Вологодские хроники

      Уже продуманные, обсужденные дома планы вот-вот должны были вступить в стадию осуществления. В ноябре, по имеющимся договоренностям, необходимо было ехать в Москву. Оформлять самое меньшее две недели отпуска — и серьезно говорить с Ладожевым. Если всё пройдет так, как намечалось, Штольман мог к службе уже не вернуться. Вернее — вернуться лишь для передачи дел. Но разговор до сих пор не состоялся.       Штольман тянул резину. Штольман сомневался. На него это всё было ничуть не похоже.       Но что-то было не так.       Губернатора если и заботили его планы, то в гораздо меньшей степени, чем ожидалось. Ладожев куда меньше уделял внимание губернской полиции в целом и Штольману в частности. Он и раньше практически никогда не вмешивался в полицейские дела, а особенно — в дела следствия, оставляя всё на усмотрение Штольмана, но в то же время руку всегда держал на пульсе. Сейчас же всё реже вызывал Штольмана, пару раз провел без него совещания по экономическим вопросам.       Когда Петрищев, старательно и вдохновенно писавший свою изначальную сводку самое меньшее дважды в неделю — читать её иногда без слез было невозможно, вдруг вовсе перестал подавать её в правление, стало ясно, что дело серьёзно.       Ладожев, посещавший лишь самые важные мероприятия сезона, вдруг устроил дома прием. Штольман явиться был обязан. Приглашен был без семьи, да к тому же вместо приема оказался неожиданно тихий вечер лишь с немногими гостями.       Штольман насторожился мгновенно.       После ужина — пожалуй, слишком богатого для такого скромного вечера, Ладожев пригласил в курительную. Оглянулся с тоской на подоконник, но всё же опустился в кресло рядом.       Достал, не спрашивая, коньяк.       — Вот скажите, Яков Платонович, отчего комната называется «курительной», если в ней даже гости пытаются делать вид, что они не курят? Может, «питьевой» назвать? Штольман, взяв пример с хозяина, едва пригубил напиток, оценивая вкус. Неплохо.       — Вновь презент преподнесли, а угостить некого?       Тот не спорил:       — А что мне еще и презентовать? Деньгами честно старался не брать — из-за вас, между прочим.       Штольман усмехнулся и почти героем себя почувствовал.       — Разве что в самых крайних случаях, когда деваться некуда.       Штольман закашлялся.       Ладожев непринужденно продолжил:       — И в откровенно криминальные схемы влезть не мог. Вы бы на первый раз не заметили, на второй — изумились, а на третий неведомо что бы сотворили.       Штольман молча приподнял бровь. Болтать, демонстрируя откровенность — это была прерогатива Ладожева.       Тот печально вздохнул:       — Яков Платонович, я из-за вас когда-то столько прибыли потерял. Пришлось схемы сворачивать и в торговлю уходить — творить что угодно и бесконтрольно вы бы мне не позволили. Сейчас я понимаю — к лучшему. Я бы не удержался. Я же такой, работаю на всеобщее благо, а меня не ценят… значит, вразумлять надо… Самыми разными способами.       Криво усмехнулся:       — Когда кровь и грязь, оно проще — один раз ужаснешься, и поймешь, что уходить пора. А тут годами можно не замечать. Дело Висмана встречали? В сводках было. Вот у вас оно как-то получается — всего лишь служить, и всё равно, кто что скажет. А у меня не особо.       Штольман иронично приподнял бровь:       - И стоило так мучиться?       Тот еще печальнее глянул:       - Так я же думал: на пару-другую лет. Вы самую опасность переждёте, мне попутно пользу причините. Отчего бы компромисы и не поискать?       Вновь вздохнул:       - Кто ж тогда знал?       Штольман прокрутил в памяти последние события.       — А ведь вы прощаетесь.       Ладожев молчал.       Штольман понял, четко:       — Вы меня увольняете. И новый полицмейстер у вас уже есть.       Тот слегка кивнул.       Штольман его жалобы на несчастную долю припомнил. Проработав столько времени с Ладожевым, его шарады научился бы разгадывать даже слепо-глухо-немой:       — Аферу решили провернуть, которую я бы не дал?       Тот усмехнулся:       — Ну это само собой.       Штольман нахмурился. Вдруг неизвестно отчего вспомнился их с Ладожевым портной — Семён Маркович, с его поговорками:       — Что происходит, Александр Павлович? Сгорел сарай, гори и хата?       