В графе о себе: Ищу хозяина

— Ты не отвечаешь на звонки уже неделю, мелкий говнюк. Джисон почти испугался, когда услышал галлюцинацию, говорящую голосом Феликса в его квартире. В его закрытой квартире? Всего несколько дней без свежего воздуха и вот оно — сумасшествие. — Ликс? Что ты здесь делаешь? Как… Ты что, домушник? Очаровательный водоворот светлых волос сердито разорвал его затхлость лимонной свежестью. Феликс ворвался к нему, пока Джисон заваривал рамен, наверное, — он бросил взгляд на часы — последние полчаса. Или дольше? Джисон не помнил даже когда спал последний раз. К тому моменту, когда он наконец заставил слабые пальцы послушаться и разорвать упаковку, вода уже остыла. Он снова включил плиту, радуясь, что вообще ее выключал. — Спасаю тебя от тебя, разумеется. И Минхо-хён дал свой ключ. — Ммм, — Феликс кружил, пытаясь найти наименее грязное место, чтобы бросить сумки, набитые чем-то, и пальто. Джисон следил за ним, как за канарейкой, которой не должно было быть здесь, но чудесным образом она была, — Ты говорил с Минхо? — В отличие от тебя, да. Скривившись, Феликс скинул с дивана пакеты с полупустыми упаковками из-под еды на вынос. Усевшись в осуждающую позу, он похлопал по месту рядом, но Джисон предпочел этого не заметить. — Вообще-то, со всеми нами. — Был занят. — Чем это? Разведением тараканов? В былые времена, — нормальные времена, это была уютная небольшая квартира. Теперь же она походила на темную комнату подростка: повсюду валялись упаковки из под снеков и газировки, полные недопитым кофе кружки громоздились то тут, то там, даже в углу дивана. Одежда была разбросана, повторяя его маршрут в эти дни от прихожей, где он пытался в общественно одобряемом виде предстать перед курьером, а затем к дивану и спальне. Несколько носков нашлись на полу по пути к ванной комнате. Ну. Джисон хотя бы мылся, да? — Не говоря уже о твоем арендодателе. Но Минхо-хён? — покачав головой, тот подозрительно прищурился, — У тебя какой-то баг, из-за которого ты не бросаешься отвечать на его звонки и сообщения, как будто от этого зависит жизнь? Мысль, яркостью потрясшая вялый мозг, скрутила его желудок: — Оу, аренда, — нервное возбуждение послало его в глубь квартиры в поисках телефона. Он не помнил, где выронил его. Вроде бы, он смотрел Тик-Ток, когда, вчера? Или когда заказал куксу, от которой чувствовал себя вялым весь вторник? Не из-за нее? В кровати или на кухне? Он заметался. В конце концов телефон оказался в ванной, оставленный им там после попытки не утопиться, потому что руки были слишком тяжелыми, чтобы без отдышки помыть голову и держать ее выше сорока сантиметров воды. Среди пары уведомлений в приложениях, все, чтобы было в шторке — несколько пропущенных звонков от Чана и Феликса и непрочитанных сообщений. Чего там не было, так это хотя бы одного Здравствуй, сын от отца или матери, но, если подумать, это не было чем-то из ряда вон. Время для созвона, эффективно очищающего совесть их семьи, еще не пришло. И, о боже, — тридцать восемь пропущенных от Минхо. Джисон уткнулся лбом в телефон на беззвучном, выдохнув. На сколько же сильно тот сейчас разочарован в нем, если послал к нему Феликса, но не пришел сам? Его схватили за руку и как ребенка отвели к дивану, заставив упасть рядом с собой. — Успокойся, Сони, Минхо-хён уже оплатил. Джисон моргнул. И снова, и снова, пока слова не нашли брешь в комке ваты в голове и не достигли спутанного сознания. — Что? — Тц, с какой планеты ты свалился сегодня? — Ликс выглядел обеспокоенным, когда сочувственно похлопал его по голове, и эти небольшие толчки заставили Джисона пристыженно сжаться, спрятав взгляд в ногах, — Разве не ты указал Минхо как свое контактное лицо в договоре? Аджума всегда звонит ему, если ты решаешь, что мир не достоин тебя прямо перед оплатой. Читер. И это, по большей части, было правдой. Минхо был его экстренным контактом даже в медкарте, но — оплачивать его аренду? Джисон попытался заставить свой мозг работать, непонятливо уставившись на Ликса. — Тебе не показалось? То, что он сказал, было Я оплатил его аренду, а не Мне звонила аджума и мы поболтали о том, какой Джисон идиот? — Уверен, он единственный, кто не думает так, и я искренне его осуждаю. Хотя, кто я такой, чтобы понять Минхо? — закатив глаза, Феликс продолжил рассеяно теребить его волосы, слабо дергая колтуны, тактильный как и всегда, — Что тебя удивляет? Подожди, — он вскинул взгляд, — Ты не знал? Как ты мог не знать, что он оплачивает твою квартиру как минимум