Вологодские хроники

      Трактир на окраине, для небогатых торговцев, мещан, прибывших на ярмарку. Епифанов уже разобрался, докладывал.       Убийство произошло в пьяной ссоре, при свидетелях. Убийца схвачен по горячим следам — он из последнего обоза, прибывшего неделю назад из северного уезда.       — Дикие люди приехали, лесные. Одно слово — чудь.       Мелкий торговец в трактире спьяну возмутился — как это дикие нехристи с ним за одним столом сидят. Мол, Господа Бога истинного не знают, в лесу дремучем родилися, пням замшелым молилися. И про диких их богов что-то добавил — так тот чудь нож выхватил и торговцу прямо в сердце всадил. Все вокруг уже были крепко пьяны, схватить не успели, но прибежавшим городовым описали четко, и тут же место лесного обоза указали. Убитого отвезли к Галкину, задержанный уже отправлен в участок. Штольман показания троих свидетелей просмотрел, велел им передать, чтобы из города пока не уезжали, и отправился в участок.       В камере на топчане задержанный — молодой на вид парень явно одной из местных коренных народностей, одетый в некрашеную домотканую рубаху, явно купленную здесь же на ярмарке, меховой тулуп подложен под голову. Парень спал.       Штольман вышел:       — Не трогайте, пусть проспится.       Знал по опыту, что отношения с алкоголем у коренных народностей чаще всего бывали сложными.              Кажется, дела на сегодня окончены. На дворе уже тьма — беззвездная, цепляющая морозом ранняя зимняя ночь.       Даже тепло дома отчего-то не принесло облегчения — то ли перемерз за последние часы, то ли чем-то неуловимым звенела тревога.       Анна не спала, как всегда. Как всегда, отблеск вины заставил быть неловким и путаться замерзлыми пальцами в пуговицах, пытаясь отвести её руки:       — Я холодный, Анечка.       Она уловила главное — живущую у него внутри тревогу. Еще неясное дело, уже занимающее все мысли. И то, что опять побежит спозаранку, толком не выспавшись. Вот этот миг, когда подан поздний ужин, налит горячий, почти обжигающий чай с вечными добавками местных травок — былая память заставляла одобрять их полностью — этот краткий миг заменял полные сутки тревог. В этом миге было спокойствие. Была вера, что всё преходяще — и лишь этот миг вечен.              Утром сразу же в участок. Едва успел просмотреть переданные Галкиным материалы — отметил оперативность. Если он сам домой затемно пришел, то когда же тот работал? И тут же срочный вызов в губернское правление.       Ладожев серьезен, очень:       — Что у вас на ярмарке произошло?       Так и крутилось на языке: «Кто же вам сводку успел прежде меня подать?»       Доложил четко: обстоятельства убийства, подозреваемый задержан по горячим следам.       Ладожев смотрел хмуро:       — Доказательства есть? Или первого подходящего схватили?       Штольман заледенел.       — Показания трех независимых свидетелей, сидевших за соседним столом. Ни с жертвой, ни с убийцей никто ранее знаком не был. Двое хотя бы друг друга знают, третий — приказчик из Ярославля. У подозреваемого изъят нож со следами крови, по заключению экспертизы своеобразно изогнутое лезвие полностью соответствует форме раны.       Ладожев помрачнел еще больше:       — Лично проверяли?       — Большую часть.       — Взят на месте преступления?       Штольман ответил уже медленнее:       — Нет. Через время.       Ладожев скомандовал жестко:       — Проверьте всё лично. Есть сведения, что он может быть не виновен. Или лично ручаетесь за доказательства для суда, или отпускаете. Время до полуночи.       Штольман уходить не спешил:       — Что за сведения?       Тот медлил.       Упрямо:       — Мне с ними работать.       Ладожев кивнул:       — Ладно. Он своим говорил, что не убивал никого. Своим они не врут.       По мелькнувшему выражению в глазах Штольмана, понял, что того сведения не впечатлили.       — Свободны.              Штольману приходилось сталкиваться со взглядами некоторых племен. «Я не убивал» — могло означать всё, что угодно, вплоть до: «Мне велели убить духи. Духи убили, а не я».       Вопросы множились.       Прежде всего требовалось допросить подозреваемого.       Парень спокойно вошел в его кабинет, уверенно сел на стул. На дикого лесного жителя, теряющегося в городе, он был похож менее всего. Низкорослый, смуглое широкоскулое лицо, узкие щелочки черных глаз. Иссиня черные волосы заплетены в сложную косу, перехваченную простым ремешком. Тулуп из выделанных кож, мехом внутрь — такие носят многие, даже и из местных крестьян и охотников, и шапку — из тонко выделанной кожи, также мехом внутрь, с длинными «ушами» и удлиненным треугольным верхом, богато отделанную золотистым мехом — положил рядом на соседний стул. Мех росомахи — отметил, вспомнив прошлое, Штольман. Нечастая и ценная добыча. Парень взял с собой вещи — рассчитывал, что его отпустят. Следов какого-либо похмелья на нем также заметно не было.       Штольман вдруг спинным мозгом почувствовал — чтобы тот говорил, следует не допрашивать, а разговаривать как с равным. О какой-либо субординации лесные племена имели самое слабое представление.       Штольман глянул прямо:       — Как твое имя?       Тот, спокойно:       — Ол’кой.       — Говорят, ты убил.       Парень, также спокойно и кратко:        — Нет.        — Нож твой?        Штольман отметил качество стали, удобную рукоять, клеймо мастера на рукояти.       — Мой.       — Здесь кровь.       — Нож резал. Ол’кой резал.       — Что резал?       — Мясо резал, в костре пёк. Много резал.       — Где вчера вечером был?       — У себя был, в шатре был.       — Кто видел?       — Один был.       Молодой парень, в племенах, где правят старейшины — и отдельный шатер. Хороший нож, шапка из явно дорогих, не обычных. Парень был не из простых.       — Что днем делал?       Тот размышлял, вспоминая:       — По торгу ходил. Товар покупал.       — Один ходил?       — Все ходил. Кто приехал, все ходил.       — Кто именно, сколько?       Ожидал невнятное перечисление. Но тот четко:       — Я приехал, старейшины приехали — четыре. Всего пять. И шесть — человек начальник ходил, торг показывал, товар показывал.       Штольман настрожился:       — Что за начальник?       Тот уверенно, как само собой разумеющееся:       — Конаг прислал. Конаг звал на торг. Его человек сани дал, лошадей дал, с собой взял. Тут встречал, товар взял. Другой встречал, по торгу водил, товар показал, я купил, много.       Картина выяснялась:       — Что за товар привезли?       — Мех привезли, хороший мех. Самый хороший — для конага.       Ясно. Личный обоз с пушниной для Ладожева. «Начальник» же тот и доложил ему вчера наверняка.       — Что покупали?       — Всё покупали. Чай покупали, табак покупали, топоры, котлы, ножи, всё. Холсты покупали, много, цветные. Начальник в большой шатер отвел — сам десять вышло и более.       Штольман уже понял, что в схемах Ладожева сам черт ногу сломит:       — Сам десять чего?       — Купец к нам приезжает, много-много шкур берет, мало дает. За десять шкур — один нож дает, плохой. Здесь начальник ведет, деньги дает. За одну шкурку — один нож выходит, хороший. Сам десять выходит.       Более-менее картина становилась ясна. Почем там у них пушнину Ладожев брал — неведомо, явно не по рыночной стоимости, но всё равно дороже, чем местный купец. И главное — весь товар те покупали по ярмарочным, а часто и оптовым ценам. Что ничего не стоило Ладожеву, но давало им выгоду в десять и более раз.       Парень продолжал:       — Еще ружья охотникам покупали — в долг начальник дал.       Штольман насторожился сразу:       — Что за ружья, зачем?       — За большой горой племя веапов живет. Совсем дикие люди — деньги не знают, считать не знают. Ружья старые — нечем зверя бить. Купец за ружья нечем платить. Купец сказал — дочерей возьмет, ружья привезет. Наши старейшины договорились — они ружья привезут, те много-много шкуры хорошие принесут. У них лес большой, шкуры лучше. Мы шкуры конагу отдадим. А нашим охотникам дочерей в жены дадут, купцу не дадут, выкуп мало-мало возьмут. Нашим охотникам далеко ехать, жены искать. У веапов красивые жены, сильные.       Ясно было, что нужно на месте всё выяснять:       — Ваши где стоят?       Выслушал описание места.       — Сегодня на ярмарке ходят?       — Сегодня в шатре сидят. Ол’кой нет, деньги считать нет.       Ясно. Парень у них единственный, кто разбирается в счете и ценах. И время у Штольмана до полуночи.       — Что ночью сегодня делать будешь?       — Спать Ол’кой будет. Завтра рано-рано обоз идет. Одни не идем — дорога чужая. Торговец чужой с обозом идет, всех ведет.       Парень на убийцу был не похож. Но отпустить подозреваемого, на которого четко указали три свидетеля, Штольман не мог.              Версий было несколько. Проверять следовало все. Первое — взаимоотношения в племени. Нашел обоз. Четверо мужчин гораздо старше, в таких же тулупах. Черные волосы заплетены в две косички, едва спереди достающие до плеч, шапки обычные, без треугольного верха, на опушках волчий мех. У одного точно такой же нож, у всех прочих — несколько похуже. Задавал вопросы, всё сказанное парнем подтвердилось. Завтра действительно обоз уезжает. Обоз ведет чужой купец, если Ол’кой вовремя не придет — поедут без него.       Объяснили просто:       — Тот знает свою дорогу, если ему надо — значит, придёт.       То, что парня могут задержать против его воли, им явно не приходило в голову.       Второй вариант — желать убить могли именно торговца, личные счеты, либо же ограбление, а чудь лишь попались под руку. Косвенным подтверждением этой версии являлось то, что среди свидетелей ни одного лично знакомого с убитым не было. Зимой торговцы в одиночку по ярмаркам обычно не разъезжали. Проверил место остановки погибшего торговца. Увы. Вместе с ним в трактире действительно находился его земляк, но ко времени ссоры тот уже крепко выпил и спал:       — Разморило в тепле, однако.       Его с трудом растолкали полицейские, которым он сообщил имя и все данные об убитом. Товар и деньги находились на месте. Товар был на вовсе небольшие суммы — торговец занимался мелкой галантереей, и никаких особых недругов не имел. Судя по всему, он действительно оказался случайной жертвой.       Оставалась главная версия: купцы, прежде торговавшие с чудью, потерявшие на этом обозе крупную прибыль, и явно заинтересованные в аресте. Они должны были каким-то образом организовать убийство и нанять свидетелей. Удивляло лишь странное место — трактир, где свидетелей могло оказаться множество и каких угодно.       Штольман срочно отправился к Болотову. Быть совершенно не в курсе торговых операций Ладожева тот не мог.       Еще с тех времен, когда Болотов убеждал Штольмана остаться в Вологде, тот явно считал себя ответственным и при надобности постоянно Штольмана поддерживал. Но сейчас лишь качал головой:       — Наши вологодские в северных лесах не торгуют, далеко, невыгодно, и территория чужая. Там местные, и те далеко не суются. Чаще всего архангельские, их я никого не знаю.       Обещал помочь, поспрашивать. С севера торговцев на ярмарке много. Но Штольман уже понимал, что искать можно до бесконечности, а времени оставалось всё меньше.              Вновь допросил свидетелей по одиночке. Показания различались в мелочах, но в основном сходились на том же самом: сидевший за столом с торговцем парень во время ссоры ударил того ножом. Парня описывали в общих чертах, но тоже совершенно одинаково.       Пытался узнать подробности:       — В чем был одет?       — Не смотрел. В тулупе расстегнутом. Что там смотреть — чудь, он и есть чудь.       