В графе о себе: Ищу хозяина

— Кто бы мог подумать. Это ты. Джисон нахмурился глубже, все еще ничего не понимая. Он устал. Чувствовать себя тупым весь этот день чертовски выматывало. Ему вдруг захотелось стать маленьким ребенком, чтобы он мог всегда быть беспечным и легкомысленным без угрозы разбиться вдребезги, а все эти удары остались в далеком будущем. Отдать кому-то ответственность и думать только о новой карточке BIGBANG в своей коллекции. — Конечно, это я, — он присел рядом, привычным движением протянув руку к чужой. Секунду он нелепо колебался, и в конце концов смущенно уронил ее между их бедер, — Просто Джисон. Твой Хани, хён. — Не просто Джисон. Не просто. Минхо все решил за него, как и всегда. Схватив его под коленом, легко закинул одну, вторую ногу на свои бедра, за лодыжку притянул вплотную. Всего одно движение, и Джисон оказался бы сидящим на его коленях. Легкое возбуждение, постоянно зудящее между его бедер рядом с Минхо, подняло голову. И он бы покраснел, если бы странно пустое выражение лица старшего не дыхнуло холодом в затылок. — Знаешь, сегодня я должен был встретиться кое с кем. Это, по крайней мере, объясняло макияж и укладку. Обычно тот был небрежен, но простые футболки и спортивные штаны не имели значения для кого-то настолько привлекательного. Если Минхо красился, это означало свидание, и ему следовало понять это раньше. Но прежде, чем Джисон успел подавить гримасу ревности на лице, Минхо продолжил, гладя косточки неловко поджатых лодыжек: — Милый парень, с которым я познакомился в приложении знакомств. Ничего необычного, но он был забавным. То, что нужно, чтобы отвлечься. Но встретиться не получилось. — Отвлечься? От чего? — От тебя, Джисон. Как бы он не желал подобных слов, дыхание все равно сбилось. Губы показались чужими, когда он попытался уточнить: — Что т-ты имеешь в виду? Но Минхо не обратил на него никакого внимания. Он снова отвернулся к его телефону и продолжил так, будто не сказал что-то, поменявшее для Джисона землю и небо местами: — Пока ты был в ванной, я написал ему, что встречи не будет. Есть тот, кто для меня важнее любого человека в мире, и сегодня он признался мне в любви. Прости, прощай. Перед глазами Джисона опять оказался его собственный телефон, и он часто-часто заморгал, пытаясь сосредоточиться на нем, а не на Минхо, с отсутствующим выражением лица, говорящем о его признании. Это был открытый розово-фиолетовый диалог приложения для знакомств. Легкий стыд прошелся по нему — в отличие от Минхо, он даже не подумал о том, чтобы написать хозяину. Но, тот написал сам. 21:13 inowwhatuwant: Прости, котенок. 21:13 inowwhatuwant: Моему другу понадобилась помощь и я не смог встретить тебя. Джисон выдохнул. Хорошо, что он не заставил его мерзнуть на том ветру, как Минхо своего мальчика. 21:29 inowwhatuwant: Он признался мне. Такой милый и потерянный. 21:31 inowwhatuwant: Боюсь, теперь я не смогу его отпустить. 21:33 inowwhatuwant: Поставим здесь точку. Я больше не хочу видеть его таким из-за меня, никогда. Если мне придется любить его только так, как захочет он, хорошо. Вряд ли сдерживать себя будет хуже, чем существовать без него вообще. 21:33 inowwhatuwant: Удачи, котенок. Тебе, твоему другу и Дори. — Как хорошо, — Джисон слабо улыбнулся и забрал телефон из рук, чтобы написать ответ. Только он нажал Отправить, как телефон Минхо вспыхнул и отозвался уведомлением, звучащим слишком знакомо. И снова голодные мухи закружились вокруг него, раздражая жужжанием какого-то подозрения, слепого пятна на глазах Джисона. Сколько бы он ни всматривался в Минхо, не мог понять, что же упускал. — Ты тоже пользуешься этим приложением? — К счастью, да, — и опять Минхо сунул ему под нос телефон, но уже свой. Снова розово-фиолетовый диалог. Джисон неловко взглянул на старшего, не понимая, зачем тот заставляет его читать свои переписки, но тот только кивнул, — Читай. Было ли виновато слепое пятно на его глазах, выплакавших сегодня столько воды, что все еще были чуть воспаленными, или короткое замыкание в его голове, но только через один-другой десяток секунд он наконец увидел. Мир закружился, каруселью с поющими фигурками красивых лошадей, и прокатился гигантским пончиком прямо по Джисону. Это был его диалог c хозяином. С силой, которую ему придал адреналин, внезапно ударивший по обезумевшему сердцу, он вырвал телефон из чужих ладоней и принялся листать страницу дрожащим пальцем. Каким-то образом у Минхо оказалась вся переписка с ним самим. С тем, кто в левом верхнем углу был подписан как honey365 с фотографией Дори. Здесь были и его неловкие попытки флирта, их шутки, и даже, — Джисон не знал, что мог так сильно покраснеть, став горячим, как только что залитый кипятком китайский чайник, — их виртуальный секс. Он листал и листал, вверх и вниз, вверх и вниз, просто чтобы скрыть, что наконец сложил два и два, и оттянуть еще на несколько мгновений момент, когда ему придется встретиться взглядом с Минхо. Вместо этого, он уставился на слова, вышедшие из-под его пальцев, из под его неудовлетворенного желания и отчаяния.

03:23 honey365: что бы ты сказал ему сейчас?

03:23 honey365: если бы это был он а не я

03:26 inowwhatuwant: Посадить тебя на цепь — не самое ужасное, что я собираюсь сделать с тобой, котенок — О, боже. Будто Минхо знал, что именно являлось причиной случайно выроненного Джисоном откровенного стона, ладонь на его лодыжке сжалась так, что, надави он сильнее, мог бы сломать. Верно подмечено. Кто бы мог подумать. Точно не Джисон, разучившийся это делать. Сон при температуре тридцать восемь. Безумный сон, в котором Джисон в течение месяца переписывался с тем, кого любил, чтобы забыть в его объятиях того, кого любил. В котором Минхо внезапно оказался хозяином, тем, с кем он планировал лишиться девственности вместо Минхо, с которым он действительно хотел сделать это. Тем, кто, также как Джисон, отчаянно любил друга и не позволял себе сделать шаг ни вперед, ни назад. Границы были бесконечно размыты. Земля и небо, хозяин и Минхо стремительно меняли себя в его космологии, пока голова закружилась. Минхо забрал из его ослабших рук свой телефон и кинул в угол дивана ко второму. — Это я. Тот, кого любит хоз… — Джисон осекся. Сказать имя, которое он придумал Минхо в приложении, было до ужаса стыдно. Забившееся слишком быстро сердце снова стало горячим и огромным. Он подозревал, что в нем просто уже не было достаточно места для всех этих чувств: ужаса, страха, растерянности и любви-любви-любви. Я знаю его давно. Почти не помню часть жизни до того как он взял меня за руку. Ничего в моих воспоминаниях до него не было таким уж ценным, он просто. Вытеснил все кроме себя. Глаза, ищущие, за что зацепиться, наткнулись на Минхо, и больше он не мог их отвести: — Ты. Ты любишь меня. Мягкий смех, переливчатый, как талый ручеек, счастливый, обнял его. Минхо милостиво уложил ладонь на его затылок и прислонил к себе, давая ему точку опоры, пока квартира вокруг стремительно кружилась. — Конечно, я люблю тебя, Хани. Примерно через три минуты после того, как впервые увидел, я уже любил тебя. Когда ты схватил меня за руку и бежал по коридорам своей школы, чтобы успеть отвести меня на урок, я уже любил тебя. Все это время. Рычаг был в руках Минхо, и ему ничего не стоило перевернуть его мир парой слов. Только теперь Джисон осознал. Каркас отверженности, сложенный из миллиона дефектных деталей, расслабился в нем и стал патокой. Но часть его с жуткой готовностью ожидала, что тот заберет свою любовь назад и исчезнет, и Джисон схватил Минхо за шею, обнял с отчаянной силой, размазался о него и заныл: — Хён, хё-ён… Правда? Любишь? Попытка выпросить еще миллион признаний была слишком очевидна. Минхо улыбнулся и сжал его сильнее. — Вряд ли я когда-то любил до тебя. К черту бабочек в животе. Джисон отнял голову от плеча и попал в ловушку искрящихся глаз. Он сам был бабочкой, и просто трепетал перед его открытым, влюбленным взглядом, от пальцев ног до мурашек в затылке. Как он мог когда-то спутать это с тошнотой? В полете не было ни грамма скручивающей боли и слабости, только сила зова в сверкающем лице, обращенном лишь к нему. Если он и был отравлен, тогда он хотел пить яд Минхо вечность. Он любит его. Джисон зажмурился и взлетел. Сквозь дрожащие ресницы Джисон снова видел манящую кожу шеи, но теперь ничто, абсолютно ничего не могло удержать его от того, чтобы слизать с нее зов перца. Носом он спустился от подбородка до ключицы и дал волю языку, истекающему слюной. Мелкими мазками он двигался к уху Минхо, смакуя соль и остроту, режущую вкусовые рецепторы, кипящую под кожей лихорадкой. Он не успевал сглатывать слюну и задыхался. Кое-что вспыхнуло в нем, и он пьяно засмеялся: — Ничего особенного? Значит, твой милый котенок — всего лишь ничего особенного, хозяин? Кожу головы погладили пальцы, ласково почесывая, как чешут за ухом своих котов. А затем они сжались, сгребая чуть мокрые волосы в кулак, и искры вспыхнули в его затылке, когда Минхо рванул его в противоположную сторону от себя. Джисон несчастно заныл, не отрывая взгляда от удаляющегося желанного кусочка кожи. Так много мест, что еще не были покрыты им. Ладони окружили лицо Джисона и принялись гладить его лоб, щеки, губы. Казалось, глаза Минхо не видели ничего, кроме них, искусанных отчуждением и набухших кровью, ожидающей поцелуя. — Я спрошу один раз, Хани, — с трудом он оторвал от них взгляд, чтобы стать ослепленным блеском Джисона. Раскрасневшийся, мягкий и сладкий, как мед, он цвел счастьем, купался в тепле его рук. Минхо хотел сожрать его, чтобы этот огонь согревал изнутри, пока сладость остывала на языке. — Все, что писал хозяин, — писал