Вологодские хроники

                   В полицейский участок пришла посетительница. Среднего роста, полноватая, богато и пышно одетая — явно купеческого сословия. Дежурный уже через пару минут пот со лба вытирал — женщина требовала лишь начальника полиции. Штольман, услыхав шум, выглянул из кабинета.       — Прошу вас, проходите.       Женщина враз растеряла весь пыл. Долго возилась, устраиваясь на стуле, мяла кружевной платочек в руках, несколько раз промокнула глаза. Штольман терпеливо ждал.       Наконец-то то решилась. Представилась — жена купца второй гильдии из Ярославской губернии:       — Сын у меня пропал, Иван Кузьмин.       Штольман подобрался сразу:       — Когда? Где?       Женщина всхлипнула:       — Да прошлую зиму. Пошел с паломниками в монастырь помолиться, после те домой вернулись. А он на зиму в монастыре остался. А как весна, сказали — нету его там. В другой монастырь ушел, да и пропал. А я услыхала, что у вас паломников замерзших нашли, вот и приехала. Наверное, сюда он и шел — вологодские храмы далеко славятся.       Штольман ответил сдержанно:       — Паломников у нас годов восемь тому назад нашли. Более таких случаев не бывало. Как ваш сын выглядел? Сколько ему лет?       — Да двадцать годков. Сам крепкий очень, сильный, плечистый. Как товар, бывало, принимал, так работников отодвинет, мешок на плечи возьмёт, да и несёт играючи, а когда забалует — сразу два вскинет. В прадеда он своего уродился, тот далеко славился и силой, и нравом. Старший мой в отца весь пошел, а он вот — в прадеда. Прадед, тот из бродяг, говорят был, да на золотодобыче и сам поднялся, и род основал.       Штольман попытался пояснить:       — Сын ваш уже взрослый, ушел сам. Искать его причины никакой нет. Никаких погибших, на него похожих, нет и не было.       Женщина вскинулась:       — Как это — не было? Я вот слыхала, вы по зиме в Слободке неведомо кого под снегом нашли, а после и второго.       Штольман очередной вздох сдержал. Анины духи, что приходили к ней и требовали достойных похорон и отпевания в церкви, вновь вылезали ему боком.       — Все личности установлены, всё то бродяги, погибшие в драке, не опознанных тел нет. Да и по возрасту не подходят. Ваш сын чем занимался? Торговлей?       Купчиха закивала:       — Под рукой у брата был. Что брат скажет. Старшенький мой толковый, сам уж и лавку ведет, и обозы посылает.       — На подхвате, значит. Отчего сам не торговал?       — Так куда ему. Он то позабудет, то на середине бросит. Вовсе толку нет. Всё ему бежать куда-то.       Штольман дальше уточнял:       — Паломником пошел — в вере тверд был?       Вновь платочком слезы утерла:       — Да как и все. На обедни ходил, не спорил. Не помолившись, за стол не садился — всё, как и полагается.       Очередные попытки объяснить что-либо толку не принесли. Мало того, что пропал не у них, а в соседней губернии, так еще и неизвестно — пропал ли. Но купчиха уже по десятому кругу требовала:       — Отыщите. Вы всех находите.       Уже изрядно вымотанный Штольман пообещал разобраться и выпроводил наконец-то посетительницу из кабинета.       Пойдет-ка он лучше домой на обед. Ничего срочного в участке нет, сидеть вовсе незачем.              Анна встретила на пороге. То ли мистика у них, то ли нет — но и дверь открыть не успевает, как уже вся семья навстречу бежит. Ангелину подхватил на руки, прижал к себе, запах всей грудью вдохнул. Пахло теплом, летом и манной кашей. И словно посветлело вокруг. А дочка за плечи ухватилась и выше карабкается. Папа ей то ли дерево, то бревно попросту. Дубовое.       Анна осторожно коснулась щеки:       — Что такое, Яшенька? Ты устал?       Мотнул головой:       — Вовсе нет. Дело какое-то бестолковое.       Сидели в столовой. Рассказывал привычно, как рассказывал всё и всегда. Знал, что или совет толковый будет, или даже просто — сочувствие.       