Вологодские хроники

      Сентябрь 1909 года.              Вот и окончилось лето. Вот и новый сезон, новый учебный год.       Так быстро окончилось — и так бесконечно долго тянулось. Такое неожиданно теплое, чудесное лето. С домиком в тихом посёлке, парным молоком, Ангелиной, с зелёными от травы коленками.       И мальчишки как-то сразу и дела, и друзей себе отыскали — подросли, к юбке и дому уже не привяжешь. Разве что Платона, когда Яков приезжал их проведать.       А Дима рыбу приносил — и щук, кухарка фаршировать не успевала, и сомов едва ли не в свой рост — смеялся: «Мама, они с ума сошли, сами чуть ли не в руки прыгают». Кажется, на всю жизнь наелись.       Яков приезжал всё чаще и чаще — и каждый раз встречала, как впервые. Чудесное лето. С прогулками дотемна, и возвращением вдвоём — под звёздами. С бесконечно долгими, ленивыми утренними часами — всё-таки в городе не так и часто они выпадают. И с букетами тихих ромашек. И со смешным Яковом, у которого из-за уха обязательно торчала зеленая травинка, запутавшаяся в курчавых волосах.              И даже осень такая же теплая и ясная. Как-то слишком всё хорошо.       Вот и очередной прием, большею частью женский. Отбыть, переговорить с нужными людьми — и домой. На Анну сегодня особого внимания не обращают — на приёме важная гостья из Москвы, генеральша, муж которой имеет в первопрестольной немалое влияние. Дама смотрит несколько сверху вниз, лет уже далеко за сорок, но сохранила и стать, и гордый вид. Разодета со столичным шиком, который не принят, да и не под силу местным дамам на обычном собрании. И хозяева дома, и все высшие чины вокруг гостьи крутятся. Анна в стороне.        Скоро можно будет и незаметно откланяться. Веры Петровны нет, без неё разговоров толковых не слышно, большею частью гостью обсуждают. Мол, муж старше её годов на двадцать с лишком, его дети от первого брака немногим второй жены младше, а вот общих детей и нет. Впрочем, дама считается завсегдатальницей модных салонов, племянниц от какой-то четвероюродной почившей кузины в Москве в свет вывела, приданое пообещала, глядишь, те и мужей в этом сезоне отыщут. А вот в Вологде жертвовать что-либо не спешит.       Анна с хозяевами уже собиралась проститься, как те её задержали. Представили гостье, вовсю пели дифирамбы и Анне, и Якову Платоновичу. Сожалели, что полицмейстер сейчас в отъезде. Анна даже несколько насторожилась. Упомянули в связи с ними губернатора — встревожилась еще больше.       Дама представилась — Анна Ивановна. Тёзка. Прошли вдвоём по залу — Анна вежливо что-то отвечала, её не особо и слушали. Вышли в малую гостиную, и дама глянула цепко:       — У меня, признаться, к вам дело. Вы должны мне помочь.       Анна изумилась:       — Простите? Что я должна?       Дама держалась более чем уверенно. Перешла к делу без долгих предисловий.       — Я знаю, что вы можете поговорить, и вас послушают. Мне надо немногое — задать всего лишь один вопрос. Узнать, жив человек или нет.       Анна растерялась. От неожиданности, от уверенности московской дамы:       — Но с чего вы взяли?       Та губы скривила:       — Послушайте, у меня совершенно точные сведения. Давайте не будем тратить время.       Анна вдруг догадалась:       — Елизавета Ивановна. Но она же…       Та ведь не собиралась никому сообщать, и даже обещала…       Дама усмехнулась:       — Разумеется, она. Видите ли, у меня с этой тихой монашкой гораздо больше общего, чем вам кажется. Она прибежала ко мне еще раньше, чем поехала по приютам.       Анна спросила, сразу же:       — Она нашла внучку?       — Конечно. К счастью, там есть приметное родимое пятно, так что это точно она. Хотя в том состоянии Елизавета Ивановна признала бы кого угодно.       Анна улыбалась:       — Значит, всё хорошо?       — Совершенно. Со связями моего мужа проблем с восстановлением документов и назначением опекунства никаких нет.       Анна взглянула гораздо благожелательнее.       Дама в ответ:       — Да вы не тревожьтесь. Я ведь тоже вологодская, дед родом из Кадникова. Так что всё в порядке. Вы лишь передайте.       Анна почти смирилась:       — Что вы хотите?       Женщина заговорила, очень спокойно и четко:       — Лейтенант военно-морского флота Кадышников Владимир Петрович, мой единственный сын — от первого брака. Считается погибшим при Цусиме. Корабль затонул, но многие его товарищи были взяты в плен. Не все — японцы не сразу начали спасение тонущих моряков. Очевидно, мстили за упорное сопротивление. Что никаким законам морского сражения вовсе не соответствует — но что от них можно было ожидать?       Анна покачала головой:       — Но прошло уже столько лет. Давно заключен мир, вернулись домой все пленные.              Надо бы посоветоваться с Яковом. Вряд ли он будет рад, что о ней уже знают и в Москве.       Глянула на даму. Замолчала. И тихо:       — Хорошо. Я попробую.              Пора домой — здесь её в покое не оставят. Ехала в коляске — и никак нельзя вот прямо сейчас было, ведь и Якова дождаться надо. Но он тоже по службе уехал, хорошо если к утру явится. Не удержалась.       Прикрыла глаза:       — Лейтенант Кадышников Владимир Петрович. Лейтенант…              Чудес не бывает. Даже если иногда кажется, что наоборот.              Якова так и не дождалась, передала с утра записку генеральше.       Провела в гостиную.       Набралась мужества. Много-много:       — Мне жаль…       Женщина молча ждала.       — Он погиб еще в море. Еще тогда. Это точно.       И вновь еще тише:       — Мне очень жаль.       Дама усмехнулась:       — Во-первых, не так уж и жаль. Я вам никто. А во-вторых, не стоит. Я и так всё давно знала. И мне уже всё равно.       И что-то было в глазах — не спокойствие, что-то иное. Даже у духов недавно погибших не бывало такого взгляда.       Ей действительно было уже всё равно.       Анна вдруг вскинулась:       — Послушайте! У вас же есть муж.       Та плечами пожала. Насколько же не с кем ей было поговорить, если ответила сейчас Анне. Посторонней. Чужой.       — Изначально взаимовыгодный договор. Что не мешало ему увлекаться гораздо более молоденькими — старина в бороду, бес в ребро. Но мы до сих пор партнёры и даже почти друзья.       Анна упрямо:       — У вас есть родные, пусть даже дальние.       Та промолчала. Губы скривила.       Анна увидела что-то:       — Почему вы не дадите им шанса?       Дама поднялась, прерывая разговор:       — Я указала их в завещании. Может, помянут.       И с безоговорочной уверенностью:       — Я не нужна миру — а мир не нужен мне. Мы с ним поняли друг друга. Но здесь, вам, я обязана. Если понадобиться что-либо от меня или мужа — долг за мной.       Анна качнула головой. Попыталась:       — Нет, ничего не нужно…       Та прервала, резко:       — Это не ваше дело. Вы передайте.              Яков, ожидаемо, не оценил. И не проникся. Но на Анну ни доводы, ни безмолвная укоризна в этот раз не действовали.       Смотрела больными глазами:       — Яша, я не должна была говорить. Могла придумать, что ничего не увидела.              У Якова терпение кончилось:       — Что здесь в конце концов творится? Ты обещала узнать — ты обещание выполнила. Остальное нас не касается. Со всем остальным разберутся сами. Ты можешь говорить всё, что угодно, но нас это действительно не касается.       Думал он так или нет — наверное всё-таки думал. Какая разница — сейчас он боялся за неё.       Анна лишь взглянула грустно. Он опять пытался её защитить.       И тихонько, вслед:       - Так не выйдет, Яша. Не выйдет помогать - и никуда не вмешиваться.