Доказательств сговора не отыскалось.       Штольман рассудил здраво — в трактире блюда подавал половой, который должен был всех видеть. Епифанов, его, к сожалению, выпустил из виду.       И тут неожиданно нашелся четвертый свидетель. Половой подтвердил, что за тем столом сидели трое, вначале один — чудь, затем к нему на пустые места подсели два торговца, уже выпивших. Во время ссоры полового не было в зале, парня он в лицо не рассматривал, оттого в свидетели не попал.       Расследование пошло по второму кругу.       Зашел в участок, спросил, как арестованный.       — Да что ему будет, ваше высокоблагродь. Сидит на корточках, в стену смотрит.       Штольман лишь кивнул:       — Пусть сидит.       Епифанова подозвал, указал на пропущенного полового. Заодно спросил:       — Что о ноже думаете?       Тот рассматривал задумчиво:       — Новгородский, торговцы раньше часто возили, вот и клеймо их. Охотники берут, им зверя хорошо разделывать.       Штольман задумался:       — Так значит, таких ножей много?       — Не очень. Нож дорогой.       Времени у Штольмана оставалось всё же не до полуночи — а до рассвета, пока не ушел обоз. Спать ему сегодня не придется.       Следовало хотя бы забежать на минуту и предупредить Анну. И еще задержаться на пару минут — пообедать. Сутки бегать по морозу голодным было не самым разумным.       Штольман вдруг остановился и растерянно оглянулся.       Он стал разумным.              Дома в печи ждали разогретые блюда и, судя по всему, ждали бы его весь день. Срочно пообещал сам себе, хоть сколько-то вовремя в доме появляться.       Анна сидела за столом рядом и не отводила от него взгляда.       Рассказывал попутно:       — Парень скорее всего не убивал. Ножей таких много. Его не рассмотрели толком свидетели. Если предъявить им несколько молодых парней похожей внешности, его вряд ли опознают. Многим, да еще и пьяным, вся чудь на одно лицо. Обвинение для суда уже рассыпется. Но сейчас все твердо указали на парня. Если я сегодня не докажу иного, обоз уйдет без него.       Аня смотрела внимательно:       — И что тогда будет?       — Ему идти одному через всю огромную губернию. Или дойдет, или нет. И второй обоз сюда уже не отправится.       И Анна вдруг сказала:       — Он может погибнуть. И не только он. В северные леса не повезут ружья, не поменяют на мех, и то дикое племя продаст девушек чужому купцу. Что с ними тогда станет? Вы же не сможете защитить.       Штольман помрачнел:       — Нет. Все леса не перекроешь.       Анна произнесла твердо:       — Я могу позвать духа и спросить.       Штольман, похоже уже знающий, чего ожидать, ответил не менее упрямо:       — Нет. Во-первых, тебе уже может быть опасно. Ты мне обещала — сейчас никаких духов. Во-вторых, купец уже был сильно пьян и ничего толком не видел. Он бы и жив остался, с него бы пользы не было. У меня таких свидетелей пол трактира.       Анна не собиралась сдаваться:       — Он мог что-то видеть.       Штольман усмехнулся:       — Там все могли что-то видеть. Толку то.       Быстро, не обращая уже внимания ни на что, допивал чай. Ему пора.       И вдруг услышал тихое:       — Яша…       Анна сидела рядом, вцепившись в скатерть, и смотрела мимо.       — Яша, парень, молодой, смуглый, сидит в камере вашей, и поёт. Это он?       Штольман ответил медленно, вдруг чувствуя, как леденеют губы:       — Наверное. Но он был жив.       — Он жив, Яша. С ним всё хорошо. Он просто поёт. Глаза закрыты, рубаха темно-красная, вся вышита, очень густо, и рукава, и ворот, пояс из тисненной кожи, с кистями, на голове шапка, красивая, с золотым мехом.       Открыла глаза, вдруг выныривая.       — Он шаман, Яша.       Тот кивнул:       — Да я уже и раньше понял. Только одет он сейчас по-другому, нет ни рубахи, ни пояса.       И вдруг вскочил:       — Я к свидетелям. Спасибо, Аня.              