Вологодские хроники

      Впрочем, краткая разведка показала, что опасаться нечего. Скрытая густыми деревьями, в прикрытой от ветра ложбинке притаилась крошечная охотничья заимка. Жили в таких обычно охотники и рыбаки только летом, на зиму перебираясь в деревню. На крылечке сидел вовсе древний дед, явно греясь на солнышке. Прочие могли и на охоту уйти — но следов их в округе Штольман не обнаружил.       Решившись, вышел на полянку:       — Мир вашему дому.       Дед привстал, сощурился:       — И тебе поздорову. Кто таков будешь?       Штольман кратко рассказал историю: потерял спутников во время бури, идет один. По службе.       Дед покивал:       — Служивый, значит. Из губернии значит… Мало кто до наших мест доходит, а тебя послали, значит. Это хорошо…       В доме у деда обнаружились запасы и круп, и соли, но никакой свежей добычи не было.       Рассказывал, не жалуясь, принимая как данность: построил он эту избушку еще как молод был. Уж и баба его ушла, и двое сыновей ушло, а он вот всё стоит, и избушка стоит. Взиму у внучки живет — да зять есть зять. Зять — он не сын. А на лето сюда уходит. Да вот приболел — без добычи сидит.       Штольман разделал рыбу, кинул в котелок вариться с крупами.       — Ружье есть?       — Есть, как не быть.       — Давайте, я на охоту схожу.       И деду помощь, и ему в дорогу не помешает.              Глянул на ружье. Что-то он погорячился. Кремневое ружье было как бы не старее самого деда. Заряжалось оно самодельными пулями и порохом с дула, тот же порох сыпался на полку возле курка. Подстрелит это ружье кого или нет, еще неясно, а пальцы ему поотрывает.       — Да ты не боись, я счас заряжу. Ружжо чай проверенное.       Тянуло начинать истово убеждать, что он вовсе не боится. Но идти придется.        Выследить Штольман добычу то выследил — да у реки и не мудрено было. После трех осечек подряд тянуло проклинать всех, начиная с изобретателей данных ружей.       Плюнул, достал новый порох, насыпал вдвое — пусть взрывается, куда хочет. Крупная молодая косуля как раз пугливо выглядывала из леса. Очевидно, лесные боги наконец-то сжалились над ним — он даже не промахнулся.       Целый вечер потратил, запекая в дорогу свою долю мяса. Дед выделил маленький котелок, узелок соли и круп, отсыпал сухарей. Сегодняшнюю задержку здесь Штольман оправдает с лихвой.              Сидели, хлебая деревянными ложками из деревянных же мисок густую мясную похлебку.       — А что конуг, в свою усадьбу приедет когда, или уж и вовсе нет?       Штольман поперхнулся:       — Кто?       — Так ты ж, мил человек, стороной прошел и далеко больно. Надо было по дороге идти, и там бы как раз на новую усадьбу и вышел. Ты уж раз им послан, так зайди потом, проверь да доложись. А то не дело оно — без пригляда бросать.       Штольман уже давно успел запутаться в том, кого как и зачем местные величают.       — Конуг — это кто? Ладожев?       Дед покивал:       — Ясное дело, их род.       — И когда же он успел здесь усадьбу построить?       В голову лезли вовсе дикие картины, как мужики тому посреди глухого леса из бревен усадьбу зачем-то строят.       Дед задумался:       — Да когда? Это после смуты, как литовцев погнали, так им те земли отдали. Почитай, годов двести с лишним.       Штольман лишь головой мотнул:       — И это новая? А старая тогда где?       Дед задумался:       — Вовсе старая усадьба — так ту никто и не знает, где она была. Так и эта пусткой стоит.       Видя неприкрытый интерес, стал рассказывать:       — Дед его молодым помер, а его жена сына взяла, да и безвести уехала. Жена у него пришлая была. Думали вовсе уже не вернутся — пропал род. А вот вишь, внук и вернулся. Давно уж приезжал, глянул, велел окна-двери наново забить, да и не едет больше. А на земле много чего завязано — зря не едет.       Штольман, пообещав на обратном пути заглянуть туда, хорошенько расспросил об окрестных лесах.       