Дом.

      Вода в ванной стихла, и на минуту показалось, что воцарившаяся мертвая тишина не сулит ничего хорошего. Однако, возникшую тревогу оборвала маленькая пушистая любимица, что так резво просила что-то съестное с кухонного стола. — Додоня, не могу ничего тебе дать, мамуля твоя по мордасам мне надает, я и так провинился…- но угомонить громкую попрошайку не удавалось, тогда мужчина взял белоснежную упрямицу себе на руки. Отвлекшись на питомца, Максим не сразу заметил, как на его плечи легли теплые, мягкие, самые родные ладони жены. Он любил это чувство, любил, когда она нежно кладет руки ему на спину, её прикосновения имели целительное свойство, словно успокоительное действовали на все его нутро. Он знал — пока она касается, он — еще нужен. — Балуетесь? - Ангелина редко выбирала этот «любовный» тон своего голоса, но он безошибочно каждый раз пробивал душу мужчины напролом, напоминая какая она — его жена, на самом деле. Он что-то буркнул в ответ, не сумев связать пары слов. Её нежность буквально застала врасплох. Вид обремененного, вернее ошеломленного мужчины говорил сам за себя, потому женщина уже не могла позволить себе избежать допроса: — Вспомнил? - краткий вопрос, ответ на который он не хотел бы давать прямо сейчас. Он все еще не сумел угадать ее сегодняшнюю, чтобы не расстраивать своими репликами, потому выдержав недолгую паузу, вдруг выдал: — Напомнили. Додошку отпустили на пол, она забавно бегала в поисках любимой игрушки. Ангелина молчаливо варила кофе на двоих и размышляла, как бы вести себя дальше, она и так достаточно открыла все карты, разрешив себе побыть нежным котенком этим утром. — Гель, мы не можем все утро молчать, кто-то должен начать. Извини меня…-уверенное начало вдруг смазалось провинившимся басом, — неужели ты серьезно? - эмоции берут вверх и он не может просто отстраненно сидеть за столом. Подходит вихрем, бурей, такой виноватой, растерянной, но решительной. — То есть? - она поднимает свои кристально-чистые, и глядит на него самым безоружным в мире взглядом, будто стоит перед ним девочка маленькая, трогательно-наивная. — Развод? Правда? — он сейчас похож на подсудимого, мера пресечения для которого - казнь, не меньше. Он сейчас готов Богу душу отдать, лишь бы не услышать утверждение, как самый страшный приговор. Дыхание на миг пропадает вовсе, сердце то заходится, то замирает, терпеть невозможно. — Ты первый про развод заговорил, — секунда, и девственно-чистая обращается вдруг в ненасытно-кровожадную. Чего-чего, а давать уроки и учить «делать выводы» - она умеет. Потому с удовольствием позволит себе пару издёвок в его адрес, — Вчера! - акцентирует, просто так не сдается. Чувство вины с похмелья и так давит бетонной плитой, слова не складываются в предложения — полная потеря дееспособности. — Ангелин, я же…- она не дает сказать, перебивает, рубит упаднические речи на корню. — Ты же, да, ты же вчера орал, что я — блядь последняя, что разведешься со мной первый, тебе же такая баба не нужна! Чё ж лапки то сложил?! — конечно, в отличие от него, вчерашний вечер в ее голове отпечатался гораздо четче, но никто не отменял «проверочку». Да и лучшая защита, как известно, нападение! — Я не мог! Не мог я такого пиздануть, даже в мясо бухой, ну не мог! — когда она в явном преимуществе благодаря «светлому уму, да памяти твердой», парировать значительно сложнее. — А сказал! — ей уже плевать на убегающий кофе, даже на явный запах гари на кухне, она теперь сладостно пробует новую эмоцию, завтракает самым низкокалорийный, даже жиросжигающими блюдом - гневом. И делает это во всей красе, щеки розовеют, дыхание от прилива эмоций учащается, активная жестикуляция руками усиливает нарастающую бурю, а навеянный яростью «макияж» красит лучше всяких подводок с помадами. И мимо него