Вологодские хроники

             Поезд прибыл в Москву к вечеру. Холодно и неясно пробивались сквозь срывающиеся хлопья снега пятна газовых фонарей на перроне. Штольман махнул рукой, подзывая извозчика — тот, увидав представительных господ, подлетел мигом. Еще на коляске — не на санях. Девственно-белые, занесенные снегом поля и перелески, видимые из окна поезда, сменились неустоявшейся слякотью московских улиц.              Платону здесь нравится. Нравится суета и оживление, кипящая, непрекращающаяся столичная жизнь. Резкое отличие с привычной провинциальной тишью — здесь жизнь вовсе не замирает с наступлением сумерек. Покрикивая на лошадей, бодро несутся извозчики, тяжело гремят трамваи, спешат по своим неведомым делам многочисленные прохожие. Чем ближе к гостинице, тем ярче освещены витрины многочисленных магазинов, тем чаще можно увидеть современные электрические фонари вдоль улиц.       Штольман собран. Отчего-то малейшие детали замечаются резко и четко, разум ясен — как перед битвой.       Гостиница достаточно богата и представительна. Их номер хорош. Без излишней претенциозности, но — по одежке встречают.       За окном непрекращающийся гам чужого города.       Город насторожен и чужд. Жизнь бежит мимо в привычной суете. Они стоят на обочине — чужаки, провинциалы. Пока на обочине.              Послано письмо.       Кошко, ожидаемо, наводил о Штольмане справки. Что он решил? Мог ответить как угодно — вплоть до вежливой отписки. Но пришло написанное лично приглашение на обед, в небольшой тихий ресторанчик, не так уж и далеко расположенный от здания сыскной полиции. Приглашение на двоих с Платоном — разговора о делах не будет.       Всё оказалось несколько лучше, чем ожидалось. Встретили их у входа, вежливый половой провел на второй этаж, в отдельный кабинет. Кошко здесь явно знали, к его гостям привыкли.       Тугой белоснежной скатертью накрыт стол. Неспешен и обычен разговор. Платон больше молчит и лишь смотрит. Кошко пришелся по нраву юноше — и это заметно.        Штольману тоже здесь по душе. Ему нравится тихий уют, не слишком яркие светильники.              А за окном город. Кабинет на углу здания, и в высокое окно видна улица, уходящая вдаль. Украшенные лепниной стены доходных домов, нечастые здесь витрины, вечное оживление столицы — едущие мимо извозчики, сменяющие друг друга темные тени пешеходов. А вдали — крыши, крыши, уходящие к горизонту.       Кошко тоже очень непрост. И использует разные методы, очень разные.       Но у Кошко тоже есть свой город.       Штольман остался когда-то не благодаря и не вопреки Ладожеву. Он остался оттого, что ему вручили город, за который тогда было некому отвечать.              Разговор — о Москве и о Вологде. Штольман проработал там более полутора десятков лет. Платону уже скоро шестнадцать.       Вопросы вскользь. Если уходит губернатор — хотя прямо о таком и не упоминается. Но — отчего не зовёт за собой? Отчего Штольман не идет за ним?       Спокойно и сдержанно:       — Я на полицейской службе всю жизнь. Не хотелось бы менять род деятельности.       Как ни странно, но это правда.       Расстаются тепло. Но еще ничего не сказано.              У них оставалось еще несколько свободных дней, обошли с Платоном центр, осмотрели Императорский Московский университет. Юридический факультет здесь один из старейших и знаменитейших в России, но обстановка в нём излишне политизирована, отзывы противоречивы.       А Платону нравится. Огромное внушительное здание вызывает невольный трепет, текущая мимо толпа — невольное чувство сопричастности.       В прошлом году они всё же съездили в Петербург — сыновьям необходимо было показать столицу. Северный город отозвался давней памятью, сожалением, неясным ему самому.       Москва — чистый лист. Жизнь с новой строки. Если выпадает такая возможность — что ж. Так тому и быть              Через три дня пришло приглашение — лично ему к Кошко в служебный кабинет.       Разговор начался неожиданно.       Несколько фраз, и вдруг:       — Яков Платонович, вы располагаете свободным временем?       Тот, несколько удивленно:       — Да, вполне.       — У меня к вам небольшая просьба, чисто номинальная. Её выполнение займет не более пары дней. Видите ли, я попал в несколько затруднительную ситуацию. Знакомый мне по некоторым делам барон Кеттлер обратился с личной просьбой.       Штольман слушал совершенно невозмутимо.       Род Кеттлеров отличался не только древним происхождением, но и вполне современным состоянием, основанном на сталелитейном заводском производстве — и контрактах с военным ведомством.       — Уже вскоре ожидается объявление о помолвке его сына с младшей княжной Оболенской — очень выгодный и желательный брак для обеих сторон. Помолвка традиционно заключается с одновременным освящением старинных родовых браслетов Кеттлеров. Увы, как вы, возможно, и догадались, один — а именно, женский, браслет пропал. Разыскивать ни браслет, ни тем более виновника не нужно ни в коем случае — скорее всего, украшение сдано в один из московских ломбардов, где его без труда отыщут мои агенты и выкупит поверенный барона. Затруднение лишь в том, что сам барон находится не в Москве, а в своем дальнем имении и изображение браслета там же. Передать он его скоро не может, описание же весьма стандартное. Как ни смешно звучит — но поручить мне некому. Посылать мелкого служащего лично к барону будет неуважением. Все мои помощники хорошо известны — в случае их появления в отдаленном поместье и речи о секретности уже не будет. Вы же здесь как частное лицо.       Штольман приехал действительно в штатском — и уже одно это говорило о многом.       — И вы весьма достойного происхождения и положения — у барона намечается небольшой прием по случаю грядущей помолвки, вы без труда сойдете за одного из гостей. Ваше задание всего лишь приехать — до поместья не более пары часов от железной дороги, к вечеру уже будете на месте. Возьмете фотографии, и на следующий день вы уже в Москве. Это всё.              Задание курьера — не для его положения и не для его должности. Всего лишь проверка.       Долгие годы Штольман занимал высшую полицейскую должность города. Сотрудничать приходилось много с кем, но подчинялся он напрямую губернатору. Которому, пока всё в порядке, до полицейских реалий и дела не было — у губернатора и без того забот хватало. Фактически, полная независимость.       Кошко замечал тоже — и манеры, и привычку себя держать. Как они поладят? Станет ли Штольман работать в команде? Будет ли от него там толк?              Штольман понял уже давно — не стоит сидеть сложа руки, глядя на сияющие вершины и ожидая подвига. Не бывает мелких и незначительных дел.       — Буду рад оказаться полезным.       

