они друг друга разрушат

— Здесь пахнет отвратительно, — сплевывает прямо на линолеум Танос и зябко ежится. На кухне тарелка с арбузными семечками, покрывшимися плесенью, и несколько чашек с недопитым кофе, над которыми летает медленная муха. Нам Гю — эта муха, только чуть более бодрая. — А еще холодно. — Ты квартиру заложил, довольствуйся тем, что есть, — огрызается Нам Гю негодованию своего гостя, параллельно жалея о том, что разулся на пороге и теперь вступил во что-то липкое и явно не первой свежести. Их выбрасывают на обочине немноголюдной трассы, ночью, в стынь, со связанными руками и зажатой между зубами картой, на счету которой триста миллионов. Первое, что Нам Гю делает после проверки баланса, — заказывает в приложении закладку, а потом вместе с Таносом лазит на карачиках под полусгнившей брусчаткой в заброшенном цеху завода, чтобы отыскать пакетик. Почему Танос пошел с ним — вопрос риторический и не требующий ответа. Нам Гю деликатно не спрашивает. Танос деликатно молчит. Ему нужен кто-то рядом и, наверное, похуй кто. Второе, что Нам Гю делает, наконец включив свои хитросплетения мозговых извилин, скидывает на счет брокерской компании треть долга, почти полную сумму того, что выиграл. Оставляет себе некоторые пожитки, чтобы совсем не чувствовать себя нищеебом. Танос же в ярко-желтой футболке посередь богом покинутой заброшки раскидывается в позе звезды и дышит полной грудью. Нет ничего яснее беззвездного неба над головой и серьезного Нам Гю рядом, который из роли премерзкого торчка переобувается в зажиточного бизнесмена, решающего деловые вопросы по одному клику в телефоне. Танос улыбается и думает, что дальше все будет хорошо. Не будет. У него ничего нет, кроме славы и связей, кроме дорогих шмоток и креста на груди с таблетками. У него ничего нет, кроме Нам Гю, который достает из кармашка зипки очки и надевает их перед тем, как взять телефон. На воле он другой человек, Танос все такая же много мнящая о себе вошь. — У меня квартира в закладе, и меня разыскивали перед игрой. Я думаю, мне домой нельзя, — умолчал о том, что не только думает, но точно знает. Знает и о том, что ее пытались вскрыть коллекторы еще задолго до энных событий; знает, что у консьержки была пара запасных ключей; знает, что по закону квартира уже не его. Танос прекрасно все это знает, но небо такое красивое, а трава под спиной такая мягкая, и завтрашний день точно будет. — Че ты на донатах не зарабатывал, чтобы все покрыть? — дергано чешет подбородок Нам Гю и ложится рядом, сложив руки на груди. Слева его страшный сон, живое подтверждение того, что Нам Гю моральный урод, подписанное и проштампированное свидетельство о том, что последние несколько дней были явью, а не кислотным трипом. Над головой свобода, связывающая по рукам и ногам. — Да ну, сущие копейки, — говорит Танос и пропускает пару смешков. Копейки ссут. Танос тоже ссыт, что он бесприютный золотистый ретривер, а, может, и сиба-ину. — У тебя можно пожить? Выстрел в голову. Страшный сон подал голос из-под кровати и схватил за щиколотку. — Нельзя, — закрывает глаза Нам Гю, закрывается сам. Не хватало в его реальной жизни рэпера с интеллектом пятиклашки, пусть харизматичного и до искр под веками привлекательного. — Эй, Нам Су, — подрывается Танос, облокачивается на локоть и пытается заглянуть в лицо, — мы вообще-то с тобой сосались! — Во-первых, ты знаешь, как меня зовут. А во-вторых, я такого не помню. Помнит. В туалетной кабинке перед отбоем на вторую или третью ночь. Фиолетовые волосы сквозь пальцы. Холодные руки на шее. Бешеные волчьи глаза и желание до конца играть роль безропотной шестерки авторитета. Желание быть с сильным, желание эту силу поддерживать. Они друг друга разрушат в первую минуту, как ступят за порог квартиры Нам Гю. И это не просто факт, так в Библии пророчили. — Ну и иди нахуй тогда, — обиженно дергает бровью Танос, отворачивается от единственного шанса на кров и теплую постель. На самом деле не единственного, у Су Бона с лихвой людей, без обиняков мечтавших заполучить его к себе в сожители, но даже от одной мысли, что с подобной унизительной просьбой он обратится именно к ним, скручивает живот и тянет проблеваться всеми внутренностями. Нам Гю ежится на холодной земле и зачем-то допускает мысль, что с Таносом, возможно, будет не так пусто. А еще его немного жалко. А еще они правда сосались. Ложатся они спать под утро, рассвет во всю за окнами, у Нам Гю диван скрипучий и узкий, пружины утыкаются в спину, шторы в пятнах, у балконной двери сломана щеколда, поэтому сквозняк в порядке вещей. Кто же знал, что Танос такая неженка и ему понадобится ватное