Тот глянул даже одобрительно. И произнес негромко:       — Меня отсюда уберут скоро.       Штольман чуть удивился:       — Александр Павлович, вас? С вашими связями и вашим количеством информации на всех и вся?       Тот усмехнулся:       — Это не так уж и сложно. При необходимости убрать можно на самом высшем уровне — я слишком долго на одном месте, этот предлог сыграет. Тут и не возразишь. Если буду дергаться, переведут в другую губернию, а уже там подставят. Поэтому я уйду сам. Перейду в Петербург на тихую должность, с которой можно потом исчезнуть незаметно.       Штольман покачал головой. Тот говорил серьезно.       — А вас вслед за мной, сразу же. Я ведь вас подставил. У вас совершенно ужасная репутация. Вот почему вы не могли жить как все нормальные люди, брать взятки, договариваться? А так как ни один нормальный человек не может отказываться от денег добровольно, все уверены, что вы преданы лично мне. Как иначе объяснить, почему я всё время вас поддерживаю?       Штольман безучастно поинтересовался:       — А, кстати, почему?       Тот вздохнул:       — А потому что поделать с вами ничего не могу. Вы совершенно не убеждаемы, Яков Платонович.       Ответа и не ждал:       — А самое смешное, что вы и есть мой человек. А помните, как поначалу возмущались? А как вы меня с теми же взятками гоняли?       Штольман покачал головой, то ли соглашаясь, то ли отрицая.       Но Ладожев горько усмехнулся:       — А ведь так и есть. Мы проработали здесь чуть ли не всю жизнь, но если сейчас будут убирать меня — кто за меня встанет? Только вы. А за вас кто? Вся полиция вас поддерживает, пока вы на должности. А дальше уже не их власть. Что бы они не думали сами по себе — а против приказа пойти не имеют права. Жалеть потом долго будут, это да. Евдокимов за вас, пока вы здесь, а так — у него уже пенсия по выслуге на носу. Куницыну на ваше место идти.       Штольман покачал головой:       — Это ничего не значит. Вовсе ничего. Никто не вечен, ни мы, ни наши должности.       Ладожев усмехнулся, и уже уверенно:       — Поэтому вы уедете, сейчас, пока я при власти и могу всё устроить. В России становится опасно. Поедете во Францию, в российское представительство при нашем консульстве. У них там столько непонятных должностей, что обязанности для вас найдутся. Хотя мои основные активы в Дании и Швейцарии, но там сейчас стоячее болото — вы через месяц завоете. Я пока уехать не могу. Здесь еще с полгода протянется — город же так просто не бросишь. Семью потом тоже отправлю, а сам в Петербург. У меня там Сергей, надо дождаться пока хоть учебу закончит и служить устроится. И да, ваши деньги, разумеется, в России, возьмёте моего юриста, он быстро выведет.       Штольман вздохнул, почти безнадежно: — Александр Павлович, почему вы считаете, что можете, вернее — должны, решать за всех остальных?       Тот покачал головой еще более печально:       — Яков Платонович, а почему вы, вот вообще никогда, не можете послушать разумного совета? Давно пора понять, что я лучше вас разбираюсь и в экономике, и тем более, в политике. Я же не мешал вам ловить ваших бесконечных преступников и подметать ваши бесконечные улицы.       Штольман криво усмехнулся:       — Благодарю.       Ладожев, не менее вежливо:       — Всегда к вашим услугам. Обращайтесь.       Штольман помолчал. То, что они всё же уедут, он и так понимал. Во всяком случае, отсюда. Но послушать Ладожева стоило.       Тот продолжил с упрямой уверенностью:       — Яков Платонович, у вас репутация великолепного профессионала, и место вы и без меня новое найдете, только всё же подумайте. Вы не можете отказаться. Вы мне должны. А такие долги стоит платить, иначе они переходят на род, и ничем хорошим это обычно не заканчивается.       Посмотрел и тут же возмутился:       — Вот чему вы улыбаетесь, Яков Платонович?       Тот головой качнул:       — Признаться, я думал, что уже до этих слов не доживу.       