***

      Снег срывался всё чаще, расписание уже сбилось — поезд выехал с опозданием на полчаса. Вагон первого класса забит полностью — с трудом устроились на диванах. В проходах не пройти — места для багажа также не хватает. Но никто не возмущается. «А что вы хотите? — пояснил Штольману пожилой сухенький чиновник в пенсне. — Прямой поезд, доехать можно куда быстрее и без пересадок. Здесь всегда так».       Платон смотрит с веселым изумлением — благословенная молодость, когда любые неприятности еще кажутся приключениями. К счастью, их путь не столь долог. К четырем часам пополудни прибыли на нужный полустанок.       Полчаса на поиски конюшни, ожидание саней и возчика. По летнему времени путь в имение удобен и недолог. Но на дворе ноябрь — они будут добираться затемно.              Не столь и далеко отъехали к северу, но повсюду белой пеленой уже лежал снег. Ровной скатертью стелилась дорога, споро бежала резвая молодая лошадка. Высокие сани надежно защищали от ветра, да и мороз пока вовсе не ощущался.       Внезапно обернулся возчик:       — Барин, вы того, вот тута город наш уездный, вам бы заночевать, а уж поутру дальше. Вовсе ночь сейчас ляжет.       Штольман осмотрелся. Темнело на глазах, серый сумрак густой пеленой укутывал дорогу.       Но было и нечто иное. Низко опустившиеся тучи грудились у края неба, хотя пока еще и неблизко. Еще не срывались по ветру снежинки, но воздух уже сгустился. Шольман подобрался. Давнее привычное чутье, острое ощущение опасности. При таком затишье сворачивали с любого пути, к любой заимке, к любому пристанищу. Пахло не просто снегом — бурей.       — Нам далеко?       Тот почесал затылок под шапкой:       — Да как дорога. Когда всё хорошо, то, может, и с получаса.       Успеют. Буран еще не дошел.       — В дороге не заплутаем?       — Так где ж здесь плутать? Вон уж по кромке леса поедем.       — А дорога как?       Снега еще лежало немного, менее чем по колено.       — Сейчас то ничего, да там по низине сразу переметает. Пока бы и проехали, а там кто его знает.       Платон вдруг тронул за рукав:       — Папа, нам бы сегодня туда.       Штольман ощущал то же самое. Решился. Если не проедут до бурана — путь им перекроет надолго.       — Поехали сегодня. Добавлю за срочность.       Тот покорно вздохнул:       — Воля ваша, барин.              Прибавили ход. Должны успеть. Вдруг резко дернуло сани.       — Застряли, барин.       Штольман с Платоном выскочили из саней.       — Я ж говорил, заметает.       Штольман окинул взглядом — впереди, на открытой местности, местами вычищенная ветром до голой земли дорога, а местами — переметы в рост человека.       — Вперед.       Пробивали дорогу собою, лошадь вели под уздцы, иногда приходилось вытаскивать и сани. Трое сильных мужчин — а участок не так и велик. Вырвались на дорогу. Во мгле уже едва видно вытянутую руку. Так резко опустилась ночь — или он не рассчитал время?       — Добрались, слава тебе, Господи, вон уже и крыши видать.       Сквозь густо летящий в лицо снег видно вовсе ничего не было.       Пока дошли до дверей, налетевший стеною буран едва не сбил с ног.              Штольман дернул звонок, сомневаясь, что его расслышат.       Дверь почти сразу же открыл высокий молодой человек. Одежда, манера держаться — не лакей, охранник. Штольман назвал себя.       — Устройте возчика и лошадь.       К хозяину должны бы уже прибывать гости, ничего странного в его приезде нет. Реакция охранника ему не понравилась — тот слишком уж нервничал, пытаясь внешне держаться спокойно, слишком напряжен.       Резко:       — Что тут произошло?       Не думая, как выглядит со стороны. Явился в дом неведомо кто, весь засыпанный снегом, в сопровождении мальчишки.       Что уж в нём увидел охранник — неведомо, но вытянулся по стойке «смирно», демонстрируя явную военную выправку:       — Убийство, ваше Высокоблагородие.       За стеной завывала буря.