Слава Господу, свидетели, бывшие в том трактире либо в нём, либо поблизости остановились. По всему городу бегать не надобно.       Вновь допрашивал по одному. Вновь кто помнил, кто не помнил, но в целом показания сходились.       — На голове у парня что было? Шапка?       — Какая там шапка, чай не в лесу. В доме чай шапку снимают. Не видели никакой шапки.       — Не простоволосый же с мороза пришел?       — Знамо дело, на лавку видать положил.       — Когда убегал, что в руках было?       — Так нож ведь и был. Оттого никто следом и не бросился, оно ведь надо — под нож ведь.       — А во второй руке?       — Ничего не было.       Штольман быстро, стоявшему рядом Епифанову:       — Обыскать трактир. Должна быть оставленная шапка. Если вчера уже трактирщик себе пристроил — забрать.       Вновь вопросы:       — Волосы на голове какие?       — Так черные.       — Заплетены, распущены?       — А оно нам надо, на всякую чудь смотреть?       И неожиданно в свою очередь ответил половой, вовсе считавшийся никаким свидетелем, так как со спины подходил и в лицо не смотрел:       — Заплетены. Две косы. Точно видел.       У шамана коса одна, очень сложно плетенная.       Штольман поднялся:       — Это не он. Где еще племена похожие живут?       Епифанов подошел с шапкой в руке, обычной, круглой, без опушки:       — Да много где, если от города подалее, то деревень возле лесов много.       — Поднять всех городовых, информаторам всем задание. Выяснить, где похожий был, если уехал, то куда. Объявить срочно в розыск. Этого сейчас прикажу отпускать.       Срочно отправился в участок. Оформил новые показания свидетелей, приказ об розыске. И отмену постановления о задержании.       Ол’кой уже одетый, в тулупе и шапке тут же шагнул навстречу:       — Я тебя жду уже.       Штольман криво усмехнулся:       — Ждешь? Хорошо.       — Ты шел долго. Ты всегда долго идешь, но доходишь вовремя. Это хорошо. Когану скажи — мы помним. Надо — пусть зовёт.       Штольман лишь молча дверь открыл. А коган их, наверняка, и сам не позабудет.       Невольно усмехнулся. На часах пробило полночь.              На второй день за городом перехватили молодого парня, из вепсов. За непокорность выгнанный из деревни, тот нанялся сторожить обоз.       Штольман спросил:       — Говорят, ты пьян тогда был?       Парень смотрел не зло, обыденно:       — Ну и что? Тот не меня обидел — всех моих. Сказал — его бог придет, а мы умрем, все.       Штольман лишь проронил:       — Ты в чужих краях. Многие так говорят.       Молодой вепс уверен был в своей правоте:       — Многие говорят, а он за всех заплатил.       Штольман поднялся:       — Уводите.              Под еще более радостный звон бубенцов на санях, под гул праздничного гуляния, под пересчет звонких монет из выручки завершалась ярмарка. Ныне пустовали основные лавки, вся выручка — у продавцов сладостей, пирогов да пряников, на каруселях и в трактирах. Город расщедрился — в небо ударил пусть небольшой, но фейерверк. Таких радостных воплей Яков не слышал уже давно. Усмехнулся — Ладожев, на радостях, позабыл свою извечную экономию и вытащил припрятанные запасы.              Смотрел, странно. Такое ощущение, что с закрытием ярмарочных балаганов завершился очередной период в жизни.       В жизни, которая вновь вошла в свою колею. В городе, в котором он вдруг стал своим. Работал уже без оглядки, уже зная и места, и людей, уже без особых усилий решая повседневные проблемы. Пока от крупных Бог миловал.       Четко сработались с начальником уездной полиции Евдокимовым. Тот вовремя пришел на помощь в самый разгар ярмарочных хлопот, затем подключился сразу же, поднял всех своих людей и в результате задержал убийцу, и теперь они постоянно выручали друг друга.        Штольмана уже считали своим почти все. Как оказалось, и Ладожев тоже.