вблизи. — То, чего я не должна ощущать. Когда мои пальцы неуверенно коснулись его кожи, он не отстранился. Не дёрнулся. Не перехватил запястье. И в этот момент я поняла — он не собирается меня останавливать. Это осознание отдало внутри чем-то острым и почти пугающим. Ладонь легла увереннее, скользнула по ключице, выше, к шее, ощущая под пальцами тепло, пульс, напряжение, которое он так старательно держал под контролем. Я подняла руку к его подбородку, едва касаясь, вынуждая смотреть мне в глаза. И только тогда до меня дошло, насколько мы близко. Его дыхание коснулось моей кожи — тёплое, ровное, слишком настоящее. По позвоночнику пробежали мурашки, не резкие, а медленные, тянущиеся, словно тело вспоминало что-то старое, давно забытое, но не утраченное. Я чувствовала его реакцию не глазами, а телом. То, как он стал дышать чуть глубже. То, как изменилось напряжение под моей ладонью. То, как он больше не был неподвижным камнем в воде, а живым, слишком живым. Мадара не отстранился. И этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри поехало. Вода вокруг нас стала будто гуще, тяжелее, пар оседал на плечах, на ключицах, между нами будто последняя преграда. Я позволила себе медленное движение — нарочно ленивое, нарочно тянущее. Провела пальцами по одному шраму, затем по другому, запоминая их заново, будто никогда раньше не касалась. А ведь касалась. Сотни раз. В другой жизни. В другом времени, где ещё не было крови, ненависти и этих чёртовых десяти лет. Мадара смотрел на меня сверху вниз, не двигаясь, но я видела, как в нём что-то ломается. Медленно словно расползается трещина. Та самая, которая долго держалась, а теперь пошла дальше. Я усмехнулась, медленно вернув руку к его шее, туда, где кожа была особенно тёплой, где пульс отзывался сразу. Мадара сцепил зубы. Я придвинулась ближе. Так близко, что его дыхание касалось моей щеки, губ, скользило по коже, и от этого хотелось сжаться, но я не позволила себе отступить. Я знала этот приём. Пользовалась им раньше. Пользуюсь и сейчас. Я чуть подалась вперёд, почти касаясь губами, но остановилась в последнюю секунду. Его пальцы дёрнулись. Всего на миг. Но я это заметила. И улыбнулась. Я позволила паузе растянуться, позволила желанию стать ощутимым, почти болезненным. Вода плеснула, когда я чуть сменила положение, прижалась бедром ближе. — Итама, — произнёс он, и в этом имени было слишком много всего. — Что? — отозвалась я тихо. — Скажи мне, чтобы я остановилась. Я наклонила голову, волосы коснулись его плеча, губы оказались в опасной близости. Я чувствовала, как он больше не дышит ровно. Как терпение, на котором он держался годами, истончается. — Ты же знаешь, — добавила я, почти лениво, — что если ты не сделаешь шаг сам, я сделаю его за тебя. Мадара схватил меня резко, так, что вода всколыхнулась, пар разорвался, а мир сузился до его рук — сильных, горячих, уверенных. Одной рукой он притянул меня к себе, другой — сжал затылок, не оставляя пространства для отступления. Поцелуй был жёстким. Не нежным, не осторожным — таким, каким он всегда был между нами. Глубоким, требовательным, злым и отчаянным одновременно, будто в нём смешались все невысказанные слова, вся злость, вся тоска, всё желание, которое мы так долго прятали под ненавистью. Я ответила сразу. Вцепилась в него, в плечи, в шею, в кожу, будто боялась, что он исчезнет, если отпущу. Тело откликнулось мгновенно, ярко, будто никакие годы, никакие ошибки не имели значения. Язык Мадары был настойчивым, его губы — давящими, и когда он резко поменял нас местами, лопатками и спиной я ударилась о холодный камень бортика. Удар был ощутимым, но боль лишь вспыхнула и тут же растворилась, потому что его рука на талии сместилась ниже, удерживая крепко. Вторая рука запуталась в волосах, фиксируя, заставляя быть здесь и сейчас, без возможности спрятаться. Он приподнял меня, и тело отозвалось раньше, чем мысль успела вмешаться. Всё происходило слишком быстро и слишком правильно, будто мы просто вернулись в точку, где когда-то остановились. Когда он прижал меня ближе, я ощутила его напряжение, его сдерживаемое желание, и это знание ударило сильнее любого прикосновения. Он вдавил меня в камень своим телом, и на секунду показалось, что воздуха стало меньше. Но останавливаться я не хотела. Ни на миг. Ни после