Тихие руки в волосах, пальчики, скользящие по скулам — это много, очень много. Все хлопоты отступали, все тревоги. Пальчики пытался губами ловить — и сбивался с мысли:       — И вот так, Аня. Где-то в соседней губернии парень из монастыря ушел, куда — неведомо. Я что могу поделать? Но не объяснишь ведь.        Аня сочувствовала:       — Её тоже понять можно. Она же — мать. Она куда угодно искать поедет.              Думала про себя — если бы духи к ней приходили, она бы попыталась спросить. Может быть, помогла бы.       И упрямо — а вдруг опять получится. Тихо, с надеждой:       — Я попробую, Яша?       Яков сразу помыслил — ведь души до сорока дней на земле, Анна сама не раз говорила. А тут уже неведомо сколько времени прошло. Но вдруг?       — Попробуй, пожалуйста, Аня. Может, и выйдет — сам я тут ничем не помогу.       Пусть лучше духи. Давно знакомые, привычные. Уже как-то и ладить с ними получалось, и защищаться, если вдвоём. Если вместе. Пусть лучше духи, чем печальная Анна. Придумавшая себе невесть что, тревожившаяся неведомо о чем.       Пусть лучше любые духи будут именно у них — они справятся.              Анна звала — тишина в ответ. Ждал, терпеливо. Может, и утешать бы начал — но очень серьёзно смотрела Анна.       И наконец промолвила:       — Он жив, Яша. Это точно. Я уже четко слышу — если живого зову. И где-то не так и далеко, не в Вологде, может, в соседней губернии.       Помолчала чуть, добавила:       — И еще. Когда я в Кадникове девушку звала, она еще жива была. Но ей плохо было, очень. Как сумрак вокруг стоял. А парень ясно слышится. Всё хорошо с ним, жив и здоров, и жизнью доволен.       — Что ж. — Штольман поднялся. — Я примерно такое и предполагал. Но одно дело на кофейной гуще гадать, другое — точно знать.       И уже почти на ходу, уже весело:       — Спасибо, Аня.       Анна улыбалась вслед. Они снова вместе справились. Как и когда-то.              Штольман уверенно и четко рассказывал посетительнице:       — Я всё выяснил. Ваш сын жив, с ним всё в порядке. Это совершенно точно. Хотите узнать, хоть примерно, где он — пошлите в тот монастырь надежного толкового человека. Пусть выяснит, какие ватаги останавливались на постой в то время. Может, охотники, лесорубы, грузчики. Под зиму многие на новые работы переходят.       Женщина всхлипнула:       — А я ж говорила — не удержать его. Разве ж он торговать будет? Может, что бы другое для него подыскали. А муж мне — купеческого рода наследник, пусть делает, что велят, пусть живёт, как полагается. Вот куда он теперь ушел?       Штольман утешил:       — Всё в порядке с ним. Дома ему дела по душе не нашлось, иного чего-то хотелось. Дай Господь, повзрослеет, поумнеет, и знать о себе даст.       Пожалуй, так и будет. Парень более полугода уже бродит где-то — и пока всё нормально с ним. Может быть, и свою дорогу со временем найдет.       Подумал невольно — когда б услышали того вовремя, вовсе и необязательно из дому убегать было бы.                     Анне всё пересказал — та заулыбалась, засветилась вся.       — Аня, ты дома сегодня? Собираться на дачу будем?       Лето на дворе, жизнь в городе замерла. Большая часть чиновников разъехалась по дачам да по летним поместьям. Штольман тоже семью на дачу отвезёт, а сам и все дни отгулов возможные возьмёт, и на выходные приезжать будет. А вот поездка в этом году никуда не выходит. Большая часть отпуска ему понадобится осенью.       Анна головой качнула:       — Мне на благотворительное заседание.       Ей там быть нужно обязательно — её школа в губернские проекты включена. И вопросы необходимо решать, и отчеты попечительскому совету предоставить. Вновь весь вечер занят.              Анна пришла вовремя. Вроде бы всё, как всегда. Народу неожиданно много — по летнему времени заняться особенно нечем, светская жизнь в городе замерла. Теперь очередь за семейными пикниками и дачными посиделками. Вот на заседание и явились даже те, кто особо никогда и не показывался. Вера Петровна всем верховодит, как и обычно. Что ж. Кто ей слово поперёк скажет? За ней сам губернатор стоит.       