Четко выяснив дорогу, шёл всё дальше и дальше — на север. Пересекал ручьи и речки, преодолевал водоразделы — уходил всё дальше в глухие леса. Тропы сменились бездорожьем, буреломом и высоким душным травостоем. Полуденное солнце пронизывало небо жаркими лучами, над густыми, путающими ноги травами гудели толстые шмели. От густого аромата росяных трав кружилась голова.              Услышав шум воды, повернул к реке. Встал на шаткие камни, вымыл руки, поплескал пригоршнями на лицо, вдоволь напился из ладоней. Прислонившись к тёплому валуну, смотрел на спешащую куда-то реку. Вздохнул. Конечная цель приближалась, но оставалась всё такой же призрачной. Кого и где он будет искать, и что потом делать, Штольман пока не представлял.       Поднялся, и пошёл по берегу вверх по течению в поисках брода. За поворотом долина реки расширялась. Глубоко там только поначалу, а дальше на противоположный берег уходила дуга переката. Штольман подобрал подходящую палку, опустил в воду, определил глубину: примерно по пояс. Разделся, шагнул. Неожиданно сильное течение норовило сбить с ног, вода дошла почти до груди, поток норовил вырвать палку из рук, опрокинуть и унести человека. Ноги упорно цеплялись за скользкие камни. Шаг — и стало мельче: по колено. Дойдя до пологого берега, пару минут отдыхал.              Солнце клонилось к закату.        Поднялся, оделся, перебрал поклажу — всё сухое. Пора искать место для ночёвки. Шел по почти невидимым тропкам, что сами, казалось, стелились под ноги.       Вышел на просторную поляну, оглянулся. Каменная ровная площадка в центре. Посередине — алтарный круг, и резной деревянный идол смотрит прямо перед собой. А вокруг него — еще шесть кругов, шесть круглых ям, где когда-то горел огонь. И шесть тонких желобков тянутся из центра в шесть сторон — для стока крови.              Штольман насторожился мгновенно. Что бывает с чужаками, попавшими в подобные места, он знал хорошо. Быстро оглядев окрестности — пусто, стал медленно отступать назад. И вдруг резко обернулся. Чуть в стороне, в тени столетних елей, на только что совершенно пустом месте стоял человек.       Штольман, наперекор ситуации, иронично скривил губы — ну хоть этот настоящий. Очень немолодой, в традиционной одежде, густо расшитой замысловатыми узорами, украшенной бахромой, с многочисленными резными деревянными оберегами. А не мальчишки, играющие в шаманов. По тому же сибирскому прошлому хорошо знал, что в патриархальном обществе юнцы голоса не имели, и пройти посвящение, и даже повзрослеть ученикам шаманов удавалось далеко не всем.       Молчание затягивалось.       Первым не выдержал шаман:       — Зачем пришел сюда, орос?       Ответа у Штольмана по большому счету не было. Сказал правду:       — Я шел не сюда. Я шел по своим делам к своим людям.       Шаман стоял с совершенно непроницаемым лицом. Бесстрастный голос доносился словно издали:       — Шел не сюда — а пришел сюда. Здесь тебе и быть.       Более всего тянуло выхватить револьвер и стрелять не переставая. Останавливало лишь то, что в безоружного и стоящего неподвижно, он еще никогда не стрелял.       И то, что шести пуль могло не хватить.              Не менее спокойно и веско:       — Я шел туда, куда мне нужно. И туда я и пойду. Мои люди, моё право.       Шаман не шевельнулся. Молчал. Поворачиваться спиной и идти куда-либо не хотелось.       Вдруг вспомнился мальчишка-ученик. Достал резной брусок:       — Я искал ночлег. Я не искал вражды.       Шаман шагнул вперед, еще раз, еще. Штольман застыл. Тот всего лишь смотрел — на него, на брусок. Показал рукою — идём.       Шли через уже темнеющий лес. Темная фигура скользила впереди, Штольман не отставал. Вышли к довольно большим бревенчатым строениям среди леса. Шаман вновь показал рукой:       — Иди. Завтра уходи.              Метнувшиеся было врассыпную женщины с детьми остановились, присмотрелись, медленно пошли назад. Штольмана рассматривали уже с любопытством, что-то гортанно говорили. По-русски более-менее внятно объяснялся лишь один старик. Штольман разобрал: гость, заходи, еда.       Осмотрелся вокруг — один длинный бревенчатый дом с крошечными окошками под самой крышей, зимою служившими для выхода дыма. Судя по количеству людей — человек до сорока, жило здесь несколько семей, очевидно, один большой род. В отдалении, едва видимый у дальней опушки, стоял еще один такой же длинный дом.       