одеяло летом. — Спасибо, — сонно бубнит замерзший бедолага и аккуратно кладет пальцы поверх одеяла Нам Гю в районе грудной клетки. Портал в преисподнюю открыт, черти над ними смеются. — На концерт потом бесплатную проходку сделаешь, — отшучивается Нам Гю, шмыгает носом, прокручивает в голове события последней недели и только в этот момент радуется тому, что жив. А потом кладет руку поверх чужих пальцев и легонько сжимает. Золотистые ретриверы зачастую очень хорошие и очень нуждаются в обыкновенной человеческой любви. Нам Гю моральный урод и в своей настоящей жизни. Он хитрый, прожженный торчок, женоненавистник и скользкий ползучий червь, который путается под ногами в дождливую погоду, но все равно умудряется выжить. Он рубит бабки разными способами, но самый отвратительный из имеющихся — работа на Онлифансе, где он общается с клиентами от лица бывшей девушки и сливает ее интимные фотки за крупные суммы дрочерам. Все зашифровано, ее настоящая личность в безопасности. Или нет. Нам Гю до пизды. Танос с округленными глазами заглядывает в экран новоиспеченного соседа, пытается срастить несколько имеющихся вводных в своей голове и приходит в тихий ужас. Скольким бы фанатам он не разбивал телефоны, когда те лезли с ним фоткаться, пока тот был не в настроении, ни на грамм не сравнится с пиздецом, которым занимался Нам Гю. — Ты че, епта, это же днище, — присвистывает Су Бон и пыхает одноразку над макушкой друга. Он в чужом доме уже пообжился, тарелки за собой не моет, носки раскидывает, все футболки Нам Гю уже перетаскал; одну, в которой стоит над душой, заляпал. — Доход важнее методов, — разворачивается на стуле Нам Гю и приспускает очки на переносицу. Осуждения ему в его же доме не хватало. — Верчусь, как могу. Ты что ли своими демками нам долги закроешь? — А ты хули в меня не веришь? Я еще успею стрельнуть, — вспыхивает Танос и направляет в Нам Гю пистолет из сложенных пальцев. — У меня почти родилась новая идея… Нам Гю хмыкает, поворачивается обратно к рабочему месту, клиент в игноре уже пять минут — непорядок, а затем, не спрашивая и не глядя, подтягивает к себе Таноса за цепочку на шее и достает оттуда таблетку. Желтая, значит скоро накроет сонливостью. Из жирного анонима надо вытянуть побольше серебряников. Танос садится на стол и закидывает ноги на подлокотник. Ему методы заработка не нравятся, но не ему судить, по его вине недавно вообще люди умирали. — Видимо, сеньорита тебе сердце разбила, — подводит итог увиденному Танос и раскачивает стул Нам Гю. — Видимо, сеньорите не стоило столько голых фоток скидывать малознакомому чуваку, которому пару раз отсасывала, — закатывает глаза Нам Гю. Воспоминания о двух месяцах вынужденных отношений с девчонкой, которая иррационально нашла в товарище по игле смысл существования, приносили дискомфорт. — А я хочу думать, что она тебя любила, поэтому так доверяла, — продолжает фантазировать Танос и перемещает ногу с подлокотника на предплечье увлеченного перепиской фрилансера. — Зато я не любил. Ни ее, ни кого либо еще. Танос наигранно опускает уголки губ вниз, ударяясь в воспоминания о своей первой школьной привязанности к однокласснице с розовым портфелем. Ни профиля, ни анфаса в залежах памяти не находится, только розовый портфель и маленькая потная ручка, крепко сжимающая его пальцы. Давно это все было. И неправда. В магазин они выбираются под вечер, Нам Гю снова тактильный и простецкий, не метает в него глазами-стрелами, не грубит и не ерничает, а виснет на плече и заинтересованно поддакивает всей ереси, которую Танос выносит за пределы своего рта. Танос готов накачивать Нам Гю этими таблетками постоянно, лишь бы тот снова был беззаботным и не думал о будущем. Лишь бы тот снова видел в нем человека, которым хоть на толику можно восхищаться. Танос забирается в тележку и встает в ней на ноги, размахивает своей сумкой-бананкой, представляя, что управляет скейтбордом. Нам Гю его везет и хохочет, специально врезаясь своей рикшей с пассажиром в чужие тележки, вызывая всеобщее неодобрение. В кармане усердно заработанные банкноты, хоть и не совсем честные. На кассе Танос нарывается на продавца, хамит и стреляет словами: — Я же сказал, я великий спортсмен, представляю Корею на чемпионате по серфингу в этом году! А ты, залупа без имени, смеешь мне указывать! — и все это, не вылезая из тележки. — Я все понимаю, но у нас в магазине запрещено… — Не обращайте внимания, у него ДЦП, — откатывая Таноса подальше от кассы, мило улыбается кассиру Нам Гю и быстро расплачивается за покупки. На улице Танос подпрыгивает на месте, качается в такт музыке в своей голове, а потом достает из-под футболки