я, — правда. Это не будет игрой, от которой ты сможешь просто отвернуться. Я не позволю тебе повернуть назад, выйти из этой двери и забыть. Я принесу тебе столько боли, что ты все время будешь кричать и плакать от того, как сильно я люблю тебя. И ты наконец будешь счастлив. Всегда. Джисон вяло лизнул большой палец, прогуливающийся по его нижней губе, погруженный в гипноз голосом Минхо, поющим бесконечное: Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. — Слова, слова. Ты так много болтаешь, — и тут же был награжден тонкой улыбкой и новой болью от жестко натянутых волос. — Пойдем. Легкий толчок привел его на пол в ногах старшего, и быстро вывел из транса. Дыхание сбилось, став совсем крохотным, как будто он вернулся в миг приступа. Но тогда он не видел откровенного голода в образе стоящего над ним Минхо, заслоняющего свет лампы как темная фигура зверя, готовящегося к прыжку. Тогда он был объят страхом, не имеющим ничего общего с этой опасностью, выкручивающей его в покорную ей позу, на коленях, со сложенными на бедрах руками. Глаза Минхо вспыхнули еще большей жаждой. Он довольно хмыкнул и ухватил его за лицо. — Вставай, котенок. Пальцы на подбородке манипулировали им, заставили подняться и оглядеть квартиру. Все та же гостиная. Кухня. Двери в две спальни, гостевую и принадлежащую Минхо. Не изменилось ничего, кроме всего. — Здесь, — он снова развернул его к дивану, жестко сжав бедра. Джисон широко распахнул глаза, как будто этот вид мог не поместиться в них. Плотно прижавшийся к нему Минхо говорил в сантиметрах от его кожи, и слова оставались на сгибе шеи и плеча обжигающими мурашками, — Ты будешь стоять на коленях и согревать мой член своим ртом, пока мы смотрим все твои документалки и шоу. Ты ведь так любишь их, да? Не дожидаясь ответа от Джисона, разом растерявшего способность к речи, он схватил его за запястье, и потянул в сторону кухни. Кости запястья хрустнули под пальцами. — Здесь, — и Минхо толкнул его. Как отброшенная ребенком игрушка, он ударился тазовыми костями об обеденный стол, охнув от боли. Когда он осмелился огромными глазами взглянуть на старшего, все что в них отразилось — Дьявол, искренне наслаждающийся его потерянным и ошеломленным видом, — Я накормлю тебя своей спермой, и ты еще долго будешь истекать ей, как самое сладкое блюдо, которое я готовил. — Мин… Звук пощечины оглушил Джисона еще раньше, чем ладонь плавно коснулась его щеки. Сдерживаемая сила заставила его голову откинуться в другую сторону. Он поражено остолбенел. Его никогда не били, ни родители, ни хулиганы, тем более Минхо. Ни одно из его контролируемых прикосновений никогда не приносило ему реальной боли. И Джисон застыл на краю обещания опустить его на самое дно, утопив. Волной нахлынула слабость. Он оступился. Потянувшись рукой, чтобы растереть искры под кожей, Джисон наткнулся на Минхо, поцелуем на пострадавшей щеке смешавшим понятие боли и удовольствия. Руки на его талии вновь стали нежными и понятными, тело — мягким. Носом Минхо убрал с его виска волосы и звонко прошептал: — Молчи. Учись ждать разрешения говорить, ходить, пить. Дышать. Что-то подломилось в Джисоне. Шаткий стержень, который он всегда пытался вырастить в себе, чтобы продолжать существовать в мире, требующем силы, решений. Его ноги задрожали, как больничное желе, и он упал. Но прежде чем он нашел бы себя на полу, снова, Минхо подхватил его, обнимая. И удовлетворенная улыбка, жуткая, если бы не этот жар на щеке, в тех местах, где он касался его, обещала забрать любую боль, которую только могла принести реальность за дверью этой квартиры, и подарить другую. Очищающую и желанную. — Теперь ответь мне, Хани. Этого ты хотел? — Д-да… — Громче, — ладонь втирала в щеку боль, — Скажи мне своим красивым голосом, что ты хочешь этого. Пожалуйста, скажи. Он прикрыл глаза и уперся лбом в его. И Джисон ощутил его страх так же четко, как и свой, он прошел сквозь него через дрожащие пальцы на его талии и лице, соединенные лбы, смешавшееся дыхание. Сообщающиеся сосуды, Хан Джисон и Ли Минхо. — Если ты не уверен… Если нет, тогда мы все забудем. Хорошо? Мне жаль, но я не смогу любить тебя по-другому. Он снова причинял ему боль. Перед закрытыми глазами Минхо было видение уходящего Джисона, и он вцепился в его затылок, ногтями царапая кожу головы, вжимая в себя до потери дыхания, чтобы не позволить ему уйти. — Один взгляд на тебя, и я не могу не представлять, что мог бы сделать с тобой, — открыв глаза, он всего одним мутным взглядом заставил язык Джисона обмякнуть, — Ты знаешь систему светофора? Стоп-слов? — Хан кивнул, — Этого не будет, Джисон. Не будет ничего, что позволит тебе думать, что ты не находишься в моей власти, что не являешься моим до самого конца. Ты будешь полностью беззащитен, не сможешь спастись, не сможешь сбежать, даже покинуть кровать, потому что будешь привязан к ней, пока я не решу, что мир заслужил несколько минут твоего внимания. Джисон задрожал, стремительно становясь твердым. Широко распахнутыми глазами он вбирал в себя образ Минхо, в полумраке кухни белеющего кожей и сверкающего масляным, затуманенным взглядом, обещающим уничтожить его. Где бы он ни гладил Джисона — щеки, нецелованные губы, взмокшую и раскрасневшуюся шею в вороте толстовки, — везде распространял вспышки жара, тут же спускающиеся к его дрожащим бедрам. — Ты не сможешь думать ни о чем, кроме меня и моего члена, и это прекрасно, потому что твоя очаровательная голова всегда делает тебе слишком больно всеми этими мыслями, да? — Минхо погладил его за ухом, нежно поцеловал висок, и тот тут же стал горячим, — Теперь ты будешь плакать только из-за меня. Просто моя маленькая вещь, бесконечно красивая и вечно затраханная. И я собираюсь утопить тебя в слезах и сперме. Ты не сможешь остановить это, остановить меня, но я с удовольствием послушаю, как ты умоляешь. А ты будешь умолять, Джисон. Столешница резко ударилась о его поясницу, а затем одним легким движением оказалась под его ягодицами. Пальцы Минхо одержимо мяли его задницу сквозь ткань спортивок, окрашивая кожу под ними в теплый цвет заката. Когда большой палец спустился по шву и надавил около входа, Джисона со стоном инстинктивно выгнуло в спине, будто старший нажал на кнопку, активирующую разгоряченную суку в нем. Дрожь перестала быть чем-то управляемым. Как землетрясение, она сотрясала его так, что бедра примагнитило к друг другу. Минхо с силой разъединил их, оставляя широко раскрытыми для себя, и с видом того, кто покорил весь мир, вошел между их мягкостью. — Но я никогда не причиню тебе вреда, Хани. Как я могу? Ты в безопасности только со мной. Буду собирать тебя заново каждый раз, чтобы затем снова сломать, — он склонился и поцеловал веки его глаз, трепетно и нежно, вразрез с тем, как внизу до натяжения раздвигал мякоть ягодиц, — Говоря Да, ты должен отдавать себе отчет, что перестанешь быть хозяином самому себе до конца своей жизни. Как будто сам Джисон хотел этого. Он выглянул из-под ресниц, разглядывая тяжело дышавшего Минхо, который почему-то считал, что он мог отказаться от него из-за сказанного или еще не совершенного. В конце концов, все люди выбирают тех, кто достаточно странен, в той же степени, что и они сами. С тем же отливом неисправности, драгоценный и редкий блеск которой их души считывают еще издалека. Ему повезло, что идеально странным человеком для него был Минхо. Он прижался ближе, еще ближе, сжимая поясницу старшего ногами, запирая его с собой также, как тот окружил его. Заглянул в его темное, перечеркнутое сомнениями лицо. — Я люблю тебя. Ты можешь раздвигать границы как угодно, если никогда не покинешь меня. Когда ты не смотришь на меня, я… — ужас и бессмысленность его квартиры, стен проулка, стен ванной, любых стен, в которых он был одинок, отступали, стоило только Минхо вгрызться в него взглядом, — перестаю существовать. Минхо никогда не был открытой книгой. Скорее, это Джисон научился читать между строк те его страницы, которые тот иногда раскрывал только для него. Но в этот момент старший был на его ладонях всем своим существом, и оно было таким же израненным сомнениями. И он любил это существо, так сильно, что ему хотелось разорвать его. И чтобы оно наконец погрузило в него свои жаждущие зубы и пустило ему кровь. — Смотри только на меня. Внезапно их твердость соединилась так, что слои ткани и давление доставляли больше боли, чем наслаждения. Джисон с охом попытался отодвинуться от нее, бесполезно заскользил по столешнице. Минхо хмыкнул, довольный его напрасным сопротивлением, выполняя просьбу: — Хорошо, котенок. Я не отпущу тебя. Никогда, так что тебе придется позволить мне сломать тебе ноги, если решишь уйти. И Джисон растекся по нему. Нечто подобное, сказанное с мрачным торжеством, должно было напугать его, заставить собрать бесполезные, еще целые ноги и сбежать. Но вместо здравого смысла по нему потекла горячая благодарность, и слабый шепот инстинкта самосохранения исчез под волной восторга. Он широко раздвинул их, приглашая Минхо быть ближе, давить своим членом на его сильнее. В спортивках стало невыносимо жарко, и он тек прямо на них, будучи без белья, и с облегчением собирался оказаться обнаженным еще больше. Пальцы Минхо пробрались под ткань и ласкали бархатную, упругую кожу ягодиц. А затем они пропали, только чтобы оказаться на его подбородке и потянуть вперед, в тьму перед глазами. Джисон не думал, даже не догадывался, что могло быть еще лучше. Еще хуже. Будто что-то могло затмить выстраданную горячечность их прежних прикосновений; но губы на его губах сделали это, и он хотел всегда быть предметом поцелуев Минхо. Его пожирали, безоговорочно и ожесточенно. Склоняя