Первый встречный, люби меня вечно
25 января 2025 г., 16:53
Еще полчаса. Еще только полчаса осталось терпеть громкий храп, нескончаемую тряску и назойливый запах сладких духов.
Эти полчаса Антон решил провести в тамбуре, выкуривая уже, кажется третью сигарету. Да, вторая была, когда проезжали Чудово-Московское, а первую он взял, когда до него дозвонилась мама — телефон словил случайный вай-фай. Симка же давно покоилась на дне какой-то канавы, выброшенная Антоном из окна.
Они продолжали ехать в утренних сумерках, звезды мерцали на светлеющем небе, а вокруг темные леса-леса-леса, и никого в тамбуре, все спят. Антон сидел на полу, забившись в угол, чтобы проводник не заметил, и ежился от холода, кутаясь в большой бордовый свитер. Он закрыл глаза, сделав очередную затяжку.
Ветер завывал в щелях окон, "где-то ангелы кричат" — подумал Антон. На стене висела табличка "не курить", нацарапанная маркером на деревяшке. Шастун шумно выдохнул дым, сверля надпись взглядом. Вдруг поезд резко качнуло, и парень больно влетел затылком в стену. Со стороны купе тоже послышался грохот — упало что-то. Или кто-то. Звук стал громче, оказался различим чей-то недовольный разговор о ненавистной российской жд, храп прекратился. Ну, наконец-то.
— А че остановились-то? — сонно спросил мужской голос.
— Да не знаю. Олень, может, на пути выбежал, — ответил хриплый женский.
Ага, или отчаявшийся суицидник. Развелось их в последнее время, всяких Анн Каренин.
Избавиться бы от сигареты, а то мало ли что. Ее он отправил туда же, куда и предыдущие — в окно.
В купе продолжали просыпаться остальные пассажиры, возмущаясь, что вообще происходит, а Шастун думал о том, что он все-таки счастлив. Должен быть. Ну, скоро станет.
Скоро он окажется в Питере, и все образуется.
Но ему казалось, что он все-таки что-то забыл в Воронеже — что-то важное. Однако не мог вспомнить, что именно.
По щеке медленно скатилась слеза, капая на красные кеды, и мокрая ткань в момент потемнела от влаги. Затем еще одна, заставляя Шастуна часто заморгать. И чего он вдруг разнылся? К тому же, Антон был уверен, что все слезы кончились, когда еще Москву проезжали.
Шастун потянулся к телефону. В вагоне-ресторане хорошо ловило, вот он и думал, перезвонить что-ли. Хотя бы попрощаться или объяснить, почему он ушел, как будто мама сама этого не знала. Почему он вообще должен перед ней оправдываться, до сих пор ей было все равно.
Тут не понятно, что случилось: то ли судьба записалась в стенд-ап-комики, то ли Иисус с неба плюнул, то ли Моисей слишком долго с Богом трендел, но когда Антон, уже практически поднявшись, был готов выйти в купе, поезд качнуло, дверь тамбура отворилась и сбила его с ног.
"Ну, все, здравствуй, пол, будем целоваться" — промелькнуло у Шастуна в голове, но вдруг его подхватила крепкая рука.
Первое, что увидел Антон — голубые глаза. Шастун был готов поклясться хоть Аллаху, что человека красивее он в жизни не встречал.
По такому Третьяковка плачет.
Он был на вид не сильно старше самого Антона, тоже высокий, со слегка растреппанными волосами и синяками под глазами, но его это ничуть не портило. Шастун так и не смог придумать, а что вообще могло его испортить.
Незнакомец был одет в рубашку и вязанный огромный жилет, от него пахло дешевым кофе и уже выветрившимся табачным одеколоном.
Все это плохо вязалось с его лицом, его руками, неестественной бледностью, как у графа какого... Точеные черты лица, длинные ресницы и пальцы, может, на пианино играет. Словом, не свойственно графам так просто одеваться, без крахмала, без аккуратной прически.