три упаковки мармеладок в виде мишек и довольно крутит перед лицом Нам Гю. — Так, это мы не пробивали, — удивленно обращает внимание на бесплатные товары Нам Гю и двигает плечами в ритм беззвучного танца Таноса. — Ага, это моральная компенсация, — взвинчено оглядывается по сторонам Танос, а потом обхватывает ладонями лицо Нам Гю и целует с громким характерным звуком чмока, царапая щеку упаковкой мармеладок. — А это моя моральная компенсация за то, что терплю тебя трезвым. Нам Гю оторопевает от внезапного дэба Таноса и лишь улыбается подобному развитию событий, прикладывая к губам согнутый палец. Иногда он забывает, какой же Танос рандомный. Дома Нам Гю разогревает в микроволновке несколько мишек, расталкивает одну из таблеток, посыпает порошком желатиновое месиво и лепит из него цветастый шарик, предоставляя подарок в качестве извинения Таносу. Нам Гю тоже себя терпеть не может трезвым. А потом они живут целую неделю, не выходя из дома, питаясь доставками и не вылезая из бесконечного пурпурного трипа. Чертики под потолком пляшут, комната кружится, а плечо Таноса теплое и пусть ненадежное, но крепкое. На него удобно класть голову и находить хоть какую-то стабильность в беспрестанном движении стен. Тот воет на луну, включает все фильмы подряд, пальцами пытается выучить печати Хатаки Какаши и в самоволку обучиться технике копирования с нуля. Нам Гю с Таноса копирует технику похуизма, поэтому кроме чипсов и таблеток ничего не ест, ни о чем не думает и не беспокоится. Работа сделает себя сама, но позднее. В эту неделю в душной комнате с не менее душным в своей энергичности Таносом становится по-настоящему неуютно. До трясучки, до краха империи, до прилива всей крови к члену. Его слишком много, он слишком близко и слишком везде. Он закидывает ноги на бедра, на шею, на спину, смотря, где и как они сидят. Он готов бы был весь на Нам Гю распластаться, если бы Нам Гю совсем не оказывал сопротивления. В один из вечеров они сидели вот так, на полу, без ковра, на голом линолеуме, который не мешало бы хотя бы протереть тряпкой, спинами привалившись к дивану. Танос принял желтую и под ее эффектом отключился, отклонившись головой о сидушку спального ложе. Его шея тонкая, а кожа почти прозрачная, кадык вырисовывается выпуклой линией и его хочется то ли выгрызть, то ли нежно вырезать ножом и поставить трофей в виде интерьерного изыска на полку. Нам Гю обводит глазами эту картину, пожирает мысленно спящую жертву и, самого себя не спросив, ласково, невыносимо медленно проводит пальцами от ложбинки между ключицами до подбородка вдоль шеи Таноса. Нам Гю мажет, но даже себе не хочется признаваться, что от Су Бона. — Я не сплю, — сквозь кромешную тишину доносится голос. Нам Гю поймали с поличным. Вложили в ладони патроны и сказали: «Стреляй». Танос приоткрывает глаза и улыбается так, будто ему простили все грехи, пустили в рай без очереди, признались в самой сокровенной тайне. Он ластится под пальцы и как-то по-особенному выдыхает. Нам Гю видит в этом одобрение и даже не хватается за шанс остановиться. Бессильные потуги сдерживать долго перевариваемое в себе чувство прекращаются. Можно ехать на красный. Он также аккуратно обводит указательным и большим линию челюсти, поднимается вверх и осторожно обводит тонкие губы, так и застывшие в улыбке. — Ты меня будешь целовать или как? — самоуверенно выдает только что спящее существо с тактом, чувством и расстановкой. Танос прижимает пальцы Нам Гю к губам ближе, облизывает их и пытливо следит за реакцией. — Какие еще варианты? — тихо осведомляется Нам Гю, наблюдая за действием, уже напоминающим произведение искусства. Танос закатывает глаза от раздражения, подрывается с места и седлает колени Нам Гю, теперь оказавшись лицом к лицу. — Никаких, — и целует сам. Влажно, требующе и одновременно просяще. Хватается за плечи, в исступлении сжимая их до боли. Поднимается телом выше, заставляя Нам Гю тянуться вверх за губами, за языком, за желанием, которое он так долго холил и лелеял. Нам Гю поддается, подползает спиной к дивану ближе, запускает руки под кромку футболки и легко царапает кожу, чувствуя чужие мурашки. Танос мягкий и трепетный, лоснящийся воском под прикосновениями. У Таноса в животе бабочки, сумасшедшее сердце под ребрами, бьющееся об кости в эндорфиновом наслаждении. У Таноса в руках Нам Гю, наконец отвечающий на долгожданный поцелуй. На неразложенном диване тесно, под худым телом жарко, под поцелуями по всему периметру шеи и лица невозможно дышать. Нам Гю буквально задыхается и притирается бедрами ближе, теснее, лихорадочнее. Он бы съел всего Таноса целиком, даже кости бы обглодал. Он