это не проскользнуло, он давно заметил, что завязанный на не слишком тугой узел махровый халат, несколько приоткрыл любимые места для взора мужчины напротив. Она вообще была особенной после похода в душ или баню, смывала под чистую всю краску, оборачиваясь в настоящую, в любимую, пребывала в благостном расположении духа, однако сегодня что-то пошло не так. Он умудрялся обожать эту женщину даже в приступах гнева, пусть иногда для него такой порыв нес физическую опасность. Было в этом что-то такое дикое, неподдельное, живое, да и усмирять разъяренную львицу - запредельное удовольствие. — Что?! Собственником себя почувствовал, я тебе мяса кусок что ли?! Я хоть раз в жизни давала повод усомниться в верности?! Или может ты по своим «левакам» судишь?! — Ангелина заняла активную позицию нападающего, всё-таки доля вины на ней была, но показать это - никогда, ни за что, ни в жизни. — Какие «леваки», ты умом тронулась что-ли?! — наконец вина схлынула, а вот волна возмущений бушевала не по-детски. — Я не знаю, может сам кого трахал на стороне, а мне цирк на людях закатываешь! - оба не заметили, как перешли на надрывный, но такой единодушный крик. Ругались они искусно,позволяли себе полный выплеск, не давая ни одной мерзопакостной эмоции остаться на душе. Такое ведь позволено только рядом с самыми родными. — Потому что ты трешься рядом с этим распиздяем, вот и закатываю! Ты сама то на себя со стороны посмотри, я что должен думать?!- подходя к женщине в упор, он практически добровольно шел на казнь. Максим любил её глаза, полные гнева, режущей ярости, пронзающие страстным накалом, такие распахнутые и говорящие сами за себя. — Где я тёрлась-то?! Потанцевали один раз? Я тебе малолетка на дискотеке что-ли, я взрослая баба, с кем хочу - с тем танцую! — Ты жена моя, и это была наша годовщина, если бы не дети, я б ему не только вдарил, я бы отпиздил так, что до больницы живым не довезешь! — хорошо, что кроме Ангелины этого признания не слышал никто больше, не то пришлось бы мотать ещё пару вёсен на нарах. — Заебал ты со своими угрозами, бандит доморощенный! Бухать меньше надо, глядишь мозгов то поприбавиться, начнешь думать не только о себе! — в приступах нервозности она исправно поправляла волосы одним и тем же жестом, перебирала пальцами, искала глазами «точку опоры», вот и сейчас все комбо неосознанных махинаций отражались перед ним воедино. Она и сама не до конца понимала, почему теряет хватку сейчас, катая и себя и его на американских горках. Зачем затеяла разбор полетов, ведь у него остался один решающий вопрос, который не оставит её в выигрыше, и он без зазрения совести вопрошает: — Зачем тогда всю ночь караулишь такую пьяную скотину? И тут у Ангелины ответа не находится, она выбирает единственный, но такой несвойственный ей способ избавиться от признания: бежать. И молча двигается куда-то вглубь дома. Ей стоило бы переключиться, поймать другой эмоциональный спектр, подумать о чем угодно, только не о том, как сильно она робеет перед самой собой за эти чувства к нему. Ей ненавистны эти терзания, эта неловкость и неопределенность. Она из тех, кто до сих пор привыкнуть к любви и ласке не может, будто боится быть уязвимее всех живых на земле. Сложно уметь крепко любить и не позволять себе демонстрировать это, путаясь в ворохе брони и собственного самообмана. Но вот же он, такой родной, такой любимый, всегда её обожающий.       Женщина глухо падает на кровать, отмечая, что сон в кресле был куда уютнее и комфортнее, чем одинокое валяние сейчас. Ей хочется уснуть и забыться, промотать события на 2х скорости, избегая сложных разговоров и рефлексии. Но это невозможно. Убежать можно было от него, но не от самой себя. Только забывала старательно, что всегда убегала она к нему, находя в этом покой и гармонию.