всего, что было между нами раньше, ни после всего, что мы потеряли. Его рука скользнула к шее, удерживая уже не грубо, а внимательно, почти бережно, и поцелуй изменился — стал медленнее, глубже, будто он позволил себе почувствовать, а не только брать. Когда он оторвался от губ и перешёл к шее, я невольно запрокинула голову, закрывая глаза, позволяя этому ощущению накрыть целиком. Мир сузился до воды, камня и его губ на моей коже. До того короткого, опасного мгновения, когда прошлое и настоящее перестают различаться, и остаётся только одно — слишком сильное, чтобы сопротивляться. — Только не останавливайся, — между стонами и рваными вздохами я запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как тело само тянется навстречу, как всё внутри отзывается слишком остро, слишком живо. И именно тогда он остановился. Я не сразу это поняла. Продолжала дышать глубоко, судорожно, всё ещё ощущая его так близко, что казалось — границы между нами уже не существует. Кожа горела, каждая точка тела отзывалась, будто я сама превратилась в одно сплошное чувство. Мадара смотрел на меня. Не так, как секунду назад. Не с той жадностью, не с тем срывом. Взгляд был тёмным, тяжёлым, слишком собранным для этого момента. — Что ты делаешь? — голос сорвался, и я сама не узнала его. Я потянулась за поцелуем, за продолжением, за тем, что было между нами секунду назад, но он резко перехватил моё движение, отстраняясь. — Мадара? — я нахмурилась, не понимая, почему вдруг стало холоднее, хотя вода всё ещё была горячей. Он молчал несколько долгих мгновений, словно взвешивал слова. Его руки всё ещё держали меня, но уже иначе: не требовательно, а удерживая, будто не меня — себя. — Ты любишь его? — спросил он наконец. Вопрос прозвучал глухо, почти спокойно, и от этого ударил сильнее любого крика. Всё, что только что кипело во мне, наткнулось на эту фразу, как на каменную стену. Я смотрела на него, всё ещё дыша тяжело, чувствуя, как тело отказывается возвращаться в реальность, где нужно отвечать, а не чувствовать. — Ты сейчас серьёзно? — выдохнула я, пытаясь ухватиться за иронию, как за спасательный круг. — В такой момент? Мадара не улыбнулся. Не отнёсся к этому легко. И в этом отсутствии реакции было слишком много смысла. — Я не могу продолжать, — сказал Мадара тихо, — если ты смотришь на меня, а думаешь о другом. Хаширама был последним человеком, о котором я думала в последнее время. Слишком многое изменилось после того разговора. После записки. После правды, которую я узнала слишком поздно. Всё это время я пыталась разобраться не в своих чувствах к Хашираме, а в том, что осталось от моих чувств к самому Мадаре. — С того момента, как мы встретились у ворот клана Сенджу, — я замолчала на секунду, собираясь с мыслями, — я могла думать только о тебе. Я видела, что он ждёт продолжения. Ждёт правды. — Я совру, если скажу, что никогда не искала в нём тебя, — произнесла я тихо, потому что иначе не было смысла начинать этот разговор. На несколько секунд повисла тишина. Я заметила, как напряглась его челюсть, как ровнее стало дыхание. Слишком спокойное для человека, которому только что сказали подобное. Вода между нами дрогнула, когда он слегка изменил положение. Его ладони легли на камень по обе стороны от меня. — Ты говоришь так, будто винишь себя. — Да, виню. Ответ пришёл слишком быстро. Потому что я давно знала его. — Я пришла к нему сломанной. Полной злости, обиды и ненависти. Я цеплялась за него так отчаянно, будто он мог заполнить пустоту, которая осталась после тебя. Голос начал предательски дрожать. — Рядом с ним мне казалось, что я не настолько испорчена. Что со мной ещё можно жить. Что меня ещё можно любить. Я отвела взгляд, чувствуя, как сжимается горло. Самое страшное заключалось в том, что это тоже было правдой. — Я не могла полюбить его так, как любила тебя, — сказала я уже почти шёпотом. — Но очень хотела, чтобы он смог полюбить меня. Потому что боялась остаться наедине со всем, что со мной сделали. Боялась остаться наедине с потерей. С виной. С собой. Последние слова дались тяжелее остальных. Я медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение, которое держало меня долгие годы, начинает понемногу отпускать. Несколько секунд Мадара просто смотрел на меня. А потом неожиданно придвинулся ближе и обнял.
