Прах или жизнь.

Два дня пролетели быстро и спокойно, даже без особых конфликтов и стычек, после чего небожителя наконец отпустили "на Родину". Прошло ещё достаточно времени, чтобы эти двое окончательно перестали шарахаться друг от друга и относились терпимее. Если раньше Ци Жун сверлил гостя взглядом, чтобы тот не сделал ничего лишнего, боялся оставлять сына рядом без присмотра, а Лан Цяньцю в свою очередь еле сдерживался, чтобы не врезать первому, то сейчас оба могли хотя бы немного расслабиться в присутствии друг друга и доверить ребенка. Гуцзы относился к ним одинаково, на удивление уделяя всем достаточно времени, будто это он тут воспитатель, а они дети. Иногда выглядело это именно так: злились они друг на друга всегда за какие-то глупости и иногда мальчику казалось, что папа пришел вовсе не к нему, а поссориться со вторым папой. Но наблюдая за тем, как бог хочет вмазать демону, а тот умирает со смеху и в самые последние моменты успевает выскользнуть из чужих рук, он наоборот только радовался, что они хотя бы не всерьёз хотят друг друга убить. Не всерьез же?.. Лазурный же Фонарь был вполне уверен в этом небожителе, а если и не вполне, то хотя бы немного. Ему хватало того, что за ним ещё никто не пришел и не вставил ему пиздюлей за то, что он "НеЗаКоНнО уКрАл РеБеНкА у НеБоЖиТеЛя" или что там в их первую встречу ему выпалили. Кажется, он никому особо и не интересен. Не то чтобы ночью было много народу, которые смотрели на то, как он забирает ребенка и спускается с Небес, но тем не менее кто-то точно это видел кроме прошлого опекуна мальчика. Уж кому-кому, а демону, живущему более 800 лет, точно нужно уметь выбирать правильных людей. Ну, конечно, он никого не выбирал, это вынужденные обстоятельства, просто от кого-то чувствовалось так или иначе меньше опасности. Учитывая его слабость сейчас (как и всегда, собственно), ему бы сейчас только в огороде сидеть и цветочки поливать, чтобы никто его не спалил, иначе вряд ли кому-то понравится перспектива сожительства в одном мире с сумасшедшим каннибалом. Но вообще-то! Сходить с ума не так уж и приятно. Вот они думают, что он просто сошел и сошел, а сейчас, находясь в чистом здравии, свирепый понимает, что это какой-то, грубо говоря, пиздец. Нет, серьезно, он не мог найти других слов, даже если постарался бы. Это неприятно, бесит, злит, раздражает! И возможно вызывает кучу других неопознанных эмоций, умело скрытыми за гневом. Он там чуть ли не плакал и не бился о стены без причины, просто потому что в голове что-то перемкнуло. Ему никто ничего там не шептал, не говорил в голове, главным зачинщиком всего был он сам, но он не хотел! Это получалось как-то непроизвольно, будто так и должно быть, будто сейчас он должен, например, задуматься о себе, о мире в целом и просто начать пиздить себя. Будто это обыденная рутина, каковой вскоре всё-таки стала, ибо сумасшествие накрыло с головой и он не мог зачастую сам контролировать свое же тело. Да, жрать людей было плохой идеей в плохой период. У него в целом, если так посмотреть, вся жизнь — плохой период, но тогда прям накрыло от того, что даже во второй жизни его не замечают! Вот он и решил брать пример с самых сильных демонов. Лучше бы он начал хавать своих демонов, которых не так уж и много, ей богу, чем вот так сходить с ума. Один раз попробовал и уже не остановиться, как бы не хотелось: процесс пошел. А они думали, он просто "раз" по щелчку пальцев — и все, теперь сумасшедший и можно творить с ним, кто что хочет? В общем-то его никогда и не считали за того, с кем можно НЕ творить того, что они хотят, но тут даже дело не в этом. За столько лет никто его так и не зауважал, что тоже не особо волновало демона. Ему все равно, ему это и не нужно, он же не слабак? Точно не слабак, поэтому никогда не может дать отпора. Его навыки боя весьма скудны, хотя некоторому его даже успел обучить Гуцзы, одной магией не обойтись, а если хоть один небожитель положит глаз на его голову, забрать ее не составит труда, при этом ещё десять раз опозорив. Позориться он тоже привык, потому что все и без того считали его в край униженным сумасшедшим. Главное ведь, что сам этот "в край униженный сумасшедший" знал, что они не правы, верно? Он бы в любом случае им ничего не сделал, максимум зелёным огнем сжёг бы храмы. Но пока что никто и не собирался его выискивать и о его местоположении было известно лишь одной личности, которая прекрасно хранила секрет. Не был бы Ци Жун олицетворением ненависти, как он себя называл в своих же мыслях, он бы почувствовал благодарность, но он "не умеет". Со стороны странно выглядело то, что он злится по той же причине, о которой сам просил. Рассказал бы Цяньцю кому-нибудь — злился бы, не рассказывает — злится, да его не понять! И он знал, что его не понять, но ему и не нужно ничьё понимание. Ему хватало понимать самого себя. Жаль, что он не мог додуматься, что позиция "я есть зло, я ненависть, я не умею чувствовать ничего другого и идут все нахуй, мне похуй" не была рабочей и он был одним из самых первых, кто себя не понимал. Он не мог отличить, когда хочет сказать спасибо, а когда послать, но всегда делал второе. Он посылал в любой момент, когда ему что-то не нравилось, зачастую это относилось и к заботе — он не привык к какому-то особенному вниманию к себе, ему же "это не нужно", почему и злился на такое. Он не знал, как реагировать, потому что его никто не научил, но это не значит, что он ничего не чувствовал. Поймет ли он это когда-нибудь?