его голову в бок и пальцами удерживая рот Джисона открытым для себя нараспашку, Минхо пробовал горячие губы своими, вылизывал с его языка и щек вкус зубной пасты и ревниво заменял собственным. Совсем как река, возвращающая Джисона домой, которым был бесконечный обрыв, и он повис с руками на шее старшего, принимая в себя этот поток. Достаточно ли испорчен он был небольшим опытом, но реальность даже не была поцелуем — только захват территории, как будто Джисон еще не принадлежал ему. И он приближал собственное падение, задыхающийся и нанизанный на язык Минхо. Затолкав в глубь его горла дыхание, тот кусал его губы, и они благодарно распухли, блестящие и красные. Джисон даже не мог найти в себе стыд за то, как мокро было в его рту. Слюна прибывала и прибывала, как будто его тело стремилось стать таким влажным и готовым для Минхо, чтобы он в любой момент мог воспользоваться им. Сквозь вялые веки Джисон видел горящие глаза напротив, россыпью взглядов лижущие каждый его сантиметр. Минхо не позволял себе упустить из вида ни одной его части, опьяненной поцелуями, даже когда прижимался так близко, что их лбы, зубы, языки становились общими. Шумные вздохи Джисона. Дрожащие пальцы, беспорядочно цепляющиеся за него. Превосходно розовый цвет щек и шеи. Безостановочное хныканье, как будто для него было слишком много всего лишь этого. Голод был тем, что Минхо привык чувствовать. И не было способа утолить эту жажду. Как только мед Джисона попал на язык Минхо, желание выпить его до дна, вылизать все места, где могли бы затаиться сладкие капли, смять в своих руках до неузнаваемости, и создать его заново тупым и счастливым, разгорелось сильнее прежнего. Минхо отстранился на считанные миллиметры и облизнулся. Он знал, что не наестся никогда. Он обернул свою шею обмякшими руками Джисона и подхватил беспорядок его тела под ягодицы, вынося из кухни. Охнув, младший вцепился в него крепче. Ощущение неконтролируемого полета было восхитительным, и он плаксиво застонал. — Б-боже, когда ты делаешь так, я-я, — и осекся, спрятав лицо. Минхо держал его в руках так надежно, будто он не был чем-то тяжелым и сложным. И эта сила ломала его до парализованных конечностей. — Ты что, Джисон? — Минхо шагал, без усилий следуя задуманному маршруту. Ладони сжимались на ягодицах, не упуская возможности исследовать местность, в глубине которой он планировал оказаться, — Расскажи своему хозяину, о чем мечтал его милый, грязный котенок все это время. С несчастным мяуканьем Джисон глубже зарылся в его шею. В конце концов, он просто повис на Минхо, вроде маленького зверька, устроившегося на широкой груди. Ноги расслабились, ватой чуть цепляясь за мощные бедра. Перед его глазами проплывали стены гостиной, спальни, такие удобные для того, чтобы просто… Джисон лизнул шею под своим подбородком, видя только обилие плоскостей вокруг, которые могли оставить синяки на его спине. — Сможешь ли ты взять меня у стены? Я думал об этом, так много, — дыхание совсем рядом с Джисоном, такое близкое, что практически стало его собственным, сбилось, — О том, как ты прижмешь меня к ней, — он взвизгнул, когда пальцы впились ногтями в мякоть бедер, но азартно продолжал шептать, — И я даже не смогу пошевелиться, только принимать все, что ты заставишь меня взять. Резкая боль в спине вышла из него смехом, но закончилась стоном глубоко в глотке. Он подавился им и икнул. Это был последний позволенный ему вдох. Минхо разорвал поцелуй и накрыл его рот и нос ладонью, затыкая. Всего одной рукой на бедре он держал его прижатым к стене, давя и давя второй на лицо. Он вжимал Джисона в стену полностью, — тело, голову, так сильно, что становилось по-настоящему больно. Одно усилие сверх, и его череп и позвоночник просто раскололись бы, пока он задыхался. Джисон бесполезно забился, сияя глазами, разинутыми в голодной до воздуха панике. — Тише, котенок. Ты должен доверять мне, помнишь? — усмешка и скользнувшая по ягодицам каменная длина, — вот и все, что Джисон получил в награду за сочный вид расплющенных ладонью щек. — Жаль, что ты не можешь видеть себя, Хани, — Минхо не мог оторвать от него легких и расширенных зрачков. Бессильный, маленький ягненок, и весь в его руках. Священное обожание дрожало в его животе, желающем поглотить Джисона, — Мечты опасны тем, что могут сбываться. Что может помешать мне стянуть с тебя всю эту ткань и трахнуть прямо так, насухую? Ты? — он рассмеялся, как будто не слышал ничего веселее, — Ты даже не можешь ничего сказать, не то что защититься от меня. В жадно глядящих на Джисона пустых глазах тонуло его собственное кривое отражение, перекошенное сладостным ужасом. Адреналин пронзал его от загривка к крестцу и отдавался в паху ненормальным жаром. Мышцы рук и плеч перед ним напрягались. Старший с наслаждением прижимал его к стене и показывал настоящую разницу мест, которым они принадлежали, — загнанная в угол жертва и хищник, сытый ее предсмертной дрожью. Джисон взвыл под ладонью, размазывая о нее слюну и воспаленные губы до жжения. Покрадывающаяся к нему с периферии темнота в глазах поджигала волоски на теле, он чувствовал, какой мокрой была ткань спортивок, и это не укрылось от довольного взгляда старшего. Как бы ни крутил головой, ни пытался сделать вдох, он натыкался на жесткий якорь на лице, тянущий его к обмороку. — Ммм. И тебе правда нравится это, да? — Минхо наконец опустил ладонь так, чтобы открыть его нос. Глаза Джисона сами собой закатились, когда он со смазанными жалкими стонами наполнялся воздухом, смешанным с яростным дыханием Минхо, — Как я могу делать с тобой все, что захочу, пока тебе остается только быть маленькой покорной игрушкой. Наконец, наконец он позволил ему дышать. В тот же момент Джисон отозвался безумным плачем, разинув измазанный в слюне рот. — Мин-Минхо, Минхо, о, боже… — Как ты, котенок? Каково это — знать, что все твои мечты теперь в моих руках? Джисон был словно под кайфом. Челюсть отвисла. Он жадно хватал воздух, широко раскрыв рот: — Очень нравится, мне это так нравится, Минхо, Мин… Минхо наконец дотронулся до него. Кругом погладив мокрое место над головкой члена, он разглядывал его, бессильно повисшего между держащими его бедрами и стеной, непрестанно стонущего так, будто имя Минхо было бесконечным припевом песни. Джисон нервно вздрагивал с каждым новым прикосновением, выглядя невероятно порочно с измученным взглядом исподлобья. Сердце Минхо заныло. Этого было недостаточно. Еще. Больше. Он хотел довести его до полного сумасшествия. Сила, с которой Минхо надавил на грудь Джисона, расплющила его по стене. Покинутые руками бедра взметнулись, потерлись о член под ними, выпрашивая ласку. Он обиженно заныл: — П-поч-почему ты… Коснись, коснись меня! — Ты такой капризный, котенок, — Минхо недовольно нахмурился. Он оттянул ворот толстовки; Джисон тут же услужливо приподнял плечо, и обнаженная кожа выглянула, как последний золотой луч солнца на закате. И ногти вцепились в нее, расчертив красными полосами, пытаясь удержать в руках свет, — Ты обещал принять все, что я решу тебе дать. Джисон закивал болванчиком: — Все, что захочешь, хён. — Именно. Что захочу я, Джисон. Помни об этом. Ничто не подготовило Джисона к внезапности, с которой зубы невыносимо сильно впились в изгиб его шеи. Он откинул голову так резко, что сильно ударился о стену, и закричал. Рука на груди тут же выжала из него весь воздух, сминая, давя, изменяя его. Он забился, не понимая куда держит путь — подальше от боли, ожогом пульсирующей в его коже, или навстречу искрам, расползающимся под челюстью на нем. Перед глазами стало темно и ослепительно ярко. Зубы сжимались на нем все сильнее, загоняя всего Джисона под закатившиеся веки, и под ними было удушающе тепло. Он не слышал, как скулил раненным животным, не чувствовал своего сотрясающегося, тяжелого тела. Минхо разомкнул челюсть и Джисон одурманенно изогнулся навстречу ей. Этого было недостаточно, без этой поразительной боли его кожа зудела. До этого он даже не осознавал, насколько она бессмысленна без нее. Лениво Минхо схватил его за волосы, забавляясь с его истощенно качающейся из стороны в сторону головой. Откинул вправо и снова вонзился в разодранную шею. Кожа под зубами легко рвалась, словно рисовая бумага. Джисон беззвучно рыдал, повиснув в его руках, и испуганной дрожью приветствовал новые укусы. Стань зубы Минхо острее, его рот, желудок были бы полны плоти, и в Джисоне не было благоразумности не сожалеть об этом. Он просто горел, полуразумно застыв между побегом и принятием. Также внезапно, как и началась, буря утихла. На смену ей пришли губы, красные и блестящие. Поцелуями Минхо исследовал оставленные собой отметины, слизывал кровь с безукоризненно красивых ран. Нежная, сытая улыбка исказила его лицо. Он предвкушал, как они затянутся шрамами. Драгоценное, белое золото. Лучшее украшение для этой шеи. — Теперь ты идеален, Хани. Руки и бедра исчезли. С пораженным стоном он бесформенной кучей упал к ногам Минхо, в последние секунды успев подставить ладони. Как только он начинал думать, что понимает свое положение в пространстве, старший сбрасывал его с обрыва, снова и снова, превращая в потеряно хнычущий беспорядок. Он замер на отзывающихся болью коленях, дрожащих так, будто преодолел километры в гору. Шея горела огнем, укусы жгли кожу клеймом, но Джисон благодарно изогнул ее, подставил глазам хищника со всем красивым, растерзанным видом, на который был способен: — Х-хён… Линии челюсти Минхо заострились. Плохо. Джисон все еще мог говорить. — Я так часто думал о твоем красивом лице, котенок. Как ты выглядишь, когда принимаешь член? Наслаждаешься ли хотя бы вполовину так же, как мог бы, если