запускает руку под кромку домашних штанов и, слыша стон над ухом, окончательно сходит с ума. — Сложно вспомнить, когда меня в последний раз так крыло, — выдыхает в губы Таноса Нам Гю и за затылок утягивает того в новый поцелуй, наслаждаясь стонами парня прямо в свой рот. Если бы Нам Гю знал, что Танос стонет так, они бы потрахались еще в той чертовой туалетной кабинке. Под утро диван уже разложен, Танос под своим ватным одеялом, а Нам Гю под ахуем от того, насколько явственно можно обожать чужое тело и его вожделение возводить в абсолют. Су Бон красный, как помидор, то ли от того, что кончил два раза, то ли от смущения, то ли от большой любви. Сам хуй пойми. Нам Гю смотрит на него заинтересованно, выпытывающе, рассматривает отметины на чужой шее, яркий след укуса под этим манящим кадыком и думает, что завтра в зеркале сам увидит чего и похлеще. — Вот и новый этап в отношениях, — накрываясь одеялом до носа, произносит Танос, чувствуя на себе звериные взгляды. Он доволен неебически, доволен так, что готов переписать Нам Гю половину гонорара за песни, если бы те у него окупались. — Дрочка это не этап, — хихикает Нам Гю, забавляясь поведению Таноса. Он думал, что тот после процесса с балкона кинется от переизбытка энергии, а он засмущался весь как-то и начал расправлять постель для сна. — А что этап? — выглядывает из-под одеяла Танос и косится узкими глазами в сторону Нам Гю. — Этап — это когда кучу денег вместе зарабатываете и закрываете долги, когда растете вместе, развиваетесь, — Нам Гю задумчиво теребит прядку волос, — ну, как-то так в общем. — Думаешь, у нас такого не будет? Пауза. Свет гаснет. Зрители блаженно облизывают глазами сцену, ожидая дальнейшего развития диалога. — Вряд ли, — пожимает плечами Нам Гю и чмокает Таноса в лоб. Доброй сказки на ночь никто не получает, потому что Нам Гю реалист. И пророк. Еще за эту безвылазную злополучную неделю Танос успевает объебашиться до такого состояния невменоза, что Нам Гю хочется на стены лезть. Он еле продирает глаза, чтобы их открыть, держится за голову и неустанно шепчет какие-то молитвы на английском. Кого он там считает богом Нам Гю неинтересно, ему интересно, как Таноса в чувство привести или из жизни своей выкинуть с такими закидонами. — Ты видишь в углу его? Он ползет, — указывает в конец комнаты Танос и трясущимися руками обхватывает себя за плечи. — Он пришел за нами, по наши души… Нам Гю водой его поит, в кровать пытается уложить и окна настежь открывает. У Таноса галлюцинации, а у Нам Гю еще одно подтверждение, что вместе они пробьют дно. Пока Нам Гю выходит на кухню, чтобы хоть что-то найти в аптечке, Танос в это время вытряхивает из креста все таблетки, пересчитывает и глотает все разом. Сейчас его унесет далеко в иллюзорное, и монстр в углу перестанет так страшно смотреть. Когда Нам Гю возвращается, Танос почти синий, лицо бледное, а глаза обезумевшие. Рядом с ним пустой крестик, на который он недавно молился. — Блять, ты долбаеб конченный, — бросается к Таносу Нам Гю и запястье ощупывает, проверяя пульс. Медленный. — Все, я звоню в скорую… — Нет! — чуть не кричит Танос, телефон из рук Нам Гю вырывая и выкидывая куда-то в сторону. — Нет! Нельзя! Я не личность, я публичность, мне туда нельзя, нельзя. Этот за мной увяжется, — бросает взгляд в сторону угла комнаты, а потом поперек живота себя обхватывает и корчится от внезапной боли. И только мычит, словами разговаривать больше не получается. Нам Гю тащит за шкирку Таноса в туалет, опрокидывает тяжелое тело около унитаза, грубо хватает за подбородок и почти умоляюще просит: — Блюй. Танос из стороны в сторону головой мотает, из рук пытается вырваться. Он весь горячий и мокрый. У Нам Гю у самого руки трясутся и глаза бегают, но рядом с этим пропащим надо мужаться. Он крепче за подбородок его тянет, рот насильно открывает и свои два пальца ему в горло запихивает. Того наконец выворачивает, он руками за ободок унитаза держится, а на коленях еле стоит. Нам Гю поддерживает его за спину и облегченно вздыхает, когда вся желчь и кислота оказывается глубоко в канализации. Таноса колотит, он сворачивается калачиком вокруг ног Нам Гю и, как ребенок, у которого нет никого кроме единственного родителя, плачет, щекой к голени притирается и шепчет что-то молитвенное уже в честь Нам Гю. — Я больше так не буду, — отчаянно и с надрывом. — И блевать больше не буду, даже не проси. — Я тебя сейчас марганцовкой накачаю, проблюешься, как миленький, — злобно глазами сверкает Нам Гю. Он не умеет помогать, заботиться, принимать чьи-то проебы, любить безусловно, за просто так. Ему во всем нужны гарантии. В первую очередь