***

— Папа! Папа, пошли погуляем, а? — просил Гуцзы, потягивая старшего за рукав уже чуть более чистого ханьфу, — пожалуйста, мы так давно не гуляли вместе! Сядем где-нибудь на полянке и я заплету тебе косичку! И цветочков туда запихаю! — О боги, Гуцзы, такая красивая фраза была бы, а ты все испортил своим "запихаю"! Неподходящее слово. Рано тебе такие использовать, не будь как папка, — нудил второй, явно не желая соглашаться. Однако уговорить его всё-таки удалось и Ци Жун неохотно поплелся за сыном. Божок сегодня точно не должен был явиться, так что времени у них предостаточно, а чтобы мелкий не позабыл второго родителя, всё-таки нужно уделять ему время и напоминать о себе, хотя перспектива ходить с растрёпанный еле держащейся косой ему не особо импонировала. Цветочки вывалятся при первых двух шагах, а расплетать будет жалко. Сам то себе демон без проблем завязывал отличную косу, уж за столько лет научился делать это чуть ли не идеально, ибо ходить и выпендриваться с распущенными волосами, как его венценосный братец, ему не хотелось, потому что они мешали, как бы красиво не выглядели. Куда ребенок его в этот раз приведет — неизвестно. Главное, чтобы не сильно далеко, а то кто знает, что может случиться? У папки и без того не особо много сил, вообще-то, хотя вполне достаточно, чтобы уничтожить половину города (а раньше мог бы весь). Непонятно, в какой момент их дорога превратилась в хмурый темный перелесок. Не то чтобы свирепый когда-то боялся таких мест, скорее считал их своим спасением, местом спокойствия, но с ним же ребенок. — Ты уверен, что мы идём куда надо? — лениво уточняет Ци Жун, потягиваясь прямо на ходу. — Да! Сейчас вон туда надо пройти и там будет полянка, — Гуцзы показал в одну сторону развилки, с которой так удачно вышел Хуа Чэн, мать вашу, — ой.. Мальчик остановился, не ожидая увидеть там своего дядю, а вот его отец стиснул зубы и закрыл собой Гуцзы, без малейшего желания сейчас разбираться с чем-то. Что этому черту сейчас от него надо? Он просто гуляет с сыном, или... Вот дерьмо, никто же не знает, что сейчас с Лазурным Фонарем и его украденным ребенком. С каких пор этот мальчишка интересовал самого Собирателя цветов под кровавым дождем — тоже неясно, но вот его возлюбленного вполне возможно. Ох, знал же Ци Жун, что что-то пойдет не так, предчувствие такое было. — Что тебе надо, пёс Се Ляньский? — спросил он, заранее приподнося два пальца к лицу. Весьма необычный способ сбора энергии и остатков духовных сил, ведь всю ци приходилось сосредотачивать в одном месте, но что ещё мог такой слабый демоненок? — Мне нужен ребенок, — коротко и ясно ответил Хуа Чэн, подойдя достаточно близко, чтобы говорить "по-дружески". — Но гэгэ, — начал было Гуцзы, который, очевидно, был с ним уже знаком, но его прервали. — Гуцзы, завали свой рот, — обратился Ци Жун к сыну и вновь вернулся к "гэгэ", — я тебе его не отдам. — Почему же не отдашь? Ещё как, будто у тебя есть выбор. На Небесах ему лучше будет, чем у демона, разве тебе так не кажется? — Нет, — только и процедил Лазурный демон, не собираясь объясняться. Он тоже вздумал его шантажировать? Не выйдет. На Небесах рядом с таким, как он и его "гэгэ"? Да прям таки. Секунда и Гуцзы здесь как не было, как и сил Ци Жуна, которые он потратил на перемещение сына. Не дай бог эта тварь найдет его. НЕ ДАЙ БОГ, СЛЫШИШЬ, БОГ ТАЙХУА? Вряд ли добренький непревзойденный решит отдать ребенка самому Цяньцю, он явно преследует личные цели. Сань Лан, что-то недовольно пробубнив себе под нос, почти элегантно делает шаг и пинает второго демона ногой в живот, из-за чего тот падает. Ему в любом случае не одолеть непревзойдённого, особенно этого педика, так что все, что остаётся — принять удар на себя и надеяться не сдохнуть, чтобы потом найти Гуцзы самостоятельно. Хуа Чэн той же ногой, мол, смотрите, возвышается, пнул его ещё раз в грудь и после оставил ногу там, прижимая к земле чужое тело. Если бы сердце его работало, сейчас бы билось как бешеное, наверное, даже