Не для меня

Следующие несколько дней тянулись для Намгю мучительно медленно. Он писал Таносу короткие сообщения, спрашивал, как дела, рассказывал о своем самочувствии, но ответа все не было. Танос то появлялся в сети на пару минут, то снова пропадал на несколько часов. Намгю пытался не придавать этому значения, убеждая себя, что у Таноса просто много дел, но неприятный осадок все равно оставался. К тому же, его состояние ухудшилось: температура снова поднялась, тело ломило, а постоянная капельница, которую медсестры упорно вставляли в его вену, вызывала острое раздражение. Он ненавидел эти иглы, эти трубки, эти пакеты с жидкостью, которые висели над его кроватью, словно дамоклов меч. Временами он отключался, проваливаясь в тяжелый, липкий сон, полный обрывков кошмаров и бессвязных образов. Просыпался он разбитым и еще более слабым, чем прежде. Единственной мыслью, которая пульсировала в его затуманенном сознании, было желание поскорее выбраться из этой больничной палаты, из этих четырех белых стен, которые давили на него, словно стены тюрьмы. Он чувствовал себя запертым в клетке, отрезанным от мира, от Таноса… от жизни. Дни сливались в один бесконечный цикл: сон, капельница, короткие проблески бодрствования, сообщения Таносу, молчание в ответ, снова сон… и так по кругу. Пока Намгю томился в больничных стенах, Танос с головой погрузился в процесс продажи квартиры. Он общался с потенциальными покупателями, устраивал показы, торговался. Неожиданно квартирой заинтересовался один из его фанатов, готовый купить ее практически без торга. Такая удача выпадала крайне редко, и Танос решил не упускать свой шанс. Сделка состоялась быстро, и теперь перед ним встала новая задача: собрать вещи Намгю. Ключи от квартиры Намгю всегда лежали у Таноса – своеобразная страховка на случай, если ему понадобится попасть внутрь. Он не злоупотреблял этим, но сейчас обстоятельства требовали решительных действий. Без труда открыв дверь, Танос вошел в знакомую квартиру. Здесь все дышало Намгю: от разбросанных листов с зарисовками на полу до любимой кружки с отбитой ручкой на кухонном столе. На мгновение Танос замер, ощущая странную смесь тепла и грусти. Он принялся за работу, стараясь не думать о том, что совсем скоро Намгю переедет к нему. Эта мысль одновременно волновала и радовала его. На кухне Танос начал со сбора посуды. Взял в руки любимую кружку Намгю – ту самую, с отбитой ручкой, из которой тот пил кофе каждое утро. Несмотря на свою брутальность, Танос испытывал странную нежность к этой кружке, словно она была живым существом. Он бережно обернул ее в полотенце и положил в сумку. Рядом с ней оказалась вторая – с изображением какого-то мультяшного персонажа, которую Намгю почему-то очень любил. Взгляд Таноса упал на небольшой магнит на холодильнике – совместное фото Намгю с матерью. Совсем детские, счастливые лица. Танос знал, что мать Намгю умерла много лет назад, и это фото было для него одной из самых ценных вещей. Он осторожно снял магнит и положил его в сумку, стараясь не помять. Рядом с ним он поместил несколько других фотографий: Намгю с друзьями, Намгю на сцене, Намгю… с ним. На этих снимках они оба выглядели моложе, беззаботнее. На одном из них Намгю смеялся, запрокинув голову, а Танос смотрел на него с нежностью, которую сам от себя не ожидал. Эта нежность кольнула его где-то в груди, вызвав странное, щемящее чувство. Он быстро отвернулся, словно боясь, что кто-то увидит эту внезапную слабость. Каждое прикосновение к вещам Намгю отзывалось в нем каким-то непонятным теплом. Он словно прикасался к самому Намгю, к его душе, к его воспоминаниям. И это было одновременно приятно и болезненно. В ванной Танос методично собрал все тюбики и баночки, которыми пользовался Намгю, аккуратно упаковав их в отдельный пакет. Запах геля для душа, которым обычно пользовался Намгю, невольно заставил его задержаться на мгновение, вдохнуть этот аромат чуть глубже. В нем было что-то неуловимо притягательное, что-то, что напоминало о самом Намгю. В спальне Танос принялся за одежду. Он складывал вещи Намгю в чемодан, невольно вдыхая запах ткани, пропитанный его ароматом. Этот запах был таким знакомым, таким родным, что у Таноса перехватило дыхание. Он представил себе, как Намгю надевает эти вещи, как они облегают его тело… Мысль эта вызвала в нем волну желания, настолько сильную, что он на мгновение замер, сжав в руках свитер Намгю. Затем он перешел к постерам на стенах. Осторожно, стараясь не повредить, он снял их один за другим, свернул в рулон и перевязал лентой. Каждый постер был частью мира Намгю, отражением его вкусов и интересов. И Танос, снимая их со стен, чувствовал, словно разбирает по кусочкам жизнь своего возлюбленного. Это было странное, почти сакральное действие, наполненное трепетом. Танос знал, что Намгю в свободное время увлекался рисованием. Это было его тайным убежищем, способом выразить то, что не мог передать словами или музыкой. Намгю никогда не выставлял свои работы напоказ, считая их слишком личными. Он рисовал в