Не гончарных дел мастер

      — Для человека, который не собирается заходить, ты останавливаешься здесь слишком часто, — Ин обернулся на голос приближающегося Боннадола, вырвавший его из мыслей, и послал другу лёгкий кивок. Тот в ответ коротко похлопал его по плечу в знак приветствия и встал рядом, устремив взгляд в сторону ювелирной лавки, в паре метров от которой они находились. — Или ты собираешься? Неужто надумал? А Пром знает?       — Прекрати, ничего я не собираюсь. Или ты забыл, в какой стране мы живём?       Ин покачал головой, скрещивая руки на груди, но глаз от здания так и не отвёл.       — Но ты об этом думаешь, не так ли? — поддразнил Бонз, проигнорировав последний вопрос, и, кажется, попал точно в яблочко.       Ин молчал не отвечая. Он заметно помрачнел после этих слов, и всё, на что его хватило, — задумчивый вздох, испущенный секундой позже. В какой-то момент Бонзу показалось, что тот сейчас что-то скажет, но он понял, что в этом нет необходимости: его тяжёлое молчание было красноречивее всяких слов.       — Это не имеет смысла, — вдруг нарушил тишину Ин, к удивлению обоих. — Я и сам не знаю, зачем я об этом думаю. Просто… думаю.       — Эй, чувак, не грузись так. Как вариант, всегда можно махнуть в другую страну и пожениться там. Тайвань, например. Почему нет?       — Но здесь-то наш брак признан всё равно не будет, зачем тогда так заморачиваться?       Ин вдруг снова замолчал, и Надол уже было подумал, что на этом всё, но…       — Это ведь глупо. В Таиланде около восьми процентов населения относится к демографической группе ЛГБТ: ни много ни мало — пять миллионов. Задумайся, пять миллионов человек. И даже издан закон, запрещающий дискриминацию по сексуальной ориентации. Но почему-то закон о предоставлении однополым парам полных юридических прав никто издать не догадался. Почему? Получается, дискриминация всё ещё есть, она никуда не делась.       — Она никуда и не денется, Ин. В мире всегда будет кто-то, кому это придётся не по нраву. С этим ничего не поделаешь.       — Да знаю я, просто…       Просто что? Чего он пытался добиться, высказывая всё это Бонзу? Как будто его слова поменяют что-то в их законодательстве. Он же не настолько наивен? Осознав, что продолжать не было смысла, он прервался на полуслове, и между ними вновь повисла тишина, прерываемая лишь городскими звуками. Ину уже давно пора было быть в мастерской, да и Бонз, вероятно, куда-то торопился, не хватало только задерживать его своими разговорами и недовольством, которые всё равно ни к чему не приведут. Нечего грузить друга своими проблемами. У него, должно быть, и своих полно.       — Не бери в голову, Бонз. Это… не так важно. Нам с Варом и так отлично живётся.       Боннадол слышал, как неискренне звучали эти слова, но возражать не стал. В конце концов, помочь он ничем не сможет. Вместо этого он сжал чужое плечо в поддержке и, постояв так немного, перед самым уходом бросил:       — Мы ещё погуляем на вашей свадьбе. Помяни моё слово.

***

      Ин часто прокручивал в голове этот диалог с Бонзом, хотя с момента их разговора прошло уже несколько недель. Он заставил его задуматься. Они ведь с Варом никогда не говорили об этом: о семье, детях, свадьбе. Главным образом потому, что в современных реалиях это было невозможно. Если разговор и заходил в это русло на посиделках с друзьями или ещё где-то, они всегда умело уводили его куда подальше, даже не раздумывая. Но точно ли это потому, что так сложилась ситуация в стране? Вдруг Вар просто в этом не заинтересован? Такое же может быть? Эти мысли накрепко поселились в его голове, нарушая идиллию, присутствующую в остальном. И хотя Ин всячески старался их отгонять, они всегда возвращались.       На самом деле Ину было грех жаловаться: он добился почти всего, чего хотел. Рядом с ним был любимый человек, в котором он души не чаял, работа его ему нравилась, да и жил он в своё удовольствие, никуда не спеша, как всегда и мечтал, — не зря сбежал для этого в небольшой северный городок неподалёку от Чиангмая. Здесь всю жизнь провела его бабушка, в этом тихом и спокойном месте, изредка забирая его к себе на выходные; она же и привила ему огромную любовь именно к такому северному образу жизни — неспешному, размеренному, уравновешенному, полностью противоположному тому, которого придерживались родители. Неудивительно, что именно сюда ему захотелось вернуться, когда появилась возможность.       