хорошо, что его нет, иначе бы Собиратель цветочков точно отпустил бы на эту тему несколько десятков шуток. — Последнее предупреждение. Отдай мне ребенка, — улыбнулся тот, наступая сильнее. Обычно такую наигранную улыбку он корчил только при наследном принце Сяньлэ, но сейчас его что-то нигде не видать. Вышел погулять без поводка что ли? — А хуй пососать не хочешь? Ой, точно, он же ждёт тебя дома, — иногда тактика Ци Жуна не совсем ему помогала (точнее всегда). Его тактика — первым надавить на больное. Если драки не избежать, как говорится, бей первым, и он бил. Ему совершенно не были интересны и/или в самом деле смешны чужие слабые места, но он выискивал их и случайно замечал уже по привычке, чтобы его не ударили первым, когда ситуация накаляется. Это своеобразная самозащита, от которой никуда теперь не деться. Быть может, в таком случае он не ненавидит всех людей, которым намеренно делает больно? Не может, бред, он ненавидит всех. Особенно эту одноглазую шавку! И он знает, что эта одноглазая шавка сильнее. Ему остаётся в очередной раз терпеть унижения, ведь больше он ни на что не способен. И он это знает, он привык. Ногой, будто вообще усилий не прикладывая, его ударили до лицу вот уж совсем не без силы, после чего Ци Жун прокашлялся кровью. Хуа Чэн только начал, решил добивать медленно, почему поднял зелёного ублюдка за волосы, — и без того растрепанную косу, которую так и не смогли перезаплести, — и поднял на свой уровень. — Отвечай. — Отсоси, — достоинство и себя Ци Жун терять даже не собирался. Окажется он унижен, но не выдаст своих, не такой он гнида. А на войне только так. Сань Лан устало выдохнул, будто вовсе устал здесь находиться, и въебал со всей силы, — сука, нихуя он не устал! — по морде свирепого второй раз. На такие мелочи, как кровь из носа, тоже нечего обращать внимания, почему непревзойдённый с некой неприязнью грубо откинул слабого демона от себя, отпуская несчастную косу. Тот с характерным звуком упал на землю и ударился головой. — Где Гуцзы!? — спрашивал он, параллельно не пиная, скорее избивая чужое тело ногами, а второй молчит, он и говорить особо не может, лишь криво улыбается – скорее скалится. У него сил не осталось ни на малейшее сопротивление, даже приподняться не мог без труда. С ног вскоре красный демон переключился на руки и удары стали заметно сильнее, будто в них вложено все живое и неживое. Да что он ему блять сделал? Сколько раз его ударили по ебалу? Достаточно. Сколько раз избили тело? Дохуя. — Значит, переходим на крайние меры? — спросил Хуа Чэн, практически грациозно хватаясь за свой ятаган. В присутствии своего любимого он, очевидно, слишком сдерживался, почему сейчас решил развеселиться. Тут уже стало страшно, тело забил адреналин. Ходят слухи, что от удара этого меча никто не выживал, кроме его величества наследного принца Сяньлэ, естественно, но его точно пощадили. А Лазурному Фонарю ещё за ребенком следить! Нет уж, он не сдохнет! Ци Жун предпринял попытку подняться, но смог только сесть. Многое изменилось: до этого его лёжа убили бы, а так сидя. Измазанный в своей же крови, весь в грязи и в некоторых местах с отпечатками чужой обуви, где-то просто кожа стёрта к чертям, он сидел и ехидно улыбался, предвещая дальнейшие действия. Собиратель цветов резко замахнулся мечом и охватило осознание: сдохнет ну и пусть. Гуцзы без него будет лучше. Черт с этим со всем. Он готов, пусть бьёт, сдохнет — так хоть в своем репертуаре. Но машинально при ударе тело кинулось в сторону с глухой болью во всех избитых местах, из-за чего только на его правом плече остался глубокий, чуть ли не до кости, порез. Боль сковала движения ещё сильнее, кровь полилась ручьем, на глазах появились кристаллики слез непроизвольно. Эта боль практически невыносимая, но какого хуя он не сдох? Говорят, даже если этим мечом лишь слегка пройтись по не жизненно важной части тела, человек все равно умрет, да даже небожитель с большой вероятностью, а кто-кто, так некогда князь Сяоцзин