на безбедную жизнь. Танос испуганно весь сжимается и все равно пальцами футболку в районе живота стискивает. Его изнутри кто-то кусает, наверное, это существо вглубь него пролезло и потихоньку поджирает органы. Голова кружится, глаза открыть жутко, на кафельном полу холодно. Единственно нерушимое и надежное — Нам Гю рядом. И тот его всякие мерзости заставляет делать. Предатель. — У тебя озноб, — устало трет веки Нам Гю, наблюдая за телом, состоящим сейчас только из струн и нервов. — Надо желудок весь промыть, — и поднимается, оставляя Таноса всего на минуту одного. Когда он возвращается с бутылкой бледно-фиолетового цвета, прямо в цвет взлохмаченной шевелюры Таноса, тот уже успевает перекинуть свои кости в ванну и задернуться шторкой, ожидая, что так его никто не отыщет. — Нет, — изрекает обиженно Су Бон, на Нам Гю влажными испуганными глазами глядя. — Я сказал, не буду ничего. — Да ты ахуел что ли? — раздражается Нам Гю, шторку полностью с крюков срывая. — Думаешь, я тебе позволю сдохнуть от передоза в моей хате? Танос пинается, к себе не подпускает, мычит истошно, за руки хватается, царапается, как дикая кошка. Нам Гю его коленом сверху придавливает и на щеки давит, рот заставляя открыть, и вливает в него раствор марганцовки. У Таноса из глаз слезы, по подбородку вода фиолетовая стекает струйками. — Глотай, еб твою маму, — сменяет гнев на милость Нам Гю и целует нерадивого торчка в коленку холодную. Танос на этот раз слушается, выпивает все, подавляя в себе истерику. А потом сам бежит к унитазу, его полощет добрых полтора часа с перерывами на поплакать. Нам Гю все это время сидит рядом и осмысляет пережитое. Наверное, помогать, заботиться и любить безусловно, за просто так он все-таки умеет. Пусть и слегка агрессивно. Танос отлеживается в кровати несколько дней с температурой и мало разговаривает, что совсем на него не похоже. Нам Гю за это время прячет все заначки в новый тайник и охраняет его, как цепной пес, чтобы Танос больше туда не сунулся. Себе же разрешает раз в день оттуда по одной тыбзить. Для успокоения, не более. Укутывает Таноса поплотнее, кормит с ложечки и включает ему на фон его любимые фильмы. Держит за руку, пока тот засыпает, сам не зная зачем. Пока Танос лежит и его не дергает, Нам Гю успевает немного поднять на акциях, немного на общении с мудаками и немного на черном рынке, анонимно раскрывая имена диллеров, которые когда-то давно его наебали. Месть Нам Гю жестока и омерзительна. Но, наверное, благородна. Танос очухивается через несколько дней и снова похож на человека, в большей степени, конечно, на побитую собачонку местной бомжихи. Он сам заваривает им обоим крепкого чая, заказывает доставку, смотрит виновато. Но самое радостное — кушает с аппетитом. — Прости, со мной никогда такого не было. Я обычно всегда себя контролирую, — потирает тыльную сторону ладоней Танос и глаза на Нам Гю поднимает, ища в них спасения. Таноса уносило на многих вписках, лихорадило на многих тусовках, выворачивало не под малым количеством деревьев во дворах. Но он стоически выдерживал подобные перипетии судьбы и уверенно держался на ногах, всегда зная меру. Но в компании Нам Гю он чувствовал себя слишком спокойно, расслабленно и доверительно, поэтому, видимо, позволил себе забыть границы. — Бросишь, прощу, — без особого смысла вкидывает Нам Гю, прекрасно осознавая, что требует невозможного. Не бросит ни Танос, ни он. Потому что жизнь залупа, а они в ней главные козлы. Танос отпивает горячего, брови хмурит и на минуту задумывается. — Ты ведь все спрятал, пока я трупом валялся? — Все спрятал, — подтверждает Нам Гю. — Ну вот, не рассказывай мне ничего, где, что лежит. Я лучше реально возьму перерыв, а потом гляди и человеком стану, — самонадеянно обещает самому себе Су Бон и нервно в зеркало на себя оглядывается. Должно же быть где-то в этом образе несносного фиолетового придурка что-то нормальное, что-то, поддающееся правилам морали и нравственности. Нам Гю удивленно одну бровь приподнимает, оценивающе парня с ног до головы разглядывает. Видимо, с желудочным соком из него вышли трезвые взгляды на реальность. Следующие недели Танос поддерживает образ примерного законопослушного двадцатисемилетнего гражданина. Много болтает о пустяках, выводит Нам Гю на крышу какой-то высотки, где много лет назад бухал с друзьями и наблюдал закат. Держит за руку, переплетает пальцы, целует в висок. Зовет купаться в океан, но они туда не едут, потому что Нам Гю не умеет плавать и вообще вода «фу, бе». Навещают каких-то старых кентов рэпера, вытрясают из них долги, которых у них, кажется, и не было перед Таносом. Рифмует