Попрощавшись с девчушкой семи лет, довольно частой и всегда желанной посетительницей, Ин откинулся на стойку. По утрам в их гончарном магазинчике людей почти не бывало, за очень редким исключением, поэтому в кои-то веки он мог себе это позволить. Он сдул отросшую чёлку, спавшую на глаза, и устремил взгляд в пол, на плитку в шоколадно-молочную клетку — из неё очень плавно и органично вытекало много-много-много квадратных полок, растянувшихся на стенах до самого потолка.       Ину нравился их магазинчик: небольшой, уютненький, светлый; сверху донизу набитый всевозможными кружками, горшками, вазами и другими керамическими изделиями, изготовленными Варом. Отдающий теплом, которого здесь, на севере, не всегда хватало, он был как бы камином этого маленького, непривычно прохладного для Таиланда города, у которого собирались все желающие погреться, и этим он напоминал своего хозяина. Ин обвёл магазин глазами медленно и неспешно и даже не пытался скрыть нежность, плескающуюся во взгляде: в каком-то роде это место и было Варом.       — Кто приходил? — Ин повернулся на знакомый голос и расплылся в улыбке. Вар вышел из подсобки, разминая плечи и шею и слегка постанывая. — Я слышал, ты с кем-то говорил.       Он подошёл поближе, останавливаясь прямо напротив, и, прежде чем наклонить голову в ожидании ответа, заглянул в его глаза своими. Ин улыбнулся и притянул его к себе, чтобы оставить на губах невесомый поцелуй.       — Ачара забегала, — и ещё один. — За кружками.       Его руки расположились на чужих тазовых косточках, а глаза разглядывали лицо: разочарование, настигшее Вара сразу после окончания этого непродолжительного прикосновения, отразилось на нём моментально. Он надул губы притворно-недовольно и совершенно по-детски, но потом уловил смысл сказанных Ином слов.       — Ачара? Эта болтушка? — Ин распознал в его тоне лёгкий упрёк, шутливый, конечно же, но на чужую защиту встать всё же поспешил.       — Эта так называемая болтушка вообще-то очень нам помогла, если ты забыл, — Вар посмотрел на него, без особого доверия приподняв брови, но перечить не стал, призывая продолжить. Впрочем, это Ин и сделал, но перед этим хитро обежал его взглядом, очень хитро. — Ну, благодаря ей я могу сделать так, — он потянул за петельки на чужих штанах, прижимая Вара ещё ближе к себе, хотя, казалось бы, куда ближе. — Так, — скользнул руками по талии, пальцами пробегаясь по спрятанной под футболкой коже, и склонился к выжидающему лицу. — Так, — мазнул губами по участку между подбородком и шеей и без предупреждения сомкнул на нём свои зубы, краем уха уловив чужой резкий выдох. — Так, — забрался руками под пояс потёртых джинсов…       — Хорошо, я понял.       Чужие ладони легли ему на запястья, не позволяя зайти дальше, а глаза поймали его собственные. Однако это не означало, что Ин собирался прекратить.       Приподняв края футболки настолько, чтобы можно было без проблем коснуться кожи, он прошёлся пальцами по позвоночнику, собирая подушечками каждую неровность и шероховатость. Неожиданные мурашки и породившие их прикосновения заставили Вара прикусить губу, чтобы не позволить никаким протяжным звукам ненароком вылететь из его рта, а его глаза — прикрыться. Но он всё же нашёл в себе силы противостоять своему личному демону-искусителю и отодвинул от себя чужие ладони, которые сразу же опёрлись на находящуюся за ним стойку, расположившись по обеим сторонам от него. И когда они успели поменяться местами?       — Перестань, мы на работе, — Вар разлепил глаза, нехотя выдавливая из себя слова, и посмотрел по сторонам: убедиться, что поблизости никого, после чего вернул взгляд Ину. В нём отчётливо читалось, что он не хочет, чтобы тот переставал.       — Мы ничего такого и не делаем, — Ин наклонился к чужому уху, легонько задев губами чувствительную мочку, и прошептал: — А ты о чём подумал?       Вар слышал улыбку в чужом голосе, слышал этот игривый и подначивающий тон и, когда Ин отстранился, практически не размышлял, прежде чем схватить ворот чужой футболки и притянуть к себе — так, чтобы расстояния между их лицами практически не оставалось, так, чтобы даже воздух между ними пришлось делить на двоих.       — О том, что хочу поцеловать тебя.       Дьявольски хитрые глаза смотрели точно в душу, вытесняя оттуда всё святое.       — Тогда чего ты ждёшь?       — Кхм-кхм.       Раздавший со стороны входа кашель, перебиваемый колокольным звоном, напомнил, где они находятся. Он заставил отстраниться, естественно, без особого энтузиазма, ведь упускать такой распаляющий и будоражащий кровь момент совершенно не хотелось. Пальцы сами разжались, выпуская из рук ткань, хотя желания этого делать не было никакого. А вот желание наплевать на всё и завершить начатое было огромным.       Уловив чужой разочарованный вздох, Ин подарил Вару ещё одну улыбку, на этот раз извиняющуюся, и, подмигнув, обернулся, чтобы поздороваться с вошедшими. Вот только, едва он это сделал, от улыбки на его лице не осталось ни следа.       — Ну здравствуй, Анан.       Это было похоже на шутку.       — Привет… пап.       Улыбка на чужом лице не дала себя обмануть. Ин прекрасно знал, что до искренности ей ещё не один километр пешком и что ничего хорошего от неё ждать не стоит, и убедился в этом, когда меньше чем через минуту она сменилась совершенно непривлекательной и отталкивающей гримасой, на которую не хотелось даже смотреть.       — С матерью хоть поздоровайся, — безжалостный голос резанул по ушам и заставил поморщиться. Ин даже не пытался это скрыть.       Мужчина сделал пару шагов вглубь, открывая его взгляду вид на стоявшую за ним женщину, лицо которой не выражало ничего. Полное безучастие, как всегда. Ин ограничился слабым кивком, давшимся ему с большим усилием, и вернул внимание отцу — тот внимательно оглядывал всё вокруг. Это ему совершенно не понравилось.       — Гончарный магазин, значит, — презренный, полный отвращения взгляд ещё раз обежал всё небольшое помещение сверху донизу, пока не остановился на Варе. — И… он.       А вот это — тем более.       Сделать шаг в сторону и прикрыть собой Вара, чтобы хотя бы физически отгородить его от надвигающегося словесного огня, — реакция, неподдающаяся никакому объяснению. Желание защитить дорогого человека, казалось, пересиливало даже инстинкт самосохранения, потому рука сама потянулась за спину в поисках чужой ладони, что, естественно, не укрылось от холодных, ничего не выражающих глаз. Кривоватая усмешка моментально отпечаталась на сухих бледноватых губах и не предвещала ничего хорошего, но Ин всё равно переплёл пальцы с пальцами Вара, прекрасно зная, что за этим последует.       — А я думал, ты оставил эту придурь, — слова слетели так легко, словно только этого и ждали. — Вижу, что ошибался.       — Чего ты хочешь? — не стал ходить вокруг да около Ин, уводя тему от той, что и так уже измусолена вдоль и поперёк. Ему осточертели эти упрёки.       — Хочешь поговорить при нём?       Взгляд устремился за спину, но оборачиваться, чтобы понять, на кого он обращён, не было необходимости. Иронический, пренебрежительный тон, с которым было сказано последнее предложение, говорил сам за себя. Ин почувствовал желваки, заигравшие под кожей на его скулах, и крепче сжал находившуюся в его руке ладонь.       Ин хотел. Правда хотел. Хотел сказать, что Вар никуда не уйдёт, что он имеет полное право здесь находиться, что он тот, с кем ему хочется разделить жизнь, и что с этим нужно смириться. Что это его, чёрт возьми, магазин, в конце-то концов. Но ещё он хотел обезопасить его, оградить от того, что на них надвигается, укрыть от всего плохого, чего, зная его отца, будет очень и очень много и что будет литься на всех без разбору, в том числе и на него. Особенно на него.       — Оставишь нас ненадолго? — Ин говорил Вару, но смотрел точно на отца, чем заставил его, Ванарата, смешаться. Ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять, что адресатом этого вопроса был именно он.       Ин обернулся, как бы подтверждая его догадки и опасения, и без слов попытался сказать всё, о чём он думает, хотя бы отчасти. Битва взглядов продолжалась всего несколько мгновений, но этого было достаточно, чтобы Вар успел прочитать все эмоции, плескающиеся на глубине его бездонных глаз, в особенности сожаление, искреннее и всеобъемлющее, которое, казалось, в любой момент готово было вырваться из берегов. Ему действительно было жаль — жаль, что Вару приходится быть свидетелем чего-то подобного и выслушивать все эти отвратительные упрёки, на которые так щедро и великодушно расточается его отец. И он надеется, что тот сможет понять, почему сейчас он прогоняет его, вместо того чтобы позволить стоять бок о бок и вместе противостоять тому, что ждёт их впереди.       