бы тобой обладал я? Минхо возвышался над ним, полностью удовлетворенный тем, как смотрел на него Джисон — снизу вверх, на коленях, с приглашающе распахнутым, готовым для него ртом. Он надеялся, что тот уже догадался о своем месте в их мире. А если нет, что ж — он вдолбит этот закон в него. Язык облизнул покрытые кровью зубы: — Знаешь, это сводит с ума — каждый день представлять, сколько шансов я упустил, сколько мудаков побывало в тебе? На скольких членах ты визжал? Ты очень жесток, котенок. Джисон яростно замотал головой, и раскаленная боль в шее была наказанием: — Нет, нет, хён, нет, я никогд- я не хотел никого, только т… Рука стремительно приблизилась к его лицу, и Джисон не сумел подавить испуганную дрожь, зажмурившись. Но пальцы любовно огладили его щеки, веки, после чего спустились к губам. — А затем ты пришел и сказал, что не был ни с кем, но собираешься отдаться какому-то уроду, так, будто это ничего не значит, — рот Джисона наполнился. Пальцы оттянули его челюсть вниз и маниакально исследовали изнанку его щек, зубы, давили на язык, — После твоего очаровательного шоу, устроенного для того, чье лицо ты даже не видел, подозревал ли ты, чего мне стоило не трахнуть тебя, пока ты спишь полуголый и весь в сперме? Ты хоть что-нибудь знаешь о приличиях, маленькая дрянь? Джисон побледнел, вытянувшись в струну. Минхо… видел его в ту ночь? Пришел в его спальню, стоял над ним, рассматривая его, покрытого теплой, подсыхающей спермой? Он затрясся от силы возбуждения, ударившего наотмашь. Вся кровь устремилась к его члену, ставшему невероятно твердым, и перед глазами закружилось, задвоилось лицами Минхо, наблюдающего за ним также, как и тогда, когда желал присвоить, опорочить его первым. Злоба Минхо вливалась в Джисона через слова ядом. Он был на грани обморока от ужаса, от горячки, и мог показывать силу своего сожаления только принимая пальцы в рот как можно глубже. Он замычал, когда их стало четыре, они прижимали корень языка, почти доставая до глотки. С болезненным натяжением его маленькие губы растянулись вокруг бесконечной ладони. Джисон начинал испытывать блаженное привыкание к ощущению мокрых щек. Ни одного дня в жизни он не плакал так много, как в этот, но сведенные брови и сжатые до желваков зубы Минхо обещали ему, что это далеко не предел. — Такой красивый. Как я и думал, — старший обмакнул вторую руку в его слезы и тут же слизал их с пальцев, пожирая взглядом разбитого Джисона, повисшего ртом на нем, — Никто никогда не увидит тебя таким. Ладонь потянула его вперед, зацепившись пальцами за зубы и мякоть рта. Джисон замычал и покорно перебрал коленями. С громким влажным звуком он остался пуст и упал лицом прямо в бедра Минхо. Щеку расплющило о твердость под ней, скрытую домашними брюками, и с жалобным стоном он ощутил, как толстый член дрогнул у его лица прямо под слоями его кожи и мягкой ткани. О, господи. Минхо погладил его по голове: — Если ты что-то хочешь, скажи об этом, котенок. Как иначе я решу, дать тебе это или нет? Минхо любил приносить весь мир в его руки, и если Джисону нужно было всего лишь рухнуть на колени и раскрыть рот для слов или чего-то большего, тогда он будет делать это, пока не достигнет совершенства. — По-пож… — рука опустилась к его шее и легонько сжалась, изучая, оглаживая воспаленные края укусов. Джисон раскрылся и откинул голову. Слова гудели сквозь кожу, он был виниловой пластинкой, и Минхо извлекал из него звук, стыдом растекшийся по лицу, — Я так сильно хочу попробовать тебя, все время такой пустой без тебя, хён. — Какой смелый для меня сегодня, — Минхо задумчиво обвел красные губы пальцем и потерся о зубы, сжимая руку на его шее сильнее, словно проверяя, когда она сломается, — И грязный. Думаешь, твое маленькое горло справится? Он отчаянно закивал, распахнул рот, показывая, сколько в нем места, сколько сосущей пустоты, полностью сдаваясь потребности всегда удовлетворять его. Картинки, миражи фантазий кружили ему голову в одном сантиметре от желаемого, и он был готов причаститься к ним. — Хочу подавиться твоим членом, чувствовать тебя каждый раз, когда буду говорить, глотать… — Минхо насмешливо приподнял бровь, и Джисон униженно зажмурился. Зашептал: — Я не мог перестать думать об этом. Каждый раз, когда ты широко расставляешь ноги, я просто хочу упасть на колени и… — О? — Минхо цокнул, смотря, как он перемещает вес с одного затекшего колена на другое, — Значит, это я виноват, что ты так испорчен? Джисон разочарованно застонал: — Нет! То есть, я не знаю, не знаю, может… быть? Даже в полумраке глаза Минхо заставили его сжаться. О, господи. Что он вообще говорил? Джисон чувствовал, знал, что чем дольше его рот оставался пустым, тем большую яму он себе выкопает. Минхо лениво вплел пальцы в его волосы и встряхнул. Голова Джисона заболталась, и все едва связные мысли перемешались, разлетелись, как и вся его решимость, смятенная резкими тенями вокруг опустившихся уголков губ: — Все еще ничего не знаешь о приличиях. Разве так нужно просить? Сквозь ресницы Джисон увидел руку, поглаживающую член сквозь брюки. Минхо наблюдал за ним, одурманенно скулящим в его ногах, и делал себе хорошо. Будто Джисон был его любимым порно роликом, который он доставал, только чтобы использовать для удовлетворения своих потребностей. Джисон застонал, чувствуя новую каплю влаги на собственном члене так отчетливо и невыносимо, и бездумно двинул бедрами, глупо трахая воздух. Ему нужно было стать еще полезнее, и он не мог остановить жалобные просьбы: — Пожалуйста, пожалуйста, хён, можно мне, я буду таким хорошим, можно?… — Не будь тупым, котенок. Мне казалось, ты знаешь, как должен называть меня. Он икнул и затрясся, абсолютно обессиленный и сдавшийся: — Хоз-зяин. Сердце застучало так быстро, он вмазался лицом в бедра перед собой и заскулил, уткнувшись носом в член. — Хозяин, пожалуйста, используй меня, трахни мой рот. Я не могу, не могу, мне так больно. Хозяин… В спортивках было невыносимо жарко и мокро, бедра Джисона были покрыты влагой, бесконечно сочащейся из ноющего члена. Всего лишь дуновение ветра могло заставить его кончить в миг, когда стоящий над ним Минхо сделал еще один шаг, заключая Джисона в тесную ловушку своих бедер и стены, снова ударившей затылок. Минхо вздохнул, окончательно сломленный видом искаженного рыданием лица: — Ха, забавно. Как будто я когда-то мог отказать тебе, — он едва сдерживал себя от того, чтобы просто вдолбиться в это красивое лицо. Его голос стал грубым, — Открой рот. Челюсть ослабла и раскрылась прежде, чем приказ был озвучен, являя полный слюны рот и расслабленный язык. Блюдо было прямо перед ним, мягкое и нежное, готовое принять его. Он развязал узел на брюках и стянул пояс до бедер. Член перед самым кончиком носа Джисона качнулся, в разы толще и длиннее его собственного. Мокрая крупная головка возвышалась над ним так, что ему не оставалось ничего, кроме как глупо свести глаза на ней. Он голодно всхлипнул, ощущая, как волоски на затылке приподнялись, встречая этот священный страх. Боже, Минхо просто уничтожит его. Всего лишь маленький шаг, и горячий член лег на его щеку. Он заскулил, дернул губами, проехавшись лицом по бархатной, идеальной коже, окунулся в интенсивный острый запах. Пустой желудок задрожал. Он желал наполниться теплом, нанизаться на Минхо ртом и наконец, наконец перестать быть пустым. Щеки стали мокрыми, впервые — не из-за слез. Минхо втирал в его лицо смазку с головки, и пальцы продолжали начатое, стоило ему заприметить место лучше прежнего, намереваясь оставить свой запах на нем. Пометить. И эта чистая грязь вышибла из Джисона любую адекватность. — Такой жадный, — Минхо отстранился на жалкие сантиметры, но это разбило Джисону сердце. Он замычал и рванулся к нему, и тут же ладонь на шее заставила его подавиться и вернуться назад, впечатав в стену, — Всегда требуешь больше, чем можешь проглотить. Пальцы окунулись в его рот, знакомя со вкусом Минхо, растягивая его щеки, играясь с его языком. Схватив двумя пальцами, Минхо вытянул его так далеко, как мог растянуться для него Джисон. — Теперь, дыши. В требовательном движении, которым Минхо положил на его расслабленный язык толстый член и двинулся вперед, не было жалости. Он продвигался медленно, настойчиво. Воспаленные губы давили узостью, не способные растянуться сильнее. По языку скользнула головка, всколыхнув остротой волну дрожи, сменяясь морем бархатной кожи, исчезнувшей за надутыми щеками. Минхо зашипел, проехавшись по зубам и уткнувшись в глотку. Зажмурившийся, старательно пытающийся принять его, Джисон висел темно-красным, восхитительно разбитым лицом на нем, и некуда было бежать: позади — стена, впереди — разрывающий его член. — Черт, Джисон, я не вошел даже на половину. Ты слишком маленький. Приоткрытые глаза Джисона заблестели, засветились, как от лучшей похвалы. Минхо хмыкнул, обрисовывая вид губ, туго натянутых вокруг него. Пальцем поддел верхнюю, с трудом проникая им в уголок, побелевшем от усилия. Горячий рот плотно принял его на хранение, и бедра Минхо дрожали от усилия не надеть его на себя до конца силой. — Это плохо. Джисон разочарованно заломил брови, пытаясь принять все, чем его одаривали, а он был неблагодарной сукой. Этот несчастный вид отозвался в Минхо удовлетворенным урчанием. Он надавил на его плечи, заставляя осесть ниже, красиво изогнув спину так, чтобы ему было удобнее принимать. Отвел с его лица прядь волос дрожащим движением, стоя на грани нежности и тирании: — Не упрямься. Впусти меня. Иначе я просто разорву тебя, и я слишком много думал о твоих разбитых губах, чтобы мне это не понравилось. Минхо двинулся назад. Натертые губы стали влажным