Но его взгляд... О, Антон пропустил пару вдохов и еще секундочки три пытался вспомнить, как дышать. Незнакомец смотрел на него обеспокоенно и нежно. Родная мать на Шастуна так не смотрела, а рандомный мужик в поезде — пожалуйста. Где это видано? Обидно даже.
— Прости, прости, не ушибся? — и голос у него красивый.
Антон завис, завороженно смотря ему в глаза. Но быстро очнулся, увидев мягкую улыбку на губах незнакомца. Вежливо улыбнувшись в ответ, Шастун пробормотал что-то вроде: "всехорошонебеспокойся" и наконец встал на обе ноги. При этом он обнаружил, что незнакомец все это время буквально обнимал его. Ну, держал за поясницу. Почему-то Антона это крайне сильно беспокоило, но он старался не подавать виду.
— Ты курил тут что-ли? — спросил незнакомец, почувствовав запах табака, расползшийся по всему помещению.
— Эм, ну, вроде того, — Шастун замялся, знал же, что нельзя здесь.
С другой стороны: кто этот тип такой, чтобы обучать его жизни.
Незнакомец протиснулся в проем, садясь на пол туда, где раньше сидел Антон.
— Курить в поездах, вообще-то, строго запрещено, — покачал головой незнакомец, и Шастун силой себя заставил не закатить глаза.
— Курить нужно нежно. Это же как целое искусство, — улыбнулся он, а у Антона челюсть отвисла. — Есть еще?
— Есть, — ответил парень, доставая пачку из кармана брюк, и протянул ее незнакомцу.
— Спасибо, — ответил он, беря одну.
Шастун последовал его примеру и тоже взял сигарету. Затем извлек из переднего кармана спичечный коробок и со второй попытки наконец поджег, блаженно вдыхая дым.
— Почему именно спички? — незнакомец удивленно уставился на Антона.
— Вкус другой. Более чистый и не такой... химозный. Правда, это была последняя. Надо бы спросить у кого, есть ли зажигалка.
— Да ничего. Могу я прикурить от твоей?
— Ну... Э-э, хорошо.
Когда Шастун опустился рядом с незнакомцем на пол, тот легко притянул его за затылок чуть ближе к себе, чтобы сигареты, зажатые между зубами, соприкасались концами. И все было хорошо, пока Антон не поднял взгляд и не встретился снова с голубым чудом. Что-то перевернулось в нем в этот момент, сердце екнуло.
Сигарета уже давно задымилась, а они все так же сидели, смотря друг на друга. В конце концов, оба закашлялись и наконец отстранились.
Че тут происходит вообще? Ладно у Антона там гормоны шалят, нервишки и всякая подростковая фигня, а у этого что тогда?
Они молчали под стук колес, раскачиваясь из стороны в сторону. Шастуну было на удивление приятно сидеть просто так в тишине вместе с этим незнакомцем. Оба курили, призрачная поволока, наполняла комнату, и сквозь нее пробивался рассвет. Пять утра.
— Ты из Питера? — вдруг спросил незнакомец.
— Нет. А ты?
— А я да. Вот, ездил к родственникам в Омск.
Снова молчание.
— Ты на каком курсе? — снова заговорил незнакомец.
— В одиннадцатом классе, — ответил Антон и сделал долгую затяжку, настороженно ожидая реакции на такое заявление.
— Вы с семьей недавно переехали? Скоро еще учебный год начинается... — как-то слишком грустно сказал незнакомец.
Шастун шумно выдохнул дым и только тогда ответил:
— Я из дома сбежал, — и улыбнулся.
Антон не поворачивался, это было ни к чему.
— О... Тебе есть...где жить?.. — в голосе звучало беспокойство.
— Ну, первое время поживу у тети, потом найду квартиру, на работу устроюсь. Не знаю, пойду ли в университет. Возможно, потом, когда все устаканится.
— А...школа?
— Закончу одиннадцатый, получу аттестат, а там посмотрим.