Старик опустился прямо на землю у выложенного камнями очага, Штольман рядом. Молоденькая девчушка, блестя любопытными черными глазенками, принесла полную миску накрошенного мяса с какими-то кореньями. То, что есть придется, Штольман понимал. Только отказываться от совместной трапезы ему и не хватало. И так едва обошлось. Какими бы мирными и безобидными не считались местные аборигены, возможного обвинения в святотатстве могли и не простить. Впрочем, мясо оказалось вполне съедобным.       Старик поддерживал беседу:       — Куда идешь?       Штольман попытался объяснить, что ищет чужих людей, которые украли его девушек. Воровство — или выкуп невест у соседнего племени было здесь обычным явлением, и преступлением не считалось, так что особой помощи он не ждал.       Старик покивал:       — Зачем ищешь?       Штольман усмехнулся:       — Самому нужны.       Это старик понял. Но о подобных купцах ничего не знал. В племя приезжали вовсе другие и уже много лет. Чужаков здесь не признавали.       Неожиданно спросил:       — Хочешь моя девушка?       Лицо Штольман всё же удержал:       — Нет.       — Вот это мой дом, и тот, — старик показал на дом в отдалении. — Всё. Больше нет. Старейшина был мой дед — было много. Теперь нет.       Штольман покачал головой, сочувствуя. Но увы — помочь ничем не мог.       — Ты должен, — дед был упрям. — Я был молодой, орос пришел — девок увел. Другой пришел — охотник убил. Купец пришел — шкуры забрал, мясо забрал. Зима пришел — все умирал. Я вырос, старейшина стал — мало старых, нет старейшина. Крови нет.        Смешливая черноглазая девчушка выглядывала потихоньку из-за угла.       Штольман кое-что еще помнил. Покачал головой:       — Нельзя. Я воин. Завтра бой. Нельзя.       Старик с сожалением поцокал языком:       — Назад идти — приходи.       Показал рукой на дом — спать.       Но вот идти в середину строения Штольману хотелось еще меньше. Впрочем, оказалось, ему выделили целые отдельные покои — снаружи к общему зданию пристроены были многочисленные клетушки, служившие, судя по всему, различными кладовыми, по лету в основном пустовавшими.       Всё же под крышей и на сене спалось куда лучше, чем в лесу под открытым небом.       Встал с рассветом. Чуяла его душа, что следует оказаться как можно дальше от этого места и как можно скорее.       Но оставалось еще одно — следы старой крови в одном из желобков, ведущих от алтаря. Селение, где прошлый раз бывал купец, находится неподалеку от этих мест. Мог ли купец сговориться с аборигенами? Нет. Таких денег, как платил купец приставу за молчание, у этих отродясь не бывало. А вот под эту марку и самим кого-то похитить? Возможно. Что знает он о древних обрядах?       Старик ничего не слышал.       Штольман глянул на старейшину:       - Шаман придёт?       Тот закивал:       - Придёт. Шаман всегда услышит воина. Племени нужны и воин, и шаман. Кто будет жить, если их не будет?       И действительно, шаман появился.       Чем он так напугал его вчера? При свете дня обычный немолодой абориген в довольно старых шкурах. Разве что взгляд — непроницаемый, темный.       — Идем. Я проведу.        Но не повел, пропустил Штольмана вперед. Тот прикинул стороны света, повернул в противоположную от алтаря сторону. Шел довольно долго, пока не споткнулся о какой-то холмик. Державшийся позади шаман замер беззвучной тенью. Штольман осмотрелся — он вышел на довольно широкую равнину между высоких холмов. Странно неровную — с пригорка хорошо было видно — во все стороны, сколько охватывал глаз, до самых дальних валов, земля бугрилась пологими, давно осевшими, уже почти слившимися с землёю, холмиками.       Он застыл:       — Что это?       Вдруг повеяло неясной жутью:       — Кладбище?       Шаман вдруг встал рядом:       — Нет, отчего. Стойбище.       — Что? — Штольман не понял.       — Стойбище. Племя.       Травы колыхались чуть ли не по пояс. Здесь давным-давно никто не жил и не бывал.       