шелком вокруг него, только чтобы натянуться снова через секунду. Инстинкт принимать, раскрываться плавил клетки мозга Джисона. Новый толчок принес потрясающую цельность, и он постарался заставить панически спазмирующее горло расслабиться. Тело обмякло, пальцы перестали судорожно впиваться ногтями в ладони и руки сломано упали на бедра. Мокрая узость глотки наконец обняла головку. С неконтролируемо приоткрытым ртом Минхо смотрел, как масляные, напуганные предельной наполненностью глаза под ним широко раскрылись. Бурлящее жестокое чувство, этот огонь разрушения, заставляющий его прежде сжимать зубы и прикусывать до крови язык, раскрыл свои объятия. Принял его домой также, как и Джисон принимал его до самого дна и целовал горящими губами кожу над основанием члена. Минхо держал лицо Джисона в руках, влажных от слез на набитых щеках, не в силах отвести глаз от этого жертвенного подношения. — Блять, я так люблю тебя, — резко подался назад и снова вперед, туго натягивая его рот на себя. Сердце Джисона замерло. Он задрожал и окончательно расплылся вокруг него, делаясь мягким и податливым, безразличным к воздуху или любым вещам, кроме острой любви, которую он глотал так жадно, будто был создан для этого. Его мотало между жесткими бедрами и стеной, бившей затылок в ритме, подобном религиозному трансу. Голова болела, болело натертое горло, болели губы, награжденные красными трещинами, но боль была так далеко, она была не важна. Он посмотрел на Минхо из под ресниц, медленно моргая. Вид его мутных, мокрых глаз уничтожил разумность в Минхо. Он отодвинулся, секунду наслаждаясь рыдающими вздохами, лижущими его ноющий член, и за волосы потянул Джисона на себя, нанизывая, снова лишая всего. Тот даже не пытался вырваться, и мокро висел на нем как на последнем, что удерживало его в пространстве. Глотка клокотала вокруг его члена, расступившаяся, растянувшаяся под него глубина. Минхо просто трахал его лицо, хрипло дыша, и слова между толчками едва доставали до задыхающегося, погруженного в потрясающий ритм Джисона: — Боже, твой талантливый рот, — он вошел так глубоко, что Джисон снова подавился, горло сжималось, заткнутое массивной головкой до предела. Минхо благодарно выдохнул, едва сдерживаясь от шага за край. Дыхание смялось, забилось в самый глубокий угол легких и исчезло. Но Минхо продолжал удерживать его уткнувшимся в свой живот, даже когда Джисон вцепился в его бедра, задыхаясь и пытаясь отпрянуть. — Слышишь? Так красиво поешь на моем члене, — он в награду погладил губы, растянутые вокруг себя, почесал его за ухом, и Джисон задрожал, — Мой маленький гений. Струна не выдержала и лопнула разлившимся на вялом языке вкусом крови, быстро смешавшимся со вкусом Минхо. Горячее растеклось по губам. Джисон приглушенно взвизгнул от жгучей искры, и уставился на Минхо как на единственного, кто знал, что сотворял из него. Минхо окунулся в вид разорванного уголка губ. Нежная трещина истекала красным, измазывала его член кровью. Он полубезумно застонал, видя доказательства, широту своей любви. И он собственноручно вкладывал ее в Джисона, сантиметр за сантиметром, чтобы однажды под его руками тот стал таким же неправильным и разрушенным ее силой, каким всегда был он сам. Он требовал больше. Он хотел всего — его крови, его слез, его улыбок, его тела. Джисон полностью потеряется в нем. Минхо сделает его помешанным, избавится от любой мысли в его красивой голове, что не была связана с ним. Если на этом пути он разорвет его на части своим членом, что ж, — он облизнулся, — так будет проще его сожрать. Джисон заплакал, задергался. Он мокро хлюпал носом, разводил грязь, его лицо и бедра Минхо были покрыты влагой — слезами, смазкой, слюной, кровью. Наконец он осознал западню, в которую угодил по собственной воле, и теперь был беспомощно нанизан и истекал на нее всем собой. Блаженная боль во всем его теле вытеснила все, кроме безучастной принадлежности фанатичному блеску глаз, наблюдающих за ним. Так не смотрят на людей. Это был жадный взгляд на драгоценность в собственной сокровищнице, доведенную до низшей ступени существования. Внезапно Минхо оттолкнул его. — Хватит. — Мнх… Все еще широко распахнутым ртом Джисон вдохнул пустоту и закашлялся. Горло, губы, глаза — все восхитительно горело, будто их облили керосином и подожгли. Секунды он не мог остановиться от примитивного движения вперед и назад, как сломанная секс-игрушка. Минхо влюбленно рассмеялся, и подхватил его с пола. Джисон тихо мяукнул и принялся лениво облизывать его щеки, губы — маленькими мазками, обессиленно повиснув в руках. Прохладные простыни обожгли лицо, и Джисон потерся о них щеками, остужая кожу. Во рту стояли вкус перца и меди, язык собрал остатки крови и смазки на губах, проходя по саднящему уголку. Он словно состоял из грязи; сплошное мягкое чавкающее месиво под ногами Минхо. Его вытряхнули из одежды так отчаянно, будто он мог сгореть в ней. Но сгорел он, когда приподнял голову. Впервые он видел Минхо так полно, всю гладь его светлой кожи, напряженную грудь, крупные руки и широкий разлет плеч. Накренившийся влево член. Джисон ошеломленно вздохнул. Страх и предвкушение сплелись в один огненный клубок; он едва смог принять его в рот и не представлял, как справится с большим, но надежда наконец стать завершенным стоила риска умереть прямо на нем. Он вскинулся, раскрыл руки в дрожащих, приглашающих домой объятиях: — Х-хозяин… Хозяин. Джисон гадал, как выглядит сам в этот момент, и Минхо тут же ответил, нависнув над ним, доставая из под подушки смазку: — Нужно заказать зеркало, — к жадным глазам присоединились руки. Сжав талию, Минхо вздернул его бедра, потянул на себя, соединил их, и Джисона приглашающе выгнуло навстречу, — Хочу показать тебе, каким идеальным ты будешь на моем члене. Джисон издал беспомощный звук. Искривленное удивлением лицо раскраснелось, стоило ему только представить, что увидит себя раскрытым, испачканным в сперме, как шлюха. Но телу это нравилось: его член покраснел от напряжения и липко дрожал, покинуто лёжа в луже на животе. Прикипев взглядом к обнаженному телу перед собой, Минхо почувствовал себя развалинами. Голыми руинами Трои, разрушенной одержимостью. Джисон лежал прямо перед ним, раскрытый словно лягушонок. Тазовые кости золотистыми гребнями обрисовывали его бедра; Минхо поскреб их ногтями, сжал, чувствуя дрожь под ладонями. Они, коленные чашечки, милые стопы и даже эти маленькие пальцы на ногах, — он вздернул одну, прикусил кость лодыжки, и тело под ним затряслось, — отвлекающая, слишком красивая оболочка для того, что могло помочь Джисону уйти. Он должен уничтожить угрозу в зародыше, сделать их слабыми и ломкими, и тогда эти ноги станут неспособными для всего, кроме как раскрываться для него. Его руки дрожали от предвкушения, когда он измазывал их в смазке так сильно, будто желал утопить Джисона в ней. Скользкие пальцы погладили нежную кожу прямо под мошонкой, сначала легко, потом сильнее, интенсивно давя на какую-то точку. И Джисон обмякнул, ослеп. Выключилось все, растеклось в поджавшихся пальцах ног, изумительным холодом погладило виски. Он ошеломленно пролепетал: — Что… Что? Он не мог пошевелиться, ноги мягко развалились вокруг бедер Минхо, и тот склонился поцеловать его коленку: — Милый, невинный Хани. Даже не знаешь, как доставить себе удовольствие? Он снова надавил, вжимая в дьявольскую точку небольшие круги, пока другие пальцы спустились к сжавшейся дырке, и Джисон не смог сдержать нуждающееся хныканье. Он скорчился под ним: — Хочу кончить, хён, хозяин, я… — Нет. Не сейчас, — Минхо оборвал его. Джисон разочарованно заскулил: Разве он не был достаточно хорош? Послушен? Он дернулся всем корпусом вверх, напрягая дрожащий пресс, чтобы подняться, поцеловать, сделать что угодно, но рука толчком в грудь возвратила его обратно. Его сопротивление значило для Минхо ровным счетом ничего, — Ты должен кончать только когда я внутри, понимаешь? Минхо наклонился, сгибая его пополам. Мышцы во всем теле заныли, Джисон был распят и едва мог дышать. Шепот ласкал горящие губы: — Сейчас нам нужно раскрыть тебя, сделать мягким для меня, — пальцы легко надавили на промежность, отодвинулись, и снова надавили, создавая сводящую с ума иллюзию толчков, — Ты же хочешь, чтобы я наполнил тебя? Предплечьем Минхо держал его размазанным между простынями и им, и Джисон осознал, что не мог даже дернуться. Из этой позы, из-под Минхо нельзя было сбежать. И он расслабился, поплыл, принимая красивую, послушную форму. Зачем бежать, если покалывающая слабость в ловушке между Минхо и кроватью, — самое божественное чувство, которое ему доводилось испытывать: — Даа, да, пожалуйста, — он прикусил щеку, пытаясь сдержать в себе жалобный плач, но потерпел крушение, — Кажется, что я умру, если ты не войдешь в меня, х-хозяин. Минхо рассмеялся и поцеловал его нос, каждое из век: — Ну уж нет. Ты будешь всю жизнь, каждый день принимать меня во все свои дырки, — Джисон почувствовал, как один палец вошел в него, и застонал. Сердце ушло в пятки, стоило ему только представить свое будущее, в котором Минхо всегда будет рядом, снаружи, внутри, повсюду, и ему будет некуда бежать, негде спрятаться. — Я не позволю тебе умереть, котенок. Наполненность была едва знакомой. Он никогда не заходил дальше одной фаланги, чувствуя себя слишком неправильно с чем-то внутри, кроме Минхо. Джисон сжал свое бедро, находя подсохшую рану, вгрызаясь в нее ногтями, когда рядом с первым аккуратно втолкнулся второй. Давящее, чуждое проникновение, ощущение, как Минхо изменял его, превращал в нечто иное, сводило с ума, и боль под ногтями заземляла. — Больно? — Н-нет, — он замотал головой, и