основном портреты, и чаще всего на них был изображен сам Танос. Разный: задумчивый, смеющийся, спящий. Были и абстрактные картины, полные ярких красок и причудливых форм, отражающие внутренний мир Намгю, его мысли и чувства. Танос случайно наткнулся на эти рисунки однажды, когда Намгю был в отъезде. Он тогда долго рассматривал их, пытаясь разгадать скрытый смысл, понять, что творится в душе этого загадочного человека. В рисунках Намгю была какая-то особая магия, они словно излучали тепло и свет, притягивая взгляд и заставляя забыть обо всем на свете. Танос тогда почувствовал себя избранным, допущенным в святая святых, в тайный мир Намгю. И это чувство было опьяняющим. Сейчас, собирая вещи Намгю, он бережно сложил все рисунки в отдельную папку, стараясь не помять ни один лист. Он знал, что эти рисунки – часть души Намгю, и он должен был сохранить их, как самое ценное сокровище. Кроме рисования, у Намгю было еще одно увлечение – игра на синтезаторе. Старый, немного расстроенный инструмент занимал почетное место в гостиной. Намгю часами просиживал за ним, сочиняя мелодии, которые, как он сам признавался, были навеяны образом Таноса. Эти мелодии были разными: то нежными и лиричными, то страстными и драматичными, то полными светлой грусти и тихой радости. Они отражали всю гамму чувств, которые Намгю испытывал к Таносу. Танос, увидев разбросанные по комнате нотные листы, невольно улыбнулся. Он представил себе, как Намгю сидит за синтезатором, склонив голову, полностью погруженный в процесс творчества. На некоторых листах были заметны следы кофе – верный признак бессонных ночей, проведенных за сочинением музыки. Танос бережно собрал все ноты, аккуратно сложил их в папку и положил сверху на рисунки. В этих нотах, как и в рисунках, была заключена часть души Намгю, его талант, его любовь. И Танос, держа в руках эту папку, чувствовал, что держит в руках самое дорогое сокровище на свете. Закончив собирать вещи, Танос еще раз обвел взглядом опустевшую квартиру. Он прошелся по комнатам, словно прощаясь с этим местом, которое хранило столько воспоминаний о Намгю. На душе было спокойно и радостно. Он сделал все, что мог, для своего возлюбленного. Теперь Намгю будет жить с ним, и это наполняло его сердце теплом и предвкушением. Закрыв за собой дверь, Танос спустился на лифте и вышел на улицу. Его дом находился недалеко от центра города – роскошный пентхаус, занимающий целый этаж небоскреба. Огромные панорамные окна открывали захватывающий вид на город, раскинувшийся внизу, словно игрушечный. В квартире было все, что только можно пожелать: просторная гостиная, современная кухня, спальня с огромной кроватью и собственной ванной комнатой, кабинет, тренажерный зал и даже небольшая библиотека. Все было выполнено в стиле минимализма, с преобладанием светлых тонов и натуральных материалов. Это было место, где Танос мог отдохнуть от суеты и шума большого города, место, где он чувствовал себя хозяином своей жизни. И теперь он собирался разделить это место с Намгю. Оставшийся день у Таноса прошел в бешеном темпе. Встреча с важным клиентом затянулась дольше запланированного, потом пришлось разбираться с кучей документов, подписывать контракты. Время летело незаметно, и когда Танос наконец добрался до дома, он был совершенно без сил. Скинув обувь в прихожей, он прошел в гостиную и рухнул на диван, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. Достал телефон и увидел несколько пропущенных сообщений от Намгю. Сердце екнуло. Он тут же открыл чат и прочитал сообщения. Намгю писал, что ему очень одиноко в больнице, что он скучает, спрашивал, когда Танос сможет его навестить. Вина кольнула Таноса острым жалом. Он так увлекся делами, что совсем забыл о своем любимом. Быстро напечатал ответ: "Прости, милый, был очень занят. Завтра обязательно приеду к тебе". Отправив сообщение, он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как тяжесть вины давит на него. Он обещал себе, что завтра обязательно проведет весь день с Намгю, ни на минуту не отходя от него. На следующий день Таносу пришлось снова написать Намгю, что не сможет приехать. Ложь давалась ему с трудом, каждое слово отзывалось болью в сердце. Он понимал, как тяжело Намгю ждать его в больнице, но ничего не мог поделать. Сюрприз должен был быть идеальным, и для этого требовалось еще несколько дней. Он старался писать Намгю коротко, но наполнял каждое сообщение огромной любовью, надеясь, что тот почувствует его заботу и нежность даже сквозь строки. "Скоро увидимся, котенок. Люблю тебя больше жизни", - писал он, и каждый раз после отправки сообщения сердце сжималось от вины. Дни тянулись медленно, но неумолимо приближали тот самый момент. И вот, наконец, наступил последний день подготовки. Завтра он заберет Намгю домой. Танос суетился по квартире, проверяя каждую мелочь. Он хотел, чтобы Намгю, переступив порог его дома, почувствовал себя комфортно и безопасно, окруженным заботой и любовью. Завтра начиналась их новая жизнь, и Танос был полон решимости сделать ее счастливой.