словечки, пританцовывает под мелодию в голове, улыбается много, тысячу раз признается в любви, отчего Нам Гю прошибает холодом и склизким предчувствием неладного. Несколько раз палит Нам Гю за употреблением в одиночку, но не ругается, а лишь обиженно надувает губы и игнорит пять минут от силы, а потом радуется, что Нам Гю немного откисает и становится более выносимым. Созванивается с какими-то шишками, загребает из бедолаг денежки, которые ему обещаны по старым контрактам, крутится на стуле в наушниках и в программе работает над битом. Расчесывает руки до видимых царапин, часто шмыгает носом и непозволительно тщательно расковыривает заусенцы. Нам Гю в целом доволен, но едкое ощущение, что пиздец близок, не дает покоя, поэтому даже под препаратами не может заставить себя расслабиться рядом с Таносом окончательно. Бывших наркоманов не бывает — закон природы и разума. — У меня походу ломка, бро, — в поисках защиты подкрадывается со спины Танос и почти удушающе обнимает за плечи Нам Гю. — Ну, потерпи, что могу сказать, — вздергивает нос вверх Нам Гю и бесстрастно бросает жестокий взгляд. Нам Гю не желает Су Бону плохого, он желает, чтобы тот справился сам, не ища поддержки у такого же ебанутого утырка. Под таким взглядом у Таноса сердце иссыхает, но он о таком никогда не скажет. — Лучше же ломка, чем очередной передоз. Танос хныкает безнадежно, ему никто ничего не запрещает, никто не предлагает, никто не сдерживает. Ему дают волю принимать решения самому, но от этого еще тяжелее. В пальцах уже некоторое время чувствуется тремор, голова гудит и продолжать вести образ жизни трезвенника с каждым днем становится все сложнее и невозможнее. — Так где ты все спрятал? — щенячьим взглядом смотрит Танос, напоминая уже не золотистого ретривера, а бедную дворняжку. Нам Гю вот-вот завоет сам. — Не скажу. Найдешь — все твои, — Нам Гю обреченно гладит своего зверька по ершистым волосам и позволяет тому плыть по течению собственной судьбы, которую он выбирает себе сам каждое утро, открывая глаза. Танос молниеносно подрывается, обыскивает шкаф, тумбочку, залезает со шваброй под диван, выгребая оттуда кучу давнишней пыли, роется в портфеле Нам Гю, бежит на балкон, переворачивая там грязный коврик. Спать он ложится недовольный, обиженный, измученный, без поцелуев на ночь, с дикой досадой и с результатами безуспешных поисков. Нам Гю предатель дважды. Утром его дома не оказывается, Нам Гю, если честно, абсолютно безразлично, куда тот мог удрать спозаранку. Он довольно наблюдает за числом нулей на своем счете и думает лишь о том, что уже не такой беспросветный должник. В целом, пусть жизни априори и не сильно налаживается, зато явно становится удачней. У него есть легкий способ заработка, загаженная квартирка, постоянный секс и вечно маячащая на периферии муха-цокотуха, случайным образом влившаяся в его привычный быт. Он не испытал к Таносу любви, в которой тот ему, напротив, безбожно без раздумий зачем-то клялся. Но чувствовал щемящую тяжесть в сердце, граничащую с тревогой, какое-то благоговение и нежность. Он видел в нем человека, которого может понять по собственному опыту. Видел в нем потерянного птенца, забытую в метро варежку, еще не научившуюся жить как-то разумно и осмысленно. Чувствовал себя с ним второй варежкой, готовой разделить пустоту внутри на двоих. Чувствовал себя разрушительно. В общем, сомнительно и противоречиво. Их союз не давал поводов для уверенного завтра, да даже для уверенного «сегодня вечером». Он просто был, существовал и Танос в нем почему-то очень нуждался. Он не пришел вечером, не пришел на следующее утро, не пришел через два дня. На звонки не отвечал, сообщения игнорировал. Нам Гю, по натуре своей любящий контроль, ахуевал бескомпромиссно и повторял звонки, которые также оставались без ответа. «Ну если «в сети», значит не сдох и слава богу,» — подводил выводы в голове Нам Гю и пытался заставить себя наслаждаться временем наедине с собой. Но вот только тревожность росла, беспокойство дергало за волосы, а нараставшее волнение скребло где-то под ложечкой. Чтобы привести в порядок мысли, Нам Гю выдраил всю квартиру, вымыл окна, ванну, соскреб с кухонной гарнитуры въевшуюся грязь, проверил заначки и обнаружил, что они в действительности остались не расхищенными. К концу четвертого дня Нам Гю тихонько приучал себя к соображениям, что их взаимоотношения треснули, так и не начавшись, что к лучшему. Танос из его жизни скрылся, как рассеивающийся утренний туман. Нам Гю останется в его памяти чуваком, который ему насильно в глотку вливал марганцовку. Танос шумно врывается в двери в воскресенье, на шестой день своего