это, по большей части, было правдой. Мышцы влажно расступались, и даже разодранное бедро ныло многим меньше, чем в груди. Боль была в сердце. Оно то распухало, то сжималось до маленького острого осколка, и он не смог сдержать слез, наконец ошеломленный необъятным счастьем. Он потратил так много времени зря. Но теперь, Минхо любил его. И скоро он будет в нем, так глубоко, как никогда прежде. Минхо замер, увидев кровь под пальцами на золотом бедре. Он резко сбросил его руку и та обессиленно упала на простыни. Тихий голос зазвенел хуже крика: — Не ври мне. Джисон резко обернулся, испугавшись, что разочаровал: — Я просто, — он улыбнулся, осветив мрачные глаза напротив, — так счастлив, хён. Грудь перед Джисоном расслабилась. Минхо закинул его ногу на свое плечо, и прижался щекой к царапинам: — Я тоже, Хани. Не отрывая от него темный взгляд расширенных зрачков, он принялся слизывать кровь. Красное пятно на светлой щеке сияло, как трофей. Джисон часто задышал от этой картины и потрясенно вскрикнул, когда в него, расслабленного и податливого, резко толкнулся новый палец. — Но ты не имеешь права причинять боль моим вещам, котенок. Пальцы нащупали бугорок простаты и вонзались настолько ожесточенно, будто преследовали цель сквозь нее вдолбить и намертво отпечатать этот закон в его плавящиеся мозги. Джисон выгнул спину так высоко, и все равно толчки продолжали сотрясать его, даже когда он с разбитым криком попытался отползти, зацепиться за спинку кровати и скрыться от пожара. Искры поджигали в нем что-то такое, от чего хотелось убежать и раскрыться навстречу разом. Он метался на простынях, но рука на груди удерживала его, заставляя принимать и подставляться. Мышцы распахнутых бедер стали ватой. Минхо безразлично смахнул его мокрый член в сторону, надавил на низ живота, и Джисон затрясся в ужасе. Давление было сильным, Минхо настойчиво насаживал его на острое лезвие, и он не мог понять, где заканчивалось возбуждение, горящее в основании мокрого, красного члена, и начиналась боль в мочевом пузыре: — С-стой, пожалуйста, хён, это странно! Еще никогда Минхо не испытывал такого отчаяния, наблюдая, как сладко дрожало тело под ним, будто не знало, какого удовольствия заслуживало. Он погладил лицо зажмурившегося Джисона, щеки, о которые мечтал размазать свою сперму, втереть ее в месиво разбитых губ с тех самых пор, как впервые увидел их: — Только я буду делать тебе больно, — он снова вогнал в него пальцы, ощупывая глубину, запоминая пульсирующий жар на те секунды, в которые будет разделен с ним. Руки покинули его, забирая с собой мучительное наслаждение. Джисон крупно дрожал, дыша так, будто спасался бегством прямо перед тем, как обессиленно свалиться на мокрые от слюны и пота подушки, — туда, куда его и загоняли. Пустота там, где всего мгновение назад были пальцы Минхо, резала на части. Член болел и едва не взрывался. Со стоном он прижался к бедрам, выпрашивал: — П-пусто… Вернись, не уходи… Дырка сжималась и раскрывалась заново с каждым вздохом Джисона, мягкая, готовая. Минхо замер над ним с распахнутым ртом, его огромные зрачки не покидали это зрелище, рука гладила крепкий член, делая мокрым от смазки. Обещание, хранящееся за влажно блестящим входом, было слишком соблазнительным. Джисон вконец отчаялся и воздел к нему руки: — Хозяин. Пожалуйста. Он не был уверен, что произошло в следующий момент. Как его ноги оказались на плечах Минхо, как он задохнулся на языке, ворвавшемся в его рот вместе с тем, как член толкнулся в него. Джисон вскрикнул, вцепился пальцами в плечи, рот исказился в удивленной О, будто он не понимал, о чем просил. Бедра онемели, и он испуганно зажмурился, пока тонул в боли, лучше которой ничего не знал. Пальцы тут же сдавили его щеки, встряхнули: — Смотри на меня. Он замотал головой. Из распахнутого рта доносились мокрые стоны, встречающие каждый новый сантиметр, раздирающий его на куски: — Б-больно, хён. Минхо встряхнул его снова, так сильно, что в пустой, пульсирующей голове зазвенело: — Открой глаза, Джисон. Угроза в голосе заставила подчиниться. Застывшее лицо над ним голодно ловило каждый новый болезненный изгиб его бровей, пот на висках, впитывало его несчастное хныканье, слезы, сжавшееся тело. Минхо разрывал его членом, не останавливался ни на секунду, проникая медленно, ломая его до костей. Насаживал на взгляд и хотел, чтобы Джисон видел, кто навсегда изменял его. Минхо прижался ухом к мокрой щеке, слушая задушенные звуки, которые извлекал из него, окунулся в слезы, причиной которых был. Джисон звучал так ошеломленно и отчаянно, впервые принимая член, и Минхо не мог дышать от мучительной боли в груди. Он, вероятно, не лучше монстра. Это было жестоко — взять Джисона так грубо в его первый раз. Но он хотел, чтобы ему было больно, хотел, чтобы ему было страшно, чтобы он дрожал на нем, томился в неизвестности. Маленькая беззащитная вещь в его руках, и Минхо не собирался отказывать себе в ней. В конце концов, он имел на Джисона полное право. Мягкие ягодицы расплющило о его бедра, когда он двинул бедрами до конца, жадно глотая новый крик: — Вот и все, котенок, — язык широко слизал с мокрого потрясенного лица слезы, смешавшиеся с кровью, слюной и его смазкой. Вкус, который станет любимым вкусом Джисона, — Ты мой. — Х-хён, хён, больн- Минхо сжал зубы: — Ты должен быть благодарен. Я дал тебе то, о чем ты так просил, и как ты ведешь себя? Это было хуже пощечины. Джисон испуганно икнул. Пальцы ног подкрутились, протестуя и взывая к покорности: — Я, я… Милые нервные звуки и искривленное в рыдании лицо что-то делали с Минхо. Легкое раздражение в груди сменилось урчанием. Это ничего, что Джисон пока не понимал, как вести себя. Скоро он выучит урок: — Тише, все хорошо, — Минхо отодвинулся, сел на пятки. Движение отозвалось в онемевших бедрах Джисона раскаленным кипением, и он заскулил, не понимая, где верх, где низ, прикованный к Минхо, смотрящему туда, где наконец делал его своим. — Смотри, как широко ты растянулся для меня, — он прижался сильнее, и член полностью затянуло в жадную дырку. Минхо вздохнул, прикрыл глаза, наслаждаясь каждой каплей тесного, гостеприимного вместилища, — Такой маленький, котенок. Джисон длинно выдохнул и нерешительно опустил взгляд. Его член дернулся, — господи, он был все также напряжен, будто его тело умоляло о большем, даже находясь на грани смерти, — роняя блестящие капли, когда увидел, как туго был набит. Вялые ноги разъехались и продолжали приглашать Минхо войти глубже. Минхо двинул бедрами круговым, гипнотизирующим движением, и Джисон потрясенно запрокинул голову: — Ооох… Пульсирующая боль в заднице была константой; но к ней примешивались робкие импульсы удовольствия, идущего прямо из его существа, когда он мог чувствовать, насколько сильно открылся для Минхо, как медленно перестраивался для него, делал ему хорошо. Член вышел, и дырка на секунду сжалась на головке и не сомкнулась снова. Джисон тихо захныкал. Жуткое чувство потери вызвало желание умолять затрахать его до смерти, чтобы никогда не испытать этого снова. Инициатива — не то, что Джисон мог дать. Он остановился на том, чтобы просто красиво лежать на кровати сломанной куклой, принимая и принимая. Распахнутыми глазами он смотрел, как нетерпеливо заглотил член назад, стоило Минхо врезаться в него с такой силой, словно его тянуло назад мощным магнитом. Он содрогнулся, волна жара прошла прямо от простаты к его горящим глазам, и холодные мурашки погладили затылок и виски. Джисон чувствовал, каким полным был, член, казалось, доставал до его живота, снова и снова взбивал его внутренности, и он был таким слабым от этого, не мог ни сжаться, ни понять раскиданные руки. — О, г-спод… подожди, стой, Минх… Вряд ли Минхо был разочарован его беспомощностью. Он сжал его талию, приподнял бедра и принялся насаживать на себя, снимать и снова заполнять, наслаждаясь его податливостью, отмахнувшись от просьб, как от раздражающей мухи. Что-то переворачивалось в Джисоне от ощущения, как его дыркой так пользовались: будто он был не более, чем новеньким, узким мастурбатором. Ладони Минхо на его талии выглядели хищно, держали крепко, сжимая до боли. Сквозь пелену в глазах Джисону увидел острые черные когти, и его сердце сжалось. Моргнув, он обнаружил на себе только пальцы, но красивый изгиб его кожи был покрыт темными пятнами. Минхо наконец оторвал взгляд от сжимающейся на нем дырки, горячей и хлюпающей. Джисон, маленькая плакса, оказывается, любил рыдать даже ей. Запрокинув голову, с отвисшей челюстью, он сверху вниз смотрел на потеряно дрожащее тело, в искривленное удовольствием и болью лицо, и его губы жестко изогнулись: — Нравится принимать мой член, котенок? Это ты представлял, когда я смотрел на тебя, прикасался к тебе все это время? Джисон замотал головой, закивал. Он не понимал, чего хочет: отпрянуть, сняться с наполненности на грани тошноты или наконец сдаться и растаять вокруг нее. Подозрение, что какая-то часть его умрет в любом случае, прямо на члене Минхо, было тревожным, и заставляло его сопротивляться, напрягать мутное сознание из последних сил. Всего было слишком много: насмешливого взгляда на нем, ускоряющихся толчков, слабости в теле как в температуру под сорок. Минхо рассмеялся, и этот звук был жестоким, торжествующим. Он чувствовал его метания, видел рассыпающуюся грань в глазах, глубоко закатывающихся при каждом его новом жестком толчке. Джисон стремительно терял рассудок, и Минхо совсем скоро столкнет его и наконец заставит разбиться на миллионы безмозглых крошек. Он резко снял Джисона с члена, так просто оставив его пустым и открытым, как растянутую и испорченную насадку. Голова Джисона закружилась, когда