точно бы сдох в первую очередь, он слабее всех! — Хочешь убить меня, псина одноглазая? Давай, тебя тогда даже твой прелюбимый гэгэ не оправдает! Царственный братик такое не поощряет, не знал!? Добей меня, давай! — закричал Ци Жун, хватаясь второй рукой за плечо и сжимая его, в попытке заглушить боль. Слова и правда сработали сами, на подсознательном уровне. Казалось, Сань Лан озадачен. И правда, почему не сдох? Его почти не тронули слова Ци Жуна, но почему тот все ещё в целом продолжает говорить и жить? И ему вспомнился момент, где Се Лянь закрыл собой придурка Лан Цяньцю от удара Эмином и сам получил рану. На том же правом плече, в том же месте, да и лица у него с братом, на удивление, похожи. Стыдно, конечно, но, кажется, добить его сейчас непревзойденный не сможет, они слишком похожи, он видит в нем не его. Так бы перерезал на части, если бы тот не увернулся и рана оказалась не на правом плече! Последний раз пнув вновь лежащего Лазурного демона, Хуа Чэн молча ушел. Ци Жун рассмеялся, когда он уже пропал из виду. — Вали-вали к своему гэгэ! — передразнил он, — он тебя пожалеет, он ведь только это и умеет! Жалеть всех и вся, кого можно и нельзя! Ты же так невиновен в том, что только что напал на меня сам! Венценосный братец обязательно встанет на твою сторону и скажет, что ты умничка, правильно, пёсик, фас блять! Да чтоб вас всех! Двоюродный брат, ты никогда не был на моей стороне! На любой чужой, но ты никогда не поддерживал меня! — Лазурный демон без стеснения кричал на весь лес, стараясь выплеснуть всю злость за все 800 лет, будучи уверенным, что он здесь совершенно один. Голос с хрипотцой срывался все больше и больше на каждом крике, — царственный брат, царственный брат! Запачкал свою белую репутацию этой шавкой! Он же лучший из всех демонов, а ты самый чистый из всех богов! Я так старался тебе помочь, почему ты ничего не слушал? Почему ты мне не верил!? Ты никогда меня не замечал! Всегда был кто-то лучше, как бы я ни старался! Ты, блять, ублюдок, был для меня примером, — кажется, с его глаз скатились что-то горячее, жутко неприятно контрастирующее с его холодным мертвым телом. Впервые за 600 с лишним лет он плачет. Он не злится, он... Плачет? — Не должен... Я не должен... Это все из-за тебя! Все проблемы из-за тебя, двоюродный брат! Ненавижу, ненавижу! Да чтоб вы вместе со своим подонком сдохли и не позорились! Мои слова все равно ничего не значат для тебя, все равно вы не сдохните! Даже такому пиздец невезучему человеку, каким являешься ты, сука, везёт больше меня! Почему ты... — Ци Жун перевел дыхание, свободной рукой в крови вытирая лицо, хотя скорее размазывая слезы с кровью по нему. Зачем он дышит вообще, не понятно, просто по привычке нового старого тела, с каким он сдох впервые, видимо, и плачет только поэтому, просто привык! Будь он прошлым собой, он бы никогда. Вторая же рука невыносимо болела, может, это он от физической боли так реагирует, а не от душевной? — я тебя ненавижу, лучше бы я тебя никогда не знал! Лучше бы я сдох в той будке и мамка твоя не приняла меня, тогда бы я тебя не видел, чтобы ты меня не знал! Слышишь меня, царственный брат? Твое ебаное величество наследный принц Сяньлэ, Се Лянь, ты меня слышишь!? — голос окончательно охрип и он раскашлялся, выплевывая кровь. Тело ломило, жутко ломило. Он даже не мог сесть, о чем уж ещё говорить, так что как мог он отполз подальше от дороги в кусты, задыхаясь в своих слезах и кашле. В итоге он опёрся на какое-то дерево и сел. Мышцы живота вообще не хотели держать его корпус, главная рука не функционировала, а левая слишком неумелая. Дышать было тяжело, но он почему-то не мог перестать. Из-за слез все тело прониклось ощущением пульсации, будто в нем снова бьётся сердце, хотя это не так, стало так жарко и неприятно. Сука. Вот так он и сдохнет, в слезах и соплях тут. И к черту. Он уверен, что хотя бы урывки его слов его братец точно слышал, ведь столько раз произнести его имя будет считаться молитвой. Его последние слова?