отсутствия. Свежий, просветленный, заново родившийся. Наскоро сбрасывая кроссовки, мчит к Нам Гю, который свесился наполовину из балконного окошка, чтобы докурить сигарету, которую нашел в пепельнице. Он в охапку его сгребает и обнимает до того резко и неожиданно, что Нам Гю закашливается дымом. — Я дома, — шепчет куда-то в сгиб шеи Танос и крутит Нам Гю из стороны в сторону в объятиях. — Нихуя себе, явление Христа народу, привет, — отодвигает от себя седьмое чудо света Нам Гю и наконец на него смотрит. Обычный, в приподнятом настроении, взъерошенный и со зрачками, перекрывающими радужку. Танос снова к себе прижимает — не наобнимался — и пятится в сторону квартиры, завлекая за собой Нам Гю, роняет их обоих на диван и истошно хихикает, бодаясь головой и ища ответной ласки. Нам Гю лежит истуканом, на потолок смотрит и выбирает какую эмоцию юзнуть, чтобы этого ублюдка посильнее задеть. — Злишься, да? — и опять смотрит своими глазами невозможно красивыми. — Нет, блять, писаюсь от счастья, — снова отодвигает от себя Таноса Нам Гю и принимает сидячее положение, мерея того взглядом самой злобной строгой учительницы математики. — Я, конечно, все понимаю и стараюсь не осуждать, но хотя бы известить о своем местоположении можно было, нет? — Ты меня ждал, да? Скучал, да? — светится искорками Танос и снова лезет со своими загребущими руками, но получает отказ. — Я со своими приятелями был, на студии новое музло мутил, упарывался в слюни и искал приключений на жопу. Видишь, все честно-честно рассказываю. Ничего не утаиваю. Они порошок достали какой-то невъебенный, меня так накрыло, что я двое суток не осознавал, где явь, а где сон. Я его тебе принес, попробуешь. — Я, кажется, вопросов о том, чем ты занимался, не задавал. Я спросил, почему не предупредил меня, — сквозь зубы чеканит Нам Гю и смотрит сверху вниз, по-настоящему пылая своей законной яростью. — Ну, ты от меня все спрятал, я еле крест пустой отыскал, а потом, когда ночью съебывался и специально громко хлопнул дверью, ты даже не шелохнулся. Вот так тебе на меня похуй, — показывает язык Танос и, кажется, абсолютно не понимает смысл претензии. — Типа, обиделся? — поднимает вверх одну бровь Нам Гю и язвительно кривит рот. — Я тебе что, руки связывал, чтобы ты ящики не переворачивал? По губам бил, когда ты о ломке заговорил? Я тоже, блять, нарик конченный, как ты. И ни на секунду себе в этом осмыслении не изменял. Ты своим собственным ртом меня просил тебе нихуя не давать, а на мое благородное исполнение твоей же просьбы взял и испарился на неделю, ищи свищи. Для тебя это норма? Танос поражается такой бурной реакции, глазами по лицу Нам Гю бегает, безумно виноватым себя чувствует. Он даже не думал так глубоко об этом, он просто хотел объебашиться. — Прости, я чмо, — подползает по-пластунски к Нам Гю и мордочкой в живот тыкается, руки над головой в молельном жесте складывая. — Можешь меня пнуть. И Нам Гю пинает куда-то в район коленок, внутренне успокаиваясь, что набор варежек снова дома в полном составе. Безосновательные ссоры продолжаются каждые два дня, а то и чаще. Из своего недельного запоя Танос возвращается с оголенной, открытой душой, которую для Нам Гю терпеть оказывается сложно. Он словно надел розовые очки и видит мир в идеализированных ярких тонах, пытаясь завлечь в него и Нам Гю. Рисует баснословные деньги, которых у него нет, горы достатка, которого у него нет, и безбедную жизнь. Но главное открытие из всех выходок Таноса, которое поражает до глубины души, вылезает наружу только спустя несколько суток. — То есть, ты въебал половину выигрыша? — Ну я снова вложился в крипту, хули, — закатывает глаза Танос, вертя в руках вымытую чашечку с единорогом. — Ну и пока меня не было, значительную часть растратил на то, на се. Ты зачем вообще мой карман считаешь? Моим ангелом-хранителем заделался? В мои бабки не лезь, мэн. Это факинг щит, бро, лажа полная. — Ты обезумел в край? — трясется от злости Нам Гю и в плечи парня толкает. — Ты о завтрашнем дне думаешь хоть на секунду? — Ты себя умнее меня считаешь? — бычит в ответ Танос, приближаясь вплотную, лбом в лоб утыкаясь. Нам Гю видит перед собой циклопа с лопнувшими капиллярами. У него такие же. Нам Гю яростно выдыхает, пальцы в кулаки сжимая. Танос заебал. Заебал до трясучки, до тошноты, до вопящего гнева. Нам Гю отклоняется и со всей дури въебывает ему с кулака по челюсти. А потом они пиздятся, впервые, по-настоящему, на полу на кухне, теряя и отбирая первенство, мутузят друг друга до крови, до ссадин и синяков. Нам Гю высвобождает долго таившуюся злобу и обиду, а Танос защищает свою сомнительную честь, он вообще-то