***

Ему всегда проще было говорить о чувствах, это для нее - задание со звездочкой. Она у них за строгость, самоконтроль и силу воли отвечает - непробиваемой сталью заливая всю мягкотелость и нежность мужчины. И раньше всех всё устраивало, пока не пришло время судьбе отдавать долги. И сделать этот шаг навстречу, сказав простое «люблю» придется ей. Ангелина глаз сомкнуть не может, и дело вовсе не в пронизывающих комнату лучах солнца, не в отсутствии усталости, и даже не в обеденном времени. Она проходит по любимым коридорам обители, взглядом охватывая каждую комнату в поисках мужа. И находит его в гостиной, уткнувшегося носом в подушку. Снова на все том же неудобном диване. Они похожи сейчас на какую-то американскую семью из популярного ситкома, когда поссорившись жена гонит мужа спать куда угодно, только не в общую спальню. Только Ангелина быстро свою неправоту понимает. — Макс, хватит комедию ломать, иди в спальню спать…- тяжелый вздох разрезает гробовое молчание. — Я без тебя там спать не буду. — Ты хочешь, чтобы я второй раз за сутки горбатилась на этом чертовом кресле?-устало бросает женщина и скрывается в длинном коридоре дома. Больше слов не нужно. Он знает, она повторять не будет, лучше послушаться сию секунду и оказаться на своем законном месте, прижимая законную супругу ближе. Лежа спиной к спине, она не может расслышать его дыхание. Не понимая уснул он или нет, все же решается и просит: — Макс, обними меня…- шепча как-будто в пустоту. Просьба, от которой сердце его сжалось. Он всегда был инициатором тактильных проявлений любви, а ей и незачем просить, она всегда чувствовала себя желанной женщиной в его глазах. И сейчас ей как никогда хочется почувствовать себя такой же нужной, такой же любимой. Мужчина тянет мирно лежащую женскую руку на себя и прижимает к небритой щеке тыльную сторону её ладони. — Левин, ты меня любишь? — ей хочется слышать, хочется чувствовать, ресницы подрагивающие прикрывает, словно стоит перед бездной и шаг вперед боится делать. — Геля, какая же ты дурочка…- он терпеть больше не в силах, щетиной колет нежную кожу, которая с утра осыпалась камнями драгоценными, губами проходится по ключицам выпирающим. Хочет, но держится, желая подарить жене весь скопившийся трепет. Он виноват в том, что жена теряет землю под ногами, не зная за что ухватиться, чтобы вновь почувствовать себя живой. Он недодал, он оплошал. Женские вздохи, которые звучат громче, чем обычно, вдруг, пробуждают азарт и глаза мужчины загораются. С ней всегда интересно, с ней всегда особенно, и каждый раз как первый. Он умело плавит эту железную леди в своих объятиях, наслаждаясь сладострастной картиной, видеть которую в праве только он один. Наконец Ангелина не боится смотреть в глаза, находя в них блеск родной души. — Гель, какие «леваки», когда я от собственной жены с ума схожу? — она молчит, скрывая чересчур довольную улыбку ладонями. Сейчас особенно приятно ощущать себя его женой. Конечно, его никогда не подкупить пустым силиконом или дутыми губками с порнушно-наигранными стонами, гораздо приятнее выбивать искренние возгласы естественно красивой жены. Он тянет пояс мягкого белого халата, словно открывая долгожданный новогодний подарок, носом зарывается в мягкие темные, чуть пористые локоны. Восхитительный аромат восхитительной женщины. Любимые шершавые ладони на её груди, она вскользь вспоминает вчерашнюю глупую, пьяную, но оттого не менее трогательную фразу про «любимые титечки», и понимает — ее муж абсолютно честен в своих словах и желаниях. Он вообще прост, как пять копеек, и это всегда привлекало её сложносочиненную натуру. — Макс, слышишь? - она отрывает этого мурлычащего от удовольствия кота от собственного тела, — Я тебя люблю, правда. — Да знаю я… молчи уж, - сейчас действительно не до разговоров, какими бы приятными они не были. Сейчас хочется каждым прикосновением уверовать её в том, что она такая единственная. Только он по-настоящему умел её «любить». За четверть века, проведенные рядом с ней, он уже имел полное право считать выразительную грудь — личным источником удовольствия. И сейчас упоительно мял пышный бюст, не понимая, кому из них это нравится больше. Ангелина никогда не скрывала своего наслаждения от таких сладострастных прикосновений мужа. Она была бы полной дурой, если бы делала вид, что ей такое — не нравится. Ведь полустоны исправно слетающие с губ, выдавали женщину с поличным. Она и не знала, что близость может быть другой. Не знала, потому как её муж вот уже третий десяток доказывал, что выше её собственного удовольствия, награды быть и не может. Удовлетворенная жена — заслуга хорошего мужа. И пусть Ангелина была воплощением той самой чопорности и неприступности, в постели с ним она была настоящей