Ладожев вздохнул: — Эх, вот так всегда. Такую речь испортили. — Да вы продолжайте, — снисходительно разрешил Штольман. — Я еще не проникся. Тот особо не отреагировал. Ничего не поделаешь — теперь была не его очередь: — Вы меня с мысли сбили. Штольман вздохнул: — Да я и сам знаю. Вы мне жизнь спасли. — Вы о том ограблении? Как раз нет. Там действительно не считается — служба. Да и далее - я лишь выполнял свою часть обязанностей, делал то, что и должен был. А в глобальном смысле имеет значение лишь личное. Так что почти и нет ничего. Разве что Петербург — но там спорно. Я там сглупил, сильно. Вначале, когда не просчитал вас. Решил, что опыт у вас есть, прикрытие будет, пройдете по тихому. А потом оттуда связались с губернатором и потребовали официально отозвать согласование на должность — в связи с приемом вас в иное ведомство. Глупость полная, приказ еще не подписан, вы могли пойти куда угодно. Было ясно, что вас загоняют в угол. И я сказал, что всё решу. Нужно было ехать лично, но не хотелось перед вами светиться. И я сглупил второй раз. Решил отчего-то, что против вас профессиональная контора, сообщил правильно, через бывшего сотрудника, что вы мой человек, должность остается за вами, а если что-то случиться, решать буду лично я. Я не часто бывал в столице. Не учел, что за шесть лет, с тех пор как на высшем уровне не поддержали создание спецслужбы с финансированием и полномочиями, развалилось и то, что было. Специалисты разошлись кто куда, и в результате отдельные даже не службы, а лица, практически не владея информацией, занимались кто чем захочет. Меня никто из посторонних не знал, принимать во внимание и не собирался. К счастью, кто-то додумался явиться к тестю и потребовал повлиять на своего щенка. Тесть сначала пришел в ужас, потом в ярость. Или наоборот. Так что вмешался еще и он, объединился с некими чинами из юстиции. В результате вас всё же отправили назад в Вологду, а мне приказали до конца жизни на глаза не показываться. Штольман мрачно произнес: — Извините. Тот засмеялся: — За что? Я на следующее же лето с семьей почти на месяц к тестю на дачу явился, едва потом выгнали. Неужели не помните, как вам спокойно без меня работалось? Так что в Петербурге точно всё нормально давно. И отделаться от меня вы, при желании, возможно даже и сможете. Но вы подумайте всё же. Оставаться не стоит, страну действительно ждут не самые лучшие времена.       Яков переговорил дома с Анной, почти дословно передал весь разговор. Не спали почти всю ночь. Жизнь — позади уже такая долгая жизнь. И огромная её часть прошла в этом городе. Здесь родились все их дети — только сейчас Штольман вдруг осознал, что для них всех этот город родной. Штольман так мало помнил из собственного детства, что даже не представлял, что и когда будут вспоминать его малыши.        Ничего. Рано или поздно, взрослеют все, и уходят в другую жизнь тоже все.       Анна, что бы она не ощущала сама, успокаивала его: — Мы поедем туда, где мы будем нужны. Разве нам мало пришлось поездить в жизни? Наверное, Анна права. С самого начала Штольман знал, что здесь всего лишь очередная небольшая остановка. Думал, что здесь всего лишь передышка на неясном пути — и незаметно остался на долгие годы. Незаметно втянулся, привык, почувствовал себя нужным. — Яша, ты ведь на самом деле всё уже решил. Когда-то я знала, что беда — в Петербурге, и когда мы приехали сюда, поняла, что вырвались. Насчет Москвы ничего такого серьезного сказать не могу. Возможно, будет не просто, но ты точно со всем справишься. А вот что дальше — пока не ясно.       Прервал долгие размышления. Ладожев сам заварил кашу, сам пусть с ней и разбирается:       — Я уйду сам и найду новое место службы. Начну, как и намеревался, с Москвы. Бегать мы ни от кого не будем.       Штольман возобновил разговор сам. Держаться за должность он и не собирался, но играть по правилам Ладожева не намеревался тем более.       — Я подумал о ваших словах. Мой ответ: «Нет». Возможно, в чем-то вы и правы. И что с того. Вы всей страной бежать собираетесь? Куда? А работать кто будет?       Ладожев почти не удивился:       — То же самое сказал и Сергей. У него в голове: «Служить Царю и Отечеству, отсюда и навсегда». Очевидно, благородство, честь и прочая придурь от возраста не зависят.       Штольман шагнул вперед. Подал прошение на отпуск.       — Мы с Платоном собираемся в Москву.