Шаман вдруг заговорил:       — Орос пришел — много всего принес. Сейчас ружья есть, топоры есть. Можно лес рубить, избы строить — как орос. Раньше мало рубили лес, долго. В землю дом вкапывали, землей обмазывали, сверху землей накрывали. Здесь жили. Много люди жили. Теперь их нет.       И вдруг без перехода:       — Что ты ищешь?       Штольман повторил то же самое: про чужаков и похищенных девушек. И вдруг понял, что шаман всё то знал задолго до его слов. Повернулся резко:       — Что ты знаешь?       Тот, медленно:       — Торговый гость шел, обоз вёл, одну девушку вёз. Лес слышал. Нужно оросу — могу спросить, куда тот придет, где стоять будет.       И замолчал. Штольман ни упрашивать, ни обещать что-либо не собирался. Зря ждал шаман.       Повернулся резко:       — Куда вёз?       В узких щелочках глаз не отражалось солнце:       — Чем заплатишь, воин оросов?       При свете дня все заморочки призрачных духов не имели власти.       — А за своё ответишь? Что за жертвы на алтарь клали? Шесть костров зачем жгли?       И шаман вдруг осекся, резко:       — Кто сказал?       Штольман лишь плечом повел:       — Сам видел.       Шаман странно смотрел.       Жёстко, дальше:       — Девушек сюда приводил? На алтарь? В жертву?              И шаман покачал головой, губы скривил и стал вдруг всего лишь очень старым и усталым человеком:       — Кому нужны ваши жертвы? Зачем? Какая с них польза может быть? Боги на них и не взглянут.       Штольман, не убавляя тона:       — А на кого взглянут?       Тот заговорил:       — Древние Боги справедливы, они дают жить всем, и защищают всех. Самый малый волчонок в лесу может потребовать справедливости — и будет услышан. И человек — может. Малая просьба — один костер. Большая просьба — большая жертва. Пять костров. Олень или лань. Великая просьба — великая жертва. Шесть костров.       Штольман пристально взглянул:       — И говоришь, девок не вязали и не возили?       Шаман головой качал:       — Ни разу не видел я шести костров. Зачем вязать. На великую жертву человек сам идет. За племя стоять. С богами говорить. Ты бы не пошел?       Штольман губы скривил:       — А шаман не идёт, значит?       — Шаман впереди беды встаёт — собой заслоняет. Или заслоняет, или сгорает. Если не слышат боги — круг шаманов встаёт. Костры зажигают. Шесть.       Штольман не верил:       — И девок для того вяжут?       Шаман уже не смотрел на него:       — Если девки идут на алтарь, значит не осталось охотников, тех, что могли бы пойти. А тех, что остались — нельзя отпускать, иначе племя погибнет зимой.       Помолчал:       — Дай боги нам всем уйти за край раньше, чем девки пойдут на алтарь.              Шли долго. Густые ели сменились лиственницами, затем вновь темными елями. Остановились:       — За той ложбиной деревня. Там своих ищи. Вернешься, вашему шаману скажи — ты не просил. Я сам показал.       Штольману уже ничего не ясно было:       — Как мальчишка-ученик указывать может? Что вы мне голову морочите?       Шаман вдруг ответил:       — Разные есть ученики. Шаман к себе берет, да не каждый и пол дороги пройдет. А есть — уже рождаются шаманами. Душа великого шамана из-за края приходит. Тот сам куда хочет, туда и идёт. Один рождается — бывает. Второй пришел — плохо. Скоро третий уже придёт. Полный круг. Плохо, очень плохо. Пока вырастут, в силу войдут — время еще есть. А потом? Большая беда идёт. Кто сейчас на великую жертву пойдёт? Нет уже никого. Последние из оставшихся? Никого уже не будет.       И головой мотнул:       — Иди.       Но вдруг глянул, уже из густой тени, почти невидимый:       - Запомни, воин урусов. Много дорог вокруг, очень много. Воину не удержать ученика шамана. Как и наоборот. Если захочешь - услышишь.              Штольман отвернулся. Хватит с него бреда. Впереди дело — и реальное дело. Реальные покупатели на живой товар. Год безнаказанно возят, а вся округа молчит. Включая шаманов, которым лес что-то сказал, но которым и дела нет до чужаков.       Ему есть.       Поправил револьвер. Шесть пуль на троих купцов точно хватит.       И дай боги этим шаманам с ним больше не встретиться.