курсы по финансам и кредиту прошел и вообще ни разу не такой идиот, каким его считает Нам Гю. — Ты выблядок последний, — устало изрекает Нам Гю, тяжело дыша после драки и нащупывая рядом плечо Таноса, приваливается на него. — Ты мне не мамка, — утирая кровь из носа рукавом, дерзит Танос и перекладывает голову Нам Гю поудобнее. — Если бы я был твоей мамкой, я бы не блядовал направо и налево, а вправлял твои отсутствующие мозги, — оскорбительно выплевывает в воздух Нам Гю и чувствует, как тело под его головой напрягается. — Ты сейчас прямым текстом сказал, что моя мать шлюха? — резко встает на ноги Танос и смотрит самым свирепым взглядом, который только может выразить своей подвижной мимикой. Нам Гю приподнимается на локтях, смотрит саркастически, выжидает театральную паузу, а потом, ни одним мускулом не дрогнув, произносит финальное: — Да. Танос свирепеет, скидывает с кухонного стола все тарелки и продукты, опрокидывает стол, а в довершение ко всему с оглушительным звуком разбивает оконное стекло кулаком. Осколки повсюду, парочка прилетает к ногам Нам Гю, а тот смотрит на эту картину безмятежно, давно ожидая, к чему все это приведет и думает, что ни на один день это биполярное животное с приступами агрессии в его доме не останется. Они об друг друга, как эти осколки, разбились. Танос смотрит глазами пуговками на руку в крови, на стекло под ногами, на лежащего на полу Нам Гю с подбитым глазом, и не понимает сразу, что он только что натворил. Нагибается и собирает осколки, глаза слезятся. И даже не от осознания собственной конченности, а от понимания, что Нам Гю во всем был прав. Они друг друга стоят. И не будет у них ничего хорошего. Первое, что видит перед собой наутро Танос, разлепив глаза, сумку вещей. Его вещей. На стуле к нему спиной сидит Нам Гю, сосредоточенный, в очках, клацает что-то, сгорбившись. — Это что? — сонно боязливо хрипит Су Бон, сумку к себе поближе подтягивая, внутрь заглядывает, проверяя, не ошибся ли с поспешными выводами. Не ошибся. Его вещи. — Это всё, — прокручивается на стуле Нам Гю, оборачиваясь к Таносу лицом. — Спасибо за все, можешь идти. Хладнокровно. Ножом по сердцу. Танос осоловело таращится на эту картину и не верит. Он медленно, как в слоу-мо, вылезает из постели, смотрит потерянно в глаза ледышки, подползает на коленях к стулу Нам Гю и тянет руки к его ногам. Он готов унижаться, готов рвать и метать, готов плакать навзрыд, готов вытерпеть любые оскорбления, но только не готов терять. Не готов терять дом, в котором его целуют на ночь в лоб, держат за руку и учат, наверное, правильно распоряжаться своей жизнью. Не готов терять Нам Гю. — Прости, ради всего святого прости, — утыкается лбом в чужие колени Танос и чуть не воет. — Я знаю, я все прекрасно знаю, что ты сейчас скажешь. Прости, пожалуйста, прости меня за все. — Ну хватит, — у Нам Гю сердце екает. Он сползает со стула на пол к Таносу, обхватывает его дрожащие плечи, приобнимает легонько. По волосам гладит. Он не зверь и даже не монстр, он просто желает им обоим лучшей жизни, чем сейчас. — Ты тоже меня прости, ладно? Но… — Дай нам шанс, последний. Я тебе все отдам, что у меня есть. Я душу тебе отдам, — цепляется за чужую спину в объятиях Танос. — Я брошу, ты бросишь, и все у нас будет хорошо. Разреши мне тебя любить. Разреши нам попробовать все сначала, как у людей. Танос требует от Нам Гю невозможного — любви, искренней и лучащей, доверительной и слепой. Он нуждается не только в собрате по несчастью, он нуждается в опоре, на которую можно излить весь внутренний огонь. В Таносе слишком много какой-то неправильной больной привязанности и желания чувствовать себя любимым. В Нам Гю слишком много скепсиса и рациональности. — Ты ведь тоже меня по-своему любишь? — шмыгает в футболку Нам Гю Танос и оказывается грешно прав. По-своему. С холодом и раздражением, с тревогой и нежностью, с безмятежностью и чувством, что с ним можно быть самим собой. Не притворяться. Нам Гю прижимает к себе Таноса ближе, по-матерински целует в макушку и вздыхает. Он сдается. Он так устал бороться за попытки стать нормальным. Поэтому пошло все нахуй. Весь мир залупа, а они в нем главные козлы. — Заначка была под ванной, кстати, — шепчет Нам Гю, отодвигает от себя Таноса и тянется к столу, стаскивая оттуда прозрачный пакетик с таблетками. Внутри оказывается только одна, фиолетовая, возможно, знак судьбы, воля божья. Он разламывает ее пополам, половинку закидывая в рот, а вторую протягивая Таносу. Он смотрит странно и насуплено, но от угощения не отказывается. — Значит, у нас есть шанс? — Значит, есть. Все шансы проебаны. У них ничего не будет хорошо.