его перевернули на живот, легко и непринужденно, и он нервно мяукнул, уткнувшись лицом в мокрую подушку. — Подними бедра. Джисон правда хотел подняться, раскрыться для него, но у него не было сил, не было больше ничего, что он еще не отдал Минхо. Он всхлипнул, посмотрел на него через плечо, надеясь, что достаточно мил, чтобы быть прощенным. Мокрые волосы рассыпались по резкому лицу Минхо, слабый румянец окрасил его, но пятно крови было ярче, угрожающе блестело прямо под сузившимися глазами. Он не был уверен, выглядел ли Минхо когда-то так красиво. — Думаешь, если дал мне трахнуть себя, то можешь не слушаться, котенок? Как жалко. Джисон расстроено замычал. Он хотел быть хорошим для Минхо, это было написано в его ДНК. Он напрягся, приподнялся, но волна сильных шлепков по приглашающе вздернутым ягодицам заставила взвизгнуть и сжаться, подогнуть разъезжающиеся ноги, пытаясь скрыться от пьянящего жжения. Как будто ему позволили бы сбежать. Минхо встал на колени между его раздвинутых ног, ограничивая. — Тебе так идет красный, — пальцы погладили горящую кожу, раздвинули испуганно поджавшиеся ягодицы, почти разрывая, открывая вид на пустую, не закрывшуюся дырку. Минхо скользнул внутрь, находя оставшуюся хлюпающую смазку, добавил новую. Три пальца проникли в разработанную глубину с легкостью, как будто всего минуты назад Джисон не был тугим девственником. Горячие стенки ласково приняли его. Минхо — тот, кто сделал его таким жадным и пульсирующим на его пальцах, на его взгляде и члене, и он будет единственным. Джисона вздернули, силой поставили на разъезжающиеся колени. Он нервно вздохнул, уставившись в мощную спинку кровати, трясясь в ожидании. И все равно охнул, когда его резко потянуло назад, заново насадило на член одним длинным движением. Как будто он должен был быть готовым к этому разрушающему ощущению, но то, как Минхо заполнял его, не давая ему привыкнуть, даже вздохнуть перед тем, как приняться безумно толкаться, все еще было слишком потрясающим. Его собственный член болтался между ними, забытый и текущий. — Х-хочу кончить, — он уронил голову, соски терлись о простыни с каждым новым толчком. Джисону казалось, что он может кончить вот так — просто храня член Минхо внутри как его подарок, но что-то не давало покоя, пожирало его, держа на острой грани. Ягодицы горели вместе со страхом того, что с ним могли сделать, если он прикоснется к себе сам. Он захныкал, — Можно? П-пожалуйста, пожалуйста, хозяин… Широкая дуга его плеч плавно превращалась в маленькую, узкую талию, украшенную синяками, и переходила в маленькие, покрытые персиковым пухом ягодицы. Минхо не мог перестать гладить это зрелище взглядом. Джисон, стоящий на дрожащих коленях, выгибающийся для него абсолютно распутно, скулящий так сладко, выглядел как ожившая мечта. — Учись ждать, котенок. Минхо дернул, загнал его под себя и лег сверху всем весом, вышибая из него воздух. Мокрая шея, соблазнительные позвонки переливались золотом прямо под его губами, и он нетерпеливо вгрызся в них. Дикие мурашки подожгли все. И Джисон заплакал в голос, гортанный звук исходил прямо из его раскрученного нутра. Минхо продолжал горячо дышать в его шею, выцеловывать собственные укусы, и делал только хуже, лучше. Член медленно выходил и узко врывался назад, прямо в распухшую простату, насыщая его до предела, и излишки вырывались криком. Все перестало иметь значение — жгучая боль в мышцах, горящая синяками и кровью кожа, ноющий член. Существовал только Минхо, окруживший его руками, телом, своим острым, жарким запахом. Казалось, он падает. Джисон слабо дергал ногами, мотал головой, пытаясь выползти, прижимался уязвимой, покрытой укусами шеей к губам в абсурдном поиске большего, и слова опускали его все ниже и ниже на темное дно: — Хочу напоить тебя афродизиаком, — голос был грубым. Минхо тяжело дышал, снова двинул бедрами, вошел в чавкающую дырку так глубоко, и Джисон услышал собственный неразумный вой, — Заставить тебя сойти с ума, ползать в моих ногах, плакать и выпрашивать мой член. В голове было пусто и горячо, Джисон кипел и тек так сильно, пока терся зажатым членом о простыни. Что-то дрожало прямо в животе, горячее и ломкое, парализующий, жуткий страх на грани с блаженным восторгом. — Ты сам пришел ко мне, котенок, это все — твоя вина. И теперь ты каждый день будешь бояться, что на этот раз в твоей кружке — не только кофе. Джисон сжался на члене так крепко, и Минхо благодарно застонал, снова и снова протискиваясь в узкую задницу: — Тебе нравится это, да? Боже, котенок, я даже не мог подумать, что ты такой испорченный. Нужно было трахнуть тебя в тот же день, что мы встретились. Рука вцепилась в его шею, запрокинула болтающуюся голову на плечо Минхо как подношение. Сильное, знающее нажатие под кадыком — и Джисон обмяк, нанизанный на член внизу, повиснувший с ладонью на горле. Под пальцами гудело бессмысленным воем: — Ах, аа- х-хоз- Мнх… Пальцы пробрались между ними, очерчивая влажное место, где член проникал в него. Глаза Минхо на секунду закатились, будто мягкими подушечками он видел, как Джисон поглощает его. Вот, где он должен быть, это хлюпающее, рыдающее место — его дом. Он был рожден принадлежащим ему, тем, кто всю жизнь будет растягивать горячие внутренности Джисона, формировать его под себя. Идеальный фэншуй — опущенный, безмозглый Джисон под ним, и он, глубоко зарытый в его нутро. Минхо подтянул его бедра на себя, приподнял над кроватью, держа лишь одной рукой поперек живота, и сжал милый, болтающийся член. Языком слизал пот за ухом, с коротких мокрых волос, вдохнул сладкий красный мускус: — Ты всегда так пахнешь… Мой Хани, чистейшее совершенство. Всего несколько нажатий на мокрую головку — и Джисон заскулил, распахнул рот в беззвучном крике. Слюна стекала по его лицу, но он не чувствовал ничего, кроме жестокого давления на точку внутри него, пальцев, радиацией разъедающих его чувствительный член. Глаза заволокло тьмой. Минхо заурчал в его шею: — Я держу тебя, котенок. Кончай. Джисон крупно вздрогнул, раз, второй, так сильно сжимаясь, что смог почувствовать каждую каплю смазки в нем, горячую текстуру бархатной головки, упершейся в простату. Под закатившимися глазами блеснуло острым ослепительным лезвием, и он рухнул с него, насадился глубже на член. Он не мог перестать кончать - горячее вытекало из него так долго, будто вместе со спермой на простыни и в ладонь Минхо выплескивался он сам. Его глаза закатились, Минхо видел белки его глаз и хотел быть ими. Заглянуть в его воспаленную голову, найти все, что не было им, и выдрать с кровью. Заставить текущие слезы литься только тогда, когда его язык будет готов тут же слизать их. Он сжал зубы, вмял пальцы в мякоть красных ягодиц, продолжая надевать его на себя сильнее, мощнее. Джисон испустил красивый, разбитый звук, и задрожал, когда член, похороненный в нем, вышел и снова ворвался назад в расслабленную глубину: — С-стой, это больно, подожд- Он обернулся, сияя испуганными глазами, и увидел Минхо. Конечно, Минхо. Он всегда был там, за его спиной, сейчас или пять лет назад. Всегда настигал и следовал за ним, выслеживал и вел сюда. Джисон заскулил, попытался отползти, рассыпаясь прямо на остром жжении, но Минхо был монстром, тем, кто уничтожит его. Он надавил на его затылок и вжал лицом в подушку, толкаясь и толкаясь. Что Джисон мог знать о боли? Минхо надеялся, что трахая его глубже, входя дальше с каждым толчком, наконец достанет до его сердца, заполнит собой, разорвет его грудь напополам, и тому станет также больно, как и ему. Он хрипло застонал, вошел в последний раз и склонился к безвольному телу, снова вонзил зубы в его плечо. Член был загнан глубоко в Джисона, и тот вскрикнул от боли в простате, в истерзанной коже. От горячего ощущения спермы, разлившейся в нем, лизавшей каждый орган в его животе он почувствовал укол слабого возбуждения прямо в последней клетке размягченного мозга. Что-то опало в животе и расслабилось. Наконец, Джисон был полон Минхо. Джисон едва осознавал, что происходит. Он дрожал, собирал под кожей и внутри себя тепло Минхо. Он был пресыщен и все еще жаден. Если бы Минхо схватил его и вторгся заново, и снова, решил бы использовать его отключившееся тело всю ночь, Джисон даже не смог бы сопротивляться. Каким бы разбитым он ни был, в нем горячей спермой плескалось желание доставить удовольствие этому человеку, и тогда он оправдает свое существование. Возможно, Минхо снял с его крупно дрожащего вялого тела пот и сперму мокрым полотенцем, возможно — слизал. Где-то посреди эйфорической дымки укусы перестали гореть, обработанные и омытые холодной водой. Его плотно обернули одеялом, легким толчком Минхо перекатил его с одной половины кровати на другую, запахивая в теплую сухую ткань, пеленая как ребенка. На одно маленькое мгновение Джисон не мог дышать — так тесно было в этом коконе. Гул в ушах прошел и его перестало мутить также быстро, как в груди стало полно и просто. Минхо уложил его на себя, укачивая и целуя макушку. — Хей, — голос был хриплым, но легким. Джисон разлепил сонные веки и приподнял голову. Жесткий гранит выветрился. Хищник над ним наконец был слегка удовлетворен и едва покачивал черным хвостом в уголках улыбчивых глаз, смягчая лицо. Джисон чувствовал: его собственный чистый яд теперь едва кипел на медленном огне, обманчиво ласковый. — Хён… Тихий вздох погладил его щеки и разметал волосы на лице. — Уже не хозяин? Маленькая улыбка ослепила Минхо светом, который ему доверили. Джисон уронил голову назад и прислушался к сильным толчкам в груди под ухом: — Ты не хочешь, чтобы я называл тебя так всегда. Это не был вопрос. Джисон звучал так, как будто