На крыше

Вообще-то я не очень люблю крыши. Когда стоишь там и смотришь вниз, кажется, будто весь мир на ладони, открытый такой, беззащитный, как муравейник, на который вот-вот наступит тяжёлый ботинок. Я как-то поделился этими мыслями с Костей, и он сказал, что это у меня такая психологическая травма. Из-за Кости я на крышу и выперся. Ну а чего он? Вообразил, что взрослый, а сам просто дурак. Конечно, дурак! Как он меня!.. Нет, надо всё-таки по порядку, а то ничего не понятно. В общем, сначала Костя узнал, что я этому дебилу Жмыхову посчитал зубы, и давай ругаться. Я огрызнулся, и тогда Костя снял ремень. А я что, я вам дурак, что ли — позволять себя лупить? Тем более Косте. Драпанул я от него по квартире, он — за мной, побегали-покружили — и всё, сцапал меня Костя в родительской спальне. На кровать попытался уложить, а я ору, барахтаюсь, вырываюсь. Он на меня сверху сел, по-моему, а может, просто коленкой придавил, я там не особо разбирался, и штаны с меня стягивает. Это, значит, мои модные белые джинсы. Ой, как я орал! До слёз, до хрипоты. Джинсы эти новые, узкие, дубовые совсем, в них уже не отбрыкаешься, когда они до колен сдёрнуты. Чувство, будто тебя в такую гофрированную трубу затолкали. Я один раз застрял на стройке, я знаю. Никогда не забуду это чувство беспомощности, когда голая жопа из джинсов вываливается, а ткань обдирает кожу до самых колен, будто проехался по перилам и собрал на себя все занозы. И когда уже не вырываешься, но хоть как-то уклониться пытаешься — не потому что больно, а потому что нельзя позволить вот так, без сопротивления. И чувство растоптанности, когда лежишь брошенный поперёк кровати, тебя уже не лупят, боль отступает, пульсируя, а в ушах то ли шум морской, то ли звенящая тишина. Ну, я и ушёл. Проревелся и ушёл, натянув поверх боли свои джинсы. Телефон специально дома оставил, чтобы не нашли, и поднялся на крышу. Сидеть было поначалу больно, жарко. И глаза не закроешь, потому что в голову сразу лезет порка. Странно. Тебя уже не бьют, а ты всё равно лежишь распластанный и будто бы со стороны видишь, как твоя задница под ремнём подпрыгивает. И жалко себя — и противно. Может, это тоже такая психологическая травма? Я решил, что обязательно спрошу когда-нибудь у Кости, а потом вспомнил, что Кости для меня больше нет. Я сидел на самом краешке крыши, свесив ноги за заграждение, обнимал хлипкий столбик и представлял себе, как снизу на меня смотрит Костя. Он просит меня этого не делать, я вижу, как кривятся от страха его губы, встаю, отталкиваюсь от ограждения и падаю, падаю, чтобы Костя наконец пожалел и раскаялся, чтобы стоял на коленях возле гроба и плакал. Я сидел и сидел, и никто не обращал на меня внимания. Привычно завыла сирена, но люди на улице не кинулись в укрытия и не вертели головами в поисках полчищ инфицированных. Это в первый год эпидемии мы боялись, а сейчас всё как-то приелось. Низко-низко пролетели, тарахтя винтами, вертолёты, и мне показалось, что меня сейчас снесёт волной воздуха. Я покрепче вцепился в ограждение и проводил вертолёты взглядом. Почему-то ёкнуло сердце, будто издали увидел кого-то родного. Подумалось, может, папа с ними. Глупо, наверное. Папа даже никакой не разведчик, а мастер укреплений, они в рейды не вылетают. Я всё равно мысленно пожелал вертолётчикам удачной охоты и безопасного полёта. — Ты почему на крыше? Тревога же, — сказал Костя. Он совсем неслышно подошёл, наверное, как раз в тот момент, когда я глазел на вертолёты. — Зомбаки по лестницам не ходят, — ответил я, хотя и не собирался разговаривать с Костей никогда в жизни. — И я привит. — Прививка — это не гарантия, — сказал Костя и устало потёр ребром ладони переносицу. Я вдруг понял, что он искал меня всё это время. Наверное, успел здорово перепугаться. Костя сел рядом, тоже просунув под ограждение свои длинные ноги, и сказал: — Извиняться я не буду. Ты сам виноват, нечего было драться. Эпидемия — не повод оскотиниваться. — Я тоже не буду, — сказал я. — Я ему за дело двинул. — Двинешь ещё — опять выпорю. — Знаю. Но я тебе просто так не дамся. — Знаю. — Вот папа вернётся — я ему всё про тебя расскажу! — пригрозил я, и Костя сдавленно сказал: — Вернётся. Мы обнялись с ним и так и сидели на крыше, пока не смолкли сирены.