Этот бой он должен принять сам.       Хватка на руке ослабла, пальцы разъединились, уголки губ устремились вниз — этого отец и добивался. Заставлять Ина каждый раз проходить через что-то подобное, видимо, на втором месте в списке его хобби. Первое единогласно и безоговорочно отдано унижениям. Однако в этот раз Ин не собирался сдаваться. По крайней мере, так просто. С него хватит. Он не позволит отцу делать всё, что вздумается, и снова манипулировать им, как марионеткой, давя на всевозможные болевые точки и ведя туда, куда нужно ему. Пора бы Ину самому проложить свой путь, даже если это потребует от него титанических усилий. Пора перестать спускать отцу всё с рук.       Когда Вар уже почти повернулся, чтобы уйти, Ин неожиданно развернул его обратно к себе и, обхватив руками щёки, припал своими губами к его, оставляя на них самое нежное, самое чувственное прикосновение, на которое только способен. Поглаживая кожу под своими большими пальцами, он медленно отстранился, чтобы заглянуть в глаза напротив и прочитать в них всю ту любовь и привязанность, которые всегда читал там безоговорочно, а заодно и убедиться, что в них не затесалось ни крупицы обиды или разочарования.       Он не хотел расставаться с Варом в недопонимании и недосказанности. И уж тем более — чтобы причиной этому был его отец. Он и так позволял ему слишком многое. Теперь он не тот юнец, неспособный противостоять более сильному сопернику, боящийся даже слово против сказать, опасаясь последствий. Теперь перед ним — не тот, кого он готов так просто отпустить.       Вар стоил того, чтобы за него бороться.       — Я объясню всё чуть позже, хорошо? — всё ещё не прекращая поглаживаний, спросил Ин тихо и обеспокоенно. Его зрачки бегали от одного глаза Вара к другому, выискивая ответ.       Получив лёгкий кивок и слабую улыбку, он прислонился своим лбом к чужому и почувствовал себя намного лучше, намного спокойнее: тёплые ладони, лёгшие поверх его рук, вернули утерянное ощущение безопасности. Ин знал, что и сам действовал на Вара подобным образом, поэтому не скупился на прикосновения. И потому оставил ещё один поцелуй, лёгкий, но ощутимый, на этот раз в области лба.       — Я тебя позову, — с этими словами Ин выпустил чужое лицо из своих ладоней и наконец позволил Вару уйти.       — Без этого было никак? — подал голос мужчина, едва дверь за Варом успела закрыться, и только тогда смог вернуть внимание Ина себе.       Ин пропустил риторичность его вопрошения мимо ушей.       — Я сделал это не для того, чтобы позлить тебя, я сделал это, чтобы успокоить его.       Казалось бы, один человек, а как по-разному звучат обращённые к нему местоимения, однако Ин даже не успел об этом подумать: отделаться от отца он хотел сильнее.       — Ты хотел поговорить, — напомнил он, обрубив все попытки уйти от темы на корню. — Я слушаю.       Однако говорить отец не спешил, вместо этого он медленно обошёл весь магазин, смеряя каждую его частицу пристальным и надменным взглядом, и показательно отдёргивал руку каждый раз, когда к чему-то прикасался. Словно ничто здесь не было достойно быть тронутым даже его мизинцем. Ничего, кроме отвращения и закатанных глаз, в Ине это не вызвало. Разве что только желание выставить за дверь этого человека и больше никогда с ним не пересекаться. Было неприятно даже просто находиться с ним в одном помещении, не то что говорить.       — И вот на это ты променял выдающуюся карьеру? Ради этого наплевал на своё будущее?       Опять одно и то же. Ин думал, они уже достаточно поговорили об этом ещё до того, как он уехал, оборвав все связи, и три счастливых года прожил в неведении, как поживают его родители и где. Но, видимо, не совсем, раз те всё же разыскали его и не поленились проехать через полстраны, только чтобы вновь завести эту шарманку. Когда же это уже закончится?       — Я взрослый человек. Я могу сам позаботиться о своём будущем. Без вас.       — И какое же будущее у тебя с этим твоим мастеришкой? — Ина скривило от нескрываемого презрения, сквозившего в чужих словах по отношению к его любимому человеку, и вести далее какой-либо диалог с отцом расхотелось моментально, вот только последнего было уже не остановить: — Лепить горшочки да продавать их до самой смерти? Этого ты для себя хочешь?       Ин хмыкнул.       — А ты когда-нибудь у меня спрашивал, чего я хочу?       Ин не злился, нет. Его голос был спокоен. Уже прошло то время, когда ему хотелось что-то кому-то доказать, что-то кому-то объяснить, кого-то в чём-то переубедить. Земля уже разложила те листья, которые падали, когда он был готов рвать на себе волосы, лишь бы обратить на себя внимание, показать, что он не согласен. Так какой смысл злиться на то, что уже утекло? Зачем ворошить то, что уже успокоилось и давно осело?       — Можешь не напрягать память, ты не спрашивал, — Ин замолчал, но потом кое-что для себя решил. — Ты не спрашивал, но я всё равно отвечу. Я хочу покоя. Не хочу гнаться за растущими мегаполисами, пытаться следовать за этими нескончаемыми изменениями, всё время торопиться непонятно куда и куда-то всё время опаздывать, как это делаете вы с мамой. Не по мне бежать сломя голову и в лепёшку расшибаться, только чтобы хоть сколько-нибудь продвинуться по карьере, и уж тем более идти ради этого по головам. Не по мне закапывать себя под грудами работы только потому, что она приносит баснословные деньги, особенно если это работа никак во мне не откликается. Не этого я хочу. Я хочу спокойной, размеренной жизни, текущей себе в удовольствие без какой-либо спешки, хочу умиротворения. Хочу двигаться в своём темпе, хочу найти свой темп, хочу найти тех, кто сможет его поддерживать. Хочу наслаждаться тем, что делаю и имею, хочу иметь и делать то, чем наслаждаюсь. Хочу гармонии. С миром и самим собой. Мне хочется жить в своё удовольствие, хочется посвящать жизнь тому, чему хочется посвящать, а не тратить её на то, что в итоге оставит после себя только разочарование. Я хочу обрести дом, найти людей, которых смогу назвать семьёй. Хочу для себя счастья, любви хочу, в конце концов.       — Любовь должна быть нормальная, а не… как у вас.       — У нас нормальная любовь, папа.       Ин сделал глубокий вдох. Отца ему всё равно не переспорить. Но он хотя бы не даст вывести себя из равновесия, которого наконец-то достиг.       — Очевидно, что мы друг друга не поймём. Тогда зачем мы снова к этому возвращаемся? Для чего? Если ты пришёл, только чтобы как-то задеть меня или Вара, тебе лучше уйти.       — Неужели ты готов променять семью вот на этого? — взгляд устремился на дверь подсобки.       — У него есть имя. И если ты не хочешь, чтобы этот разговор закончился здесь и сейчас, лучше бы тебе его использовать. Потому что он — моя семья. Он, а не вы.       Мужчина рассмеялся. Его лицо окрасила отвратительная ухмылка, и Ин понял, что сейчас будет. Отец поступит так, как поступал всегда: ударит туда, где побольнее.       — Вашу так называемую семью не признает ни один судья страны, хоть убейтесь.       Ину нечего было на это возразить.       Чужие слова вызывали не столько злобу, сколько печаль. Неподъёмную, вселенских масштабов, давящую на сердце самым тяжёлым грузом. Ин прекрасно знал положение дел в их стране, прекрасно знал о лакуне в законодательстве, легализующем однополые отношения, но запрещающем браки, и знал, что отец тоже это знал. Чтобы иметь возможность задеть его, конечно же, не потому, что хотел поддержать.       Разговор с Боннадолом вновь всплыл в памяти, ничем не помогая. Возразить всё ещё было нечего. Но вот сказать что — было.       — Я рад, что ты так пристально следишь за этим моментом в нашем законодательстве, правда. Это даёт мне надежду, что тебя это хоть немного волнует и что, возможно, где-то в глубине души ты даже мне сочувствуешь, — лицо отца помрачнело на этих словах и, казалось, даже постарело, но Ина это не волновало. — Несмотря на всё, что ты говоришь, на всё, что ты делаешь, я верю, что где-то там, внутри тебя, всё ещё живёт любовь ко мне, которую ты по каким-то причинам прячешь. Не хочу знать, так это или не так, — Ин поднял руку, когда тот попытался что-то сказать. — Не нужно. Твой ответ всё равно не помешает мне продолжать верить и искать в тебе и маме хоть какие-то признаки человека. Но даже моя вера не заставит меня терпеть все твои выходки и слова, которыми ты пытаешься оскорбить меня, мой выбор и человека, которого я люблю.       