Антон наконец осмелился повернуть голову, и тут же он столкнулся с пристальным взглядом, полным... сострадания?
Не надо тут Шастуну сочувствовать. Сложно, да, но так лучше. Лучше, чем дома. Он всю жизнь мечтал о Петербурге и, вот, наконец, сможет счастливо просыпаться по утрам. Хотел ли Шастун нормальной жизни в нормальной семье? Да, конечно же, да. Однако, как сказал один из умных знакомых Антона: "все что ни делается, все к лучшему".
Он же как-то выдал: "жизнь — импровизация, поэтому меняй!". Вот Антон и меняет.
Блять, голубоглазый незнакомец...
— Не смотри на меня так.
А то и до сердечного удара недалеко.
— Прости, я... просто... — незнакомец нервно кусал губы. — Что же у тебя случилось, что ты из дома ушел?
Антон горько усмехнулся:
— При следующей встрече, может, расскажу.
Оба понимали, что больше никогда они не встретятся. Хотя, возможно, Шастун был бы и не против.
Они снова замолчали. До места назначения еще минут пятнадцать.
— А у тебя что случилось? — заговорил Антон, избавившись от бычка.
— Ты это о чем? — настороженно уточнил голубоглазый.
— Все нормальные люди в это время спят, ну, или собирают вещи, кто выходит скоро, а ты здесь сидишь. Еще и с каким-то школьником о жизни трендишь.
— А тебе зачем это знать? И вообще, у всех что-нибудь да случилось.
— Я тут тебе, значит, рассказываю, что из дома сбежал, хотя ты бы мог вполне в полицию пойти...
— Не пошел бы я, — перебил Антона незнакомец.
— Знаю. И все равно, не честно это.
— Ладно, твоя взяла, — перед тем, как начать, он в последний раз затянулся и тоже выкинул сигарету в окно. — Скоро первый рабочий день на моем новом (уж надеюсь) постоянном месте. Не хотел я там работать, но жить-то надо на что-то. Да и родители поставили мне ультиматум, что больше не собираются помогать, если не устроюсь куда-нибудь в "приличное" место. Я им сказал, что хорошо, пусть так, и деньги за квартиру им тоже верну, чтобы в долгу не быть. Мне сказали, что я неблагодарный кретин и выставили за дверь. Без того мне полжизни испортили, и дальше продолжают. Кто же виноват, что я "не соответствую их ожиданиям"? Вообще, я хотел пойти учиться в театральный, даже экзамены сдал, но... В общем, долгая эта история.
Пауза.
— Козлы они.
— Чего?
— Козлы твои родители, — твердо сказал Антон.
Незнакомец нервно рассмеялся.
— Почему смеешься? — оскорбился Шастун.
— Ты первый, кто это сказал о моих родителях, — голубоглазый так широко и ярко улыбался, что Антону захотелось надеть солнечные очки. — Обычно они всем нравятся, даже тем, кто лично их не знает.
Шастун смутился и тоже улыбнулся.
Они вновь замолчали. Жаркое тепло растекалось в груди у Антона. Его нужно было бы завернуть в баночку и хранить под подушкой, чтобы когда жить станет невыносимо, открыть и вспомнить, как хорошо бывает.
Когда поезд остановился, незнакомец сказал:
— Знаешь, мне бы хотелось встретиться еще.
— Да, мне тоже.
***
Потом все суетились, хватая свои чемоданы и прочие сумки, толкались, желая побыстрее оказаться на улице. Выйдя из поезда, у Антона дыхание остановилось. Московский вокзал был прекрасен, ну, или Шастуну так казалось из-за переизбытка эмоций. Ему хотелось упасть на колени и целовать пол. Вдруг он заметил уже удаляющуюся знакомую фигуру. — Эй, голубоглазый! — крикнул Антон. — Как тебя зовут? — Арсений! — Что? — Арсений Попов! А затем он потерялся где-то в толпе.