Анне посложнее, но ненамного. Вера Петровна всё уточнит, пересчитает, но и во всём поддержит.       Сегодня на заседании присутствовало несколько незнакомых дам. Одна, неприметная, тихая, во всём темном, долго беседовала с Верой Петровной. После и Анне представили. Урожденная вологодская, Елизавета Ивановна ныне проживала в Москве, приехала на паломничество по монастырям. Жертвует щедро не только монастырям, но и на приют.       Вера Петровна хвалила:       — Она не просто деньги даёт. Она помогает, всерьёз. Детям простого сословия не просто в жизни пробиться, хорошую работу без рекомендаций не отыщешь. Елизавета Ивановна с воспитателями беседует, с выпускницами знакомится, к себе в дом служить девочек берет. Там к ним присматриваются, обучают, после рекомендации в хорошие проверенные дома дают.       Анна посмотрела с уважением:       — Молодец.       Подошла еще местная дама. Завздыхала:       — Несчастная Елизавета Ивановна. Возможно, вы слышали о крушении поезда близ станции Бокенгоф на Балтийской железной дороге? Ужасная трагедия.       Анна помнила, хоть авария и произошла уже лет пять назад. Но циркуляры о мерах и предотвращении подобного получили тогда все службы — в Вологде ко всему связанному с железной дорогой относились серьёзно.       Попыталась вспомнить точнее. Кажется, после сильного ливня размыло пути и затопило глубокую котловину. Поезд шел вниз с уклона, и, несмотря на тормоза, шел очень быстро. Остановить его не было возможности, и через какую-нибудь четверть часа он очутился в целом море воды. Здесь произошло нечто ужасное: подмытые водой шпалы не в состоянии были удержать напора вагонов, и паровоз, сойдя с рельсов, потянул в сторону весь поезд. Стук колес, треск ломающихся вагонов, стоны пассажиров — все слилось в воздухе в один общий гул. Через несколько мгновений исковерканный поезд остановился… Вода, затопившая котловину, была так высока, что некоторые пассажиры, выбираясь из вагонов, тут же тонули.       Анна расспрашивать далее не решилась, но даме дополнительные поощрения не требовались:       — В том поезде её дочка с внучкой единственной ехали, к мужу на службу. Обе погибли. А зять женился, и года не прошло, там уж вновь детей двое. С нею и не родичаются — к чему?       Анна отошла, молча. Там, где уже не поможешь ничем и никак. О чем и зачем там говорить?       Наблюдала вновь со стороны. Всё как и всегда. Вера Петровна на виду. Как и всегда, одета изысканно, хоть и довольно строго. Уверенная, решительная. Вдруг определение само пришло — счастливая. Вере Петровне нравится её работа, у неё получается. На губернских заседаниях её наравне с прочими заместителями слушают, и не только в том дело, что губернатор — её муж.       И вдруг подумала — а может, и в том. Они же вместе, всегда, и в делах, и в поездках.       Когда Анна последний раз была в полицейском участке? Стоит по какой-либо надобности зайти, все вокруг неё только и суетятся. Лишь дома толком поговорить получается.       Подумала вдруг — а ведь в Москве еще сложнее будет. Там вовсе на службу не придешь — там уже не Штольман сам себе начальник.              — Анна Викторовна, вам средства из общественной кассы поступали? Купец Елизаров утверждал, что позавчера отдал.       Подошла, отчиталась четко. Всё как и всегда. Школа — дело нужное. Сама придумала, сама затеяла, сама до ума довела. Каждую из девушек знает, за каждой судьбой следит. Даже когда в Министерстве образования начальство поменялось, запретили женщинам в высших учебных заведениях заниматься, вольнослушательниц из институтов массово выгоняли — их не коснулось. Тогда некоторые в городской думе решили под ту марку женские курсы медсестер закрыть, в городе, мол, и мужских фельдшерских хватит, а бабы пусть дома сидят. Ладожев не дал. Дело затянул, а после активистов так по другим вопросам прижал, что тем не до курсов стало. В результате и её школа воскресная, и сами курсы еще и расширились. Чем уж Ладожеву медсёстры так важны — неведомо. Кадров по губернии уже хватает.       