верил в это, или знал. Минхо на секунду зажмурился, сжал его в своих объятиях сильнее и вырвал из полуспящего тела милый раздавленный звук. Он действительно любил свое имя в этом маленьком, раздавленном рту — мягкое и круглое. Как будто последняя хорошая часть его, застрявшая в младшем и удерживаемая только его губами, и он всегда был благодарен за это. Но это все еще было больно — Джисон не знал его. Он хотел. Джисон спал. Стоя в изножье кровати, Минхо пристально разглядывал Джисона, пытающегося ускользнуть от утра, сжимающегося в маленький комок все сильнее и сильнее. Небольшие тени на лице и сухой блеск в глазах выглядели так, словно он не спал вовсе. Стоило телу перед ним издать звук громче сопения, он наконец пошевелил затекшими плечами, ногами, и сознание осветило его взгляд. Что-то, грызущее сильнее голода, звона в ушах или боли в каждом его сантиметре, вынуло Джисона из пограничного сна. Он застонал, попробовал пошевелить бесконечно тяжелым телом. Все казалось не своим. Все принадлежало Минхо и не слушалось его. Ноги одеревенели. — Доброе утро, Хани. Джисон распахнул глаза, и тут же жадный взгляд поглотил его зрение. Это странное чувство — знать, что на тебя смотрели, но понимать это только в момент, когда уже вскинулся и нашел взгляд. Неотвратимое и бесполезное дежавю, потому что уже невозможно пресечь последствия, даже если ты о них знаешь. Видел их. Только что, в чужих глазах. Тело обмякло как по команде, развернулось и приняло красивую форму. Джисон откинулся на подушку и выгнул шею. Губы были сухими и распухшими, но еще прекраснее болело горло: — Д…доброе, хён. Минхо тут же дал ему бокал с водой, и Джисон набросился на нее. Еще никогда она не была такой вкусной: сладкой, соленой, нежно лижущей сухое хрипящее горло. Джисон зажмурился от удовольствия. Дымка пробуждения была болезненно-радостной, такой, когда просыпаешься, удивленно находя себя все еще живым, и он качался в ней, как на волнах. За первым бокалом появился второй. Джисон приподнялся на локте и благодарно набивал водой пустой желудок. Рука погладила его под жадно двигающимся подбородком, обрисовала округлившиеся щеки: — Пей, а потом приходи на кухню. Нужно покормить тебя, ты совсем исхудал. Слабый кивок был всем, на что хватало сил. Джисон истомно вздохнул и прильнул к теплой ладони. Минхо окинул его взглядом, задержавшись на ногах, и ушел, забрав с собой свой черный огонь. В одеяле стало неожиданно холодно, но это не имело значения. Минхо вернется за ним. Теперь, и всегда. Джисон широко улыбнулся, зажмурился и ребячливо покатался по кровати, издавая глупые радостные звуки под пульсирующий звон в голове. Коллекция под закрытыми веками пополнялась жаром в шее, ноющими мышцами, остатками влажности между бедер. Он потер их друг о друга, сжался и выдохнул, ощущая пустоту между ягодиц. Пальцы нащупали вспухшие края укусов на шее, легко надавили на все синяки на бедрах и талии. Вспоминания, кто и как оставил их ему, вспыхнули перед глазами, и легкое утреннее возбуждение тут же стало нуждающимся бурлением. Вдалеке чуть звенело и пахло едой. Его живот поджался в голодном спазме, и впервые за последнее время пришло желание есть и сублимировать чем-то наполненность. Не открывая глаз, наслаждаясь опухшей слабостью во всем теле, он медленно опустил ноги с кровати и поднялся. И упал. Сердце больно сжалось и забилось так быстро, что Джисон задохнулся и полностью осел на пол. Часто-часто дыша, он уставился на проем двери в паре метров от него. Что-то удерживало его. Что-то значительной тяжестью обвилось вокруг его правой лодыжки и теперь он чувствовал это так полно, и все его ощущения сосредоточились только на этом металлическом холоде, обжигающем загоревшееся тело. Еще до того, как он смог подтянуть к себе ноги и осмелиться взглянуть, он знал. Золотистый литой браслет обвивал его, лежал на трогательной косточке, роняя тонкие красивые цепочки по всему ободку на чуть покрасневшую кожу. Он приподнялся на дрожащих ногах, не отрывая взгляда огромных глаз от толстой цепи на карабине с замком. Тяжелая и мощная, она грузно упала на пол. Каждый из этих резких звуков, едва ли смягченных нежным шелестом украшений, пульсацией отдался в висках. Джисон знал, но не понимал. Он отупело шагнул вперед, и снова запнулся, волоча за собой пристегнутую к ножке кровати ногу. Ошеломленный, он выдохнул и задрожал. Колени ударились о пол, заныли синяками, но он не чувствовал ничего, кроме этой бесконечной тяжести на лодыжке и в груди. Слабыми холодными пальцами Джисон попытался расцепить вокруг ножки кровати звенья, — напрасно. Он схватился за кровать, — и понял, что массивное дерево каркаса вряд ли поднимет меньше пяти мужчин. Он закричал: — Мн-Минхо! Но звук был таким тихим, и тут же утонул в бряцании цепи. Жалобный оглушительный зов был шепотом; он надеялся, что Минхо услышит его своими позвонками, инстинктами, поскольку он, казалось, навсегда разучился говорить. Джисон замер на коленях у кровати, как домашний питомец. Он не мог сделать даже шага от кровати. Вид позолоченных массивных звеньев был неотвратимым. Будто воля Минхо была заключена в их прочности, в замке без ключа, в тяжелой, созданной для Джисона кровати. А он сам просто красиво переливался тонкими цепочками ловушки, похожей на те, что носили на ногах танцовщицы. Он обернулся к двери, трясясь от осознания, что даже не сможет сходить в туалет, не вымолив отпустить его, и крупно вздрогнул. Фигура в проеме проглотила остатки его сердца. Минхо стоял, облокотившись на косяк, держа в руках поднос с едой. Джисона затошнило, скрутило желудок, и он всхлипнул и схватился за живот. Минхо мягко улыбнулся. Джисон был просто восхитителен, когда наконец стал полностью беспомощным перед ним. С его клеймом на шее. С блестящими огромными глазами. Заполошным дыханием. Действительно, очаровательно. Теперь, Джисон мог сбежать от него только во сне. Досадно, но не непоправимо. Улыбка достигла глаз в бесконечном выражении обожания. Ему просто нужно найти способ проникнуть в каждый из его снов. — Что случилось, котенок? Джисон забегал глазами по нему. Собрал каждую частичку, светившуюся удовлетворением. Забрал блестящий прищуренный взгляд, шумно раскрывающиеся ноздри тонкого носа. Минхо словно чувствовал в воздухе запах его трепета и не мог им надышаться. Из раскрывшегося рта не донеслось ни звука. Минхо поставил поднос с бульоном и клейким рисом на тумбу. Его движения были ленивым, выверенным ритмом; он никуда не спешил. Все шло согласно его замыслу, его правилам, и привязанный к кровати, стоящий на коленях Джисон, был главным из них. Он подошел и положил ладонь на его макушку, успокаивающе погладил кожу головы. И как хороший зверек, Джисон подставился ей. — Ты можешь говорить. Отчаянно замотав головой, Джисон захныкал. Он прислонился к твердому бедру и расслабился, потерся о него щекой. Горячий трепет свернулся под кожей, язык и мозг обмякли под ним, не позволяя сложить в слова болезненный восторг. Как будто он навсегда застрял в стыде за то, как божественно быть неспособным сделать хоть что-то, уйти или вырваться, говорить или думать. Джисон просто смотрел на Минхо снизу вверх, голый, снова возбужденный и безвольный. Минхо понял его без слов. — Я знаю, котенок, — улыбка не сходила с его губ, делала его немного пьяным. Он мурлыкал под нос что-то нежное, пока поднимал его с колен и опускал на кровать, как упавшую куклу, — Тебе не нужно ничего говорить. Теперь я буду двигать тебя так, как мне надо. А ты просто лежи и будь послушным. Джисон слабо кивнул, парализованный. Он следил, как пальцы огладили покрасневшую кожу на лодыжке, пробрались под браслет. Минхо с жадностью заполнял пробелы, будто места, где он и его вещи не касались тела Джисона, были оскорбительны. Быть предметом было удивительно прекрасно. Минхо разглядывал его, повторял на талии синяки легкими прикосновениями так, будто не видел их годами, и Джисон не мог поймать за хвост ни одну мысль, кроме пульсирующего в висках звука цепи. Ее песня была лучше любой, что он написал или слышал: Ты больше не сможешь сбежать, не теперь, никогда, детка. Минхо лизнул его между пальцев ног, и Джисон инстинктивно попытался сбежать от интенсивного щемящего удовольствия, дернул ногой, взметая тяжелую привязь. — Вот что мы будем делать сегодня, — зубы легко, опасно прикусили его мизинец. Шея заныла, знакомая с ними. Джисон затих, сдался, и заслужил этим поцелуй чуть выше браслета, — Сейчас ты поешь, а затем я трахну твой рот. Ты должен забыть о своей привычке морить себя голодом, чтобы не терять сознание на моем члене. Хотя, — Минхо прищурился, и горячее обняло бедра Джисона, скрутилось в основании члена от обещания в его глазах, — тогда я просто буду трахать тебя спящим. Джисон взвизгнул, когда его за ногу резко подтащили к краю кровати. Вся его нижняя часть висела над полом. Минхо раздвинул его ноги для себя, обернул себя ими. — Я расторгнул твой договор аренды. Ты плохо переносишь одиночество, котенок, тебе будет лучше жить со мной. Так что мы начнем перевозить твои вещи. Ахнув, Джисон забился на руке, сжавшейся на его члене. Он едва понимал слова и просто бездумно кивал, подмахивая дрожащими бедрами дразнящим пальцам. Жить с Минхо? Он сжался и раскрылся огромной дрожи в члене и мозге. Джисон мог кончить только от мысли об этом. Минхо склонился к нему и поцеловал, поглотил все его стоны: — А потом мы заберем Дори из приюта, — глаза голодно собирали каждую крупицу, на которую разрушалось тело под ним, — Ты же знаешь, любовь моя, у всех котят должен быть… Джисон заскулил, кончая сквозь резкие движения ладони, и наконец упал на темное, теплое дно: — Х-хозяин.