Слова давались легче, чем он думал, но всё ещё невероятно тяжело.       — Я попрошу тебя уйти. И тебя, мам, тоже, — Ин обратился к женщине, которая никак не обозначала своего присутствия, но о которой он ни на секунду не забывал. — Твоё молчание говорит мне больше, чем ты можешь себе представить. Не знаю, на что ты рассчитывала, выбирая такую стратегию, но поступала ты ничем не лучше отца: он хотя бы имел смелость прямо высказывать мне всё, что он думает, а не просто стоял в стороне, не соглашаясь, но и не возражая. Это так не работает. Вам здесь не рады, — это он говорил уже обоим, — с этого момента и до последнего моего вздоха. Я не хочу вас видеть — ни здесь, ни где-нибудь ещё, — но я хочу вас любить. И мне будет намного легче это делать, если я не буду ничего о вас больше знать. Живите своей жизнью там, где вам хочется, живите своей жизнью так, как вам хочется, но не лезьте в мою. Вам в ней места нет. А теперь покиньте магазин. Лучше самостоятельно, потому что в противном случае я вызову полицию.       Вот только его отец не был бы его отцом, если бы не оставил последнее слово за собой.       — Ты так держишься за этот магазин, так защищаешь этого паренька, а ведь, готов поспорить, в документах твоего имени нигде не значится, — попал в цель, понял по лицу. — Это ли та любовь, о которой ты говоришь? Ты здесь кто? Кассир? Уборщик? Впрочем, можешь не отвечать. Продолжай держаться за это место, за этого человека, за этот город. Продолжай. Посмотрим, что ты будешь делать, когда ничего из этого не останется.       И вышел, оставляя после себя лишь оглушающий звон от колокольчика и треск в который раз уже разбившегося сердца. Женщина беззвучной тенью выскользнула за ним.       Руки дрожали, выдавая состояние своего хозяина, грудь сдавила непривычная тяжесть. Ин уже и забыл, какие люди его родители и что от них можно ожидать. Главным образом потому, что хотел забыть. Видеть их снова, сейчас, здесь — выше его сил.       Тихий скрип заставил обернуться: Вар уже вышел из подсобки и прикрывал за собой дверь, встревоженный и обеспокоенный. В его глазах читалась глубокая печаль, полностью отражающая его собственную, а это могло значить только одно — он всё слышал. Ин не сдержал разочарованного вздоха, но говорить ничего не стал — незачем, он только надеялся, что выглядит не настолько разбито, насколько себя чувствует.       Вар приблизился к нему осторожно, словно боялся спугнуть, и так же осторожно прикоснулся к его руке, всё ещё дрожащей. Он несколько раз пытался начать говорить — Ин понял это по смыкающимся и размыкающимся губам, — но из его рта не вылетело ни звука. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума, и прижал Ина к себе — настолько крепко, насколько мог. Одна его рука опустилась на спину, а вторая зарылась в волосы на затылке и надавила, заставляя уткнуться в шею. Сопротивляться сил не было, потому Ин просто прикрыл глаза и последовал туда, куда его направляли.       Мягкие поглаживания дарили умиротворение, так же как и тепло прижимающего к себе тела, и вскоре Ин почувствовал, что успокаивается. Дыхание постепенно приходило в норму, дрожь унималось, и у него даже появились силы обхватить Вара в ответ. Окончательно, конечно, последствия появления родителей ещё не исчезли, но по сравнению с тем, что было, стало намного, намного лучше. Настолько, что мгновения спустя Ин нашёл в себе силы Вара отпустить.       — Как ты? — спросил тот, как только у него появилась возможность увидеть чужое лицо, но тут же осёкся. — Глупый вопрос. Прости.       Ин улыбнулся вымученно, но искренне и опустил на чужую щёку ладонь, к которой Вар сразу же стал ластиться.       — Ничего он не глупый. Мне лучше, правда. Спасибо, — он замолчал, смотря в глаза напротив и раздумывая над тем, что сказать следующим. В голову, как назло, не лезло ничего, кроме слов отца. О семье, о магазине, обо всём. А думать об этом сейчас не хотелось. — Давай поговорим об этом чуть позже, ладно?       — Ин, ты же знаешь, что это и твой магазин тоже? — Вар спросил так, будто знал, о чём он думает. — Ты такая же неотъемлемая его часть, как и я. Спроси у любого. Пром и Бонз тоже подтвердят: они знают, каким он был без тебя. Каким я был без тебя.       — Конечно, знаю. Просто… Мой отец такой человек, он… Для него всё, что не на бумаге, не имеет значения. Он долго пытался вбить мне это в голову, но… Это его заморочки, забей.       — Но тебя же это тоже беспокоит, я же вижу. И он может стать твоим на бумаге. Магазин, я имею в виду. Я давно об этом думал…       — Вар, перестань…       — Я серьёзно, — Вар повернул голову Ина к себе, когда тот отвёл взгляд, и повторил уже спокойнее: — Я серьёзно.       — Но это же магазин твоей семьи, Вар. Дело, которое передаётся по наследству. Ты же сам говорил, что мечтаешь, чтобы твои дети продолжили вашу гончарную династию и управляли магазином и дальше, если у них будет такое желание.       — Наши дети, — поправил он. — Я мечтаю, чтобы это были наши дети.       Дыхание перехватило, сердце пропустило удар. Рука дёрнулась на чужой щеке, отстраняясь, а глаза выискивали на лице намёк на несерьёзность, но не находили. Спустя большое количество секунд, которое Ин потратил на то, чтобы хоть немного унять заскакавшее галопом сердце, он всё же заговорил, на этот раз шёпотом.       — А твои родители? Что бы они сказали по этому поводу? Если бы они…       — Что бы они сказали, узнав, что я хочу заправлять тут всем вместе с человеком, которого считаю семьёй? Они были бы счастливы, — Вар верил, что это действительно так.       Сдержанная улыбка не могла не проскользнуть на лице Ина на словах о семье, так легко и непринуждённо сорвавшихся с чужих губ, однако Вар всё равно разглядел в ней оттенки подавленности, смешанной с печалью. И не успел он задать вопрос, когда тот сам заговорил о том, что беспокоило его не одни сутки:       — Но ведь юридически мы не семья, — отчаяние в его голосе способно разбивать сердца. — И не сможем ей стать, — по крайней мере, одно сердце. — Может быть, даже никогда.       Разговор с отцом расковырял старые раны. Те, что уже давно покрылись корочкой, те, что уже успели затянуться, хоть и ныли время от времени. Почему-то слышать это от него было намного больнее, чем понимать самому. Ин ведь ещё подростком осознавал происходящее, был неглупым, понимал, что к чему, и догадывался, что в будущем ещё напорется на это, когда придёт время. Как, в общем, и случилось. В глубине души он, конечно, надеялся, что к тому моменту, когда он сам захочет создать семью, ситуация в стране изменится, но готовился всегда к обратному. И не зря.       Вар не мог не заметить его резко ставшего ещё более подавленным настроения и сразу же обхватил жилистую руку Ина своими двумя, обращая на себя внимание и заглядывая в красивые, но ощутимо погрустневшие глаза.       — Ну и неважно, что юридически не сможем, штамп в паспорте — это ведь не главное. Главное — то, что вот тут, — Вар прислонил широкую ладонь к своему солнечному сплетению. Немного западней.       Ин почувствовал пульсацию под своими пальцами, равномерное постукивание чужого сердца, бьющегося в такт с его собственным, и приподнял уголок губ. Вар старался дышать ровно, но от Ина всё равно не укрылось, что его сердечный ритм сбился, немного ускорившись, стоило его руке опуститься ему на грудь. Как не скрылось и то, что он тоже переживал.       Вар мог улыбаться ему невинно и утешающе, мог подбадривать его всячески, но его душа тоже была не на месте, металась не меньше его. И Ин хотел бы ничего не усугублять, хотел бы никого больше не ранить, хотел бы просто согласиться с ним и замять эту неприятную и болезненную для обоих тему до тех пор, пока она снова не всплывёт в каком-нибудь разговоре через энное количество времени. Но слова, вертевшиеся на языках у обоих, требовали быть озвученными. И пускай тем, кто это требование выполнит, будем именно он.       — Ты ведь понимаешь, о чём я, — это был даже не вопрос. — Брак — это ведь не только штамп. Мы могли бы закрепить наши отношения на законодательном уровне, никто бы больше не посмел сказать, что это несерьёзно, что мы просто не нагулялись ещё, что это придурь. Никто не посмел бы упрекнуть нас, никто не смог бы ткнуть нас носом в незаконность наших отношений, потому что они были бы законны.       Ин остановился, но ещё не закончил.       — А если с кем-то из нас что-то случится? А если что-то серьёзное? Операция какая, мало ли. Другого ведь даже в больницу не пустят, — заметив на чужом лице готовность возразить, он поспешил исправиться. — Ладно, в больницу-то, может, и пустят, но подробностями состояния здоровья точно никто не поделится. На это имеют право только ближайшие родственники: родители, дети, супруги. А мы с тобой ни теми, ни другими, ни третьими не являемся. И не можем являться. А если потребуется принять какое-то важное решение? Что-то касающееся нашей дальнейшей жизни? В случае какого-нибудь осложнения. Кто будет принимать это решение, пока второй будет на операционном столе? Родственники? — Ин одёрнул себя, стараясь говорить спокойнее. — Твои родственники, они… они…       — Мертвы, — тихо закончил за него Вар.       — Да. А мои… А моих ты видел. Они тебя даже за километр не подпустят.       Слова давались тяжело — тяжелее, чем когда-либо, — но если их не высказать, они уничтожат изнутри.       — Ты прав, важно то, что здесь, — на этот раз уже Ин приложил руку Вара к своему сердцу. — И я люблю тебя здесь. И здесь тоже, — он прикоснулся пальцем свободной руки к своему виску. — Но… — Ин бережно отнял от себя мягкую ладонь и накрыл её своей, большой и тёплой, легонько поглаживая. Он невесомо провёл своим большим пальцем по всем чужим, понемногу задерживаясь на каждом, пока не остановился у основания безымянного. — Но я хочу иметь возможность любить тебя ещё и здесь. Официально. На законных основаниях.       — Ин…       — Я понимаю, что это невозможно. По крайней мере, в нашей стране. Я понимаю, правда, просто… мысли вслух.       — Я согласен, — два слова в секунду прервали нескончаемый поток, льющийся изо рта Ина, и заставили удивлённо поднять глаза. — Это же было предложение?       Вар улыбнулся мягко и спокойно, так, как умеет только он, его улыбка обнимала. И когда Ин наконец начал прислушиваться к его словам, сказал то, что изначально и собирался:       — Я хочу иметь такую возможность не меньше тебя. Возможно, наравне с тобой. Возможно, даже больше. Я разделяю твои чувства и тоже считаю это ужасно несправедливым, но мы ведь ничего не поделаем. Нам остаётся только ждать и надеяться, — он ненадолго замолчал. — Ну, или на митинги ходить.       Ин не сдержал смешок, покачав головой, а Вар, кажется, только этого и добивался. И его нельзя за это осудить. На самом деле Ин был рад это услышать, правда: дышать, зная мнение Вара на этот счёт, было намного легче. Неясным оставалось только одно:       — А если это и вправду было бы предложением?       Он хотел просто подразнить, но…       — Не думаю, что мой ответ бы поменялся.       …теперь Ину было не до шуток.       — Ты серьёзно сейчас?       — А почему нет? — тот пожал плечами.       — Вар, я не шучу, — сейчас он был чертовски серьёзен.       — А ты спроси.       Ин смотрел в чужие глаза, словно видел их впервые, и пытался понять, шутит ли их обладатель или нет. От игривости на лице не осталось ни следа — только твёрдость, уверенность и невозмутимость, и это даже слегка пугало. Ин даже завидовал такой его решимости, в какой-то степени она его восторгала, но это не значило, что сам он собирался мешкать.       — Выйдешь за меня? — вопрос слетает с губ несложно, сам собой, как будто уже давным-давно просился. И не проходит и минуты, когда за ним звучит лёгкое и спокойное, простое и уверенное, как что-то само собой разумеющееся:       — Да.       Расплыться в улыбке и стоять как идиот — реакция первая и единственная, самая искренняя, на которую он способен. Если честно, Ин даже не догадывался, что уголки его рта могут растягиваться настолько широко. Он просто смотрел на человека напротив, чьи глаза отражались в его, и не мог перестать улыбаться. Хотелось сказать столько всего, столько всего, но слова просто не складывались в предложения, поэтому он сказал самое глупое, что только мог и за что потом его ещё не раз будут подкалывать:       — Только я без кольца. И не на колене. Да и в загс мы с тобой в ближайшее время не пойдём, — почему-то мысль об этом больше не вызывала грусти. Только смех, веселье и безграничное счастье. — Неправильное какое-то предложение.       — Ну ничего, это поправимо — и кольцо, и колено, и предложение. А в загс сходим когда-нибудь потом. Пока что мы придумаем, чем себя занять.       Ин, кажется, догадывался, что Вар имел в виду, но всё равно спросил:       — Правда? И чем же?       Ответом ему были загадочная улыбка и табличка «Закрыто» на дверях магазина.