Вздохнула. Всё у неё правильно. Учить и лечить — самые женские занятия.       А ведь раньше только и радовалась, когда в участок к своему Якову Платоновичу бегала. Когда улики собирала. Духов допрашивала.       Вот и Ангелина у неё подрастает. Какие там женские занятия? Девочку хлебом не корми, дай с Мишкой помастерить что-нибудь. Уже от паровозиков к автомобилям перешли. Уже не только инструменты подаёт — но и советует, обсуждает. А тот, гляди, еще и слушает.              Вскинула голову, уверенно подошла к разговорчивой даме:       — А вы не помните, за кого замуж вышла дочь Елизаветы Ивановны? Как её звали? А внучку как?       Прием всю притягательность сразу потерял. Отошла в дамскую комнату, на пуфик в углу присела.       — Елена, отзовитесь! Сонечка, отзовись…              Бежала домой. Со всех ног бежала. К своему Яше. К Якову Платоновичу. Он поможет, он сумеет. Он всегда мог.              — Она жива Яша. Она совершенно точно жива.       Тот чуть растерялся:       — Кто?       — Сонечка, внучка Елизаветы Ивановны.       Рассказала всё подробно.       — Дочка погибла, а внучка жива. Тогда ей девять месяцев всего было, сейчас почти шесть лет уже. Как ей рассказать, Яша? Это капитану Стрельцову в Кисловодске я могла заявить — жива и всё. Ищи. Тот сам всё понимал. Тот империю всю перевернул — и нашел. Сейчас как бабушке сказать — где-то живет, не знаю где?       Штольман сощурился. Думал.       — Я по своим каналам справки наведу. Жди. Время понадобится.              Составил запрос — все данные на детей от рождения до пяти лет обоих полов, бывших в том поезде. Хорошо понимал — работали в сложных условиях, записи на коленке писали, и не женщины — мужики. Что угодно написать могли.       Предварительно доложил Ладожеву. Деваться некуда. Запрос за пределы губернии пойдет, и полицейской работы впрямую не касается.       Тот скривился:       — Яков Платонович, вам опять заняться нечем?       Штольман коротко:       — Появились новые данные.       Ладожев явно лимон на завтрак съел:       — Яков Платонович, да у вас и старых не было.       Рукой махнул. Мол, достали вы меня:       — Отправляйте по губернскому каналу за моей подписью, не то вас по всем инстанциям гонять будут. И к Вере Петровне подойдите, пусть по своим фондам разузнает, тогда погибших много было, Красный Крест точно работал.              С материалами Штольман разбирался долго:       — Аня, смотри. Неопознанных тел нет, есть ненайденные. Утонувших много. Тело дочери найдено, похоронена на семейном кладбище. Внучка Елизаветы Ивановны числится погибшей, но тело не найдено. А вот список выживших — детей без родителей нет, иначе Елизавета Ивановна отыскала бы сразу. Но упоминается Сидорова, крестьянского сословия, с ребенком двух лет. Доставлена в больницу в тяжелом состоянии. Пол ребенка не указан. Когда Елизавета Ивановна внучку искала, этот ребенок вместе с матерью в больнице лежал. А вот дальше. Среди умерших после аварии — крестьянка Сидорова. Данные Красного Креста — ребенок Дарья Сидорова, возраст указан уже один год, помещена в приют для неимущих. Аня, а ведь похоже. Сумеет её бабушка опознать? Родимые пятна, особые приметы?       Анна уверенно кивнула:       — Сумеет.       Яков улыбался. Он со всеми духами мира смирился бы ради этого сияющего взгляда:       — Аня, но всё же, эта женщина — из Москвы. Лишние слухи нам не нужны, вызову в участок, сообщу официально от имени полиции о полученных новых сведениях.       Анна согласилась:       — Но и я тоже с тобой буду. Поддержать надо, может, подсказать что-то.       И тихо-тихо:       — Неужели мы опять справились, Яша?