искусительницей. Он мог поспорить, такую её не видел никто, кроме него. И был прав. Долю ласк крепких ладоней теперь получали бедра. Упругие, округлые, слишком идеальные, чтобы быть реальными. Он любил каждый изгиб. Халат, бесцельно покоящийся под ёрзающим женским телом, стал вдруг элементом помехи. Макс одним движением вытянул махровую вещь из-под приставшей Ангелины, и кинулся к спадающей лямке лифа. Освободить декольте из оков стесняющего кружевного бра — высшая степень удовольствия. Он сжимает округлости нежно, любовно. Прижимается губами к выраженным ареолам и сдавленно мычит, получая долгожданный приз. Ангелина любила, когда он так непроизвольно скулил прямо ей в грудь. А в ответ женщина трепетно сжимала крепкие плечи. Не сильно, как могла. Оголенную кожу покрыли мурашки услады. Обрушившиеся блаженство не только физическое, но и моральное, доводило женщину до исступления. Огненные прикосновения тела к телу ощущались чем-то непорочным, чем-то очень личным. Он всего-то успел раздеть собственную жену, что давно уже не «девчонка», которая могла бы растаять от невинного прикосновения, однако вместе с телом, мужчина сумел тронуть ее душу. Сумел доказать, что в этой жизни у них всё на двоих: семья, постель, дом. У них на двоих всего один шанс. И он готов отдать ей свой, лишь бы она жила, а не существовала. Он вопросительно глянул на нее, когда услышал вылетевшее «Макс» из её уст. Только потом понял, что она вовсе не пыталась его позвать, просто в забытье шептала имя. Прожитые десятки лет легко могли бы стереть разницу между ролями жены, соратника, матери его детей, «сестры», партнера, верного друга, любовницы, наставника, советника и ещё тысячью образов, которые играла в его жизни незаменимая Ангелина. Одна. Однако, до сих пор, в его сердце, она держала главное звание - Любимой Женщины. И он знал, променяв свою Ангелу, он, в первую очередь, предал и потерял бы самого себя. Она уже стала его продолжением, его отражением в этом воплощении. И физическая любовь нисколько не уступала платонической. Макс никогда не был человеком веры. Когда они познакомились, он вообще отрицал всякую религию. Верил он только в одного, своего персонального Ангела. И здесь уже спорить о значимости верования не приходилось, ведь прямо сейчас он ловил влажными губами изгибы своего личного Божества. — Геля, как же я тебя люблю. Ты моя истина. Истина? Пожалуй, лучше и не скажешь. Кто угодно: источник, истина, вера, правда, любовь. Всё, и, одновременно, ничего не могло описать всех чувств к этой женщине. Теплое удовольствие разливалось в ней, когда она ощутила его физическое присутствие в своем теле. Пламенный женский вскрик раздался над ухом Максима. Теперь Ангелина полностью теряла контроль, руками цепляясь за все что попадется, сбивчиво обжигала своим прерывистым дыханием щетинистое лицо напротив. — Макс, придуши меня, если я ещё когда-нибудь задумаюсь о разводе! — она не говорила, она выкрикивала, пытаясь поймать туманный взор перед собой. — Обещаю! — и не врет. Задушит и себя и её, глазом не поведет. Они или вместе, или никак. У Ангелины выбора нет, она должна показать любовь ответно. Не слишком охотно, останавливает и отстраняет Максима. Тот ничего не понимая, но не имея возможности ясно соображать, подчиняется и ложится на лопатки. Раньше такого не наблюдалось. Но он не скрывая интереса, вызывающе глядит ей в глаза. У нее нет времени на стеснение, она резко перекидывает ногу и уже гордо восседает на его бедрах, задавая темп самостоятельно. Он позволяет ей верховодить, должна же она иметь возможность проявить себя так, как ей бы хотелось. Он тянет руки к покачивающейся груди, обнимает женскую талию. А когда видит, как она закатывает глаза в приступе очередного удовольствия, жмет Ангелину к себе ещё ближе. Непродолжительное первенство прерывается короткой фразой: — Я больше не могу… И теперь женщина, теряя остатки самообладания оказывается вновь прижатой спиной к матрасу. Сквозь сковавшее её удовольствие, вкупе с навалившейся тяжестью мужского тела, Ангелина умудряется понять, что пик и долгожданная развязка настигает не её одну. И она не имеет права упустить возможность подступающей кульминации, чтобы не показать ему своих чувств. Отчаянно борясь с желанием просто закрыть глаза и откинуться на подушки, она собирает волю в кулак, и впивается в мужские губы поцелуем. Терпким, глубоким, ко всему, окрашенным наступившем оргазмом. Снова одним на двоих. Крепко держит его затылок, невольно впивается длинными ногтями. Она делала больно не специально, просто остатки сил, вместе с экстазом стремительно покидали её, потому и держалась как могла. Брошенное обеими «люблю» тихонько растворяется в воздухе, окутывая Дом — давно позабытой нежностью. Одной на двоих.