несколько раз в год? Я точно помню, как он упоминал об этом. Разве это, ну, не нормально для вас? Сердце упало. Или что-то другое, с привкусом крови, но упало прямо в живот, и затем воспарило в Джисоне, обивая крылья о дно желудка. — Что..? — слабый шепот вырвался из него. Не было момента в его жизни, когда бы он испытал большее беспомощное отупение. Сложившись пополам, лишь бы прижать свои неверно дрожащие ноги к полу, Джисон застонал: — Что это за мир, в котором нормально платить за чужую квартиру? — Ваш? — И что это значит. — Конечно же, маленький, закрытый от посторонних, мир Хан Джисона и Ли Минхо? В котором он знает твое хаотичное расписание в студии, переписывается с твоей матерью, когда ты снова ей не отвечаешь, платит за тебя буквально всегда, а ты просто принимаешь это? Не сказать, что я был удивлен узнать даже о таком. Возвращаясь мыслями к прошлым месяцам, он помнил, что платил, помнил себя, совершающего этот небольшой ритуал — поздороваться с аджумой в какао и пожелать ей хорошего дня перед тем, как зайти в приложение банка, чтобы отправить деньги на счет договора. Это не было чем-то сложным или чем-то, что можно упустить из вида. Но вот он, Хан Джисон, делает именно то, на что способен. Ничего. Что-то уязвимое в изломе лица Джисона заставило Феликса сжалиться над ним: — Ты сам говорил мне, помнишь? — ласково улыбнувшись и скопировав его позу, он заглянул в его убежище в коленях, — Минхо-хён никогда не делает того, чего не хочет делать. Не думаю, что тебе стоит переживать. Сердце неверно забилось, всколыхнув с себя пепел. Осознание вылезло из него дрожащим вздохом. За закрытыми веками все, что было в его мыслях, это бесполезное: О, господи. Я чертова содержанка. И как я должен пережить это? Причин не спать больше ни одного часа в жизни вдруг стало на одну больше. Минхо кормил его, когда он забывал позаботиться об этом. Минхо выводил его за руку из студии, когда он становился не более, чем мешком с костями. И теперь, Минхо платил за него даже аренду. Он молча заботился о нем в течение многих лет, в шаге от того, чтобы просто манипулировать его телом в тех направлениях, которые считал, — которые были, — лучшими для него. О Джисоне, который был слишком беспорядочным, чтобы помнить, как существовать в этом мире. Искры глубинного удовольствия поцелуями поднялись по его позвоночнику и горячо лизнули загривок, приподнимая волоски. Джисон заерзал, прижимая бедра к друг другу. Феликс покосился на него со знающей ухмылкой и он в ответ неловко замер, покраснев. Возбудиться от ощущения скованности и окрыленности чужим контролем прямо здесь было такой плохой идеей. Он снова моргнул и огляделся, ничего не видя, чувствуя, как от жара горело лицо. Квокка, уже почти утратившая запах Минхо, спавшего с ней неделю назад, необъяснимым образом оказалась в его руках, раздавленная в попытке обнять кого-то незримого и яростно вплавить в себя. Все еще оторванный от всего, кроме жгучего томления в мыслях и животе, он забормотал: — Хочешь рамен? У меня где-то была еще… В мозгу щелкнуло, снова переключив его эмоциональный компас на все сто восемьдесят. — Ох черт! Джисон панически вскочил, подбегая к кухне. Плита, где на максимальном огне стоял сотейник с практически выкипевшей водой, превратилась в раскаленное добела пекло, источающее магнетический жар. Что-то раненное в нем слабо заскулило, поджимая хвост. Джисон практически наяву уловил тошнотворный смрад обугленной шерсти. Борясь с пугающей силы желанием опустить в кипяток голову, лишь бы заменить одну боль другой, искоренить себя из себя, он бросил сотейник в раковину, практически обжигаясь всполохом горячей воды. Феликс осторожно подошел, разглядывая Джисона, спрятавшегося за ладонями, с быстро-быстро поднимающимися плечами, так осторожно и внимательно, будто искал признаки бешенства у выскочившего на автостраду оленя. — Сони, что не так? Невыносимо оголенный провод. Вся его неприглядная суть была здесь, в этом грязном месте, в этих безжизненных тусклых волосах и красных глазах, и Феликс видел всё из первого ряда. Джисон забормотал в ладони, и всё в нем хотело покинуть его кожу, которую он обнажал, сотрясаясь в противной внутренней дрожи. — Не понимаю. Это бессмысленно, — его смех звучал истерически, — Зачем он делает все это, если не хочет меня? Что-то щелкнуло, снова, но в реальности, и Джисон вздрогнул. Феликс выключил плиту и настойчиво попытался поймать его взгляд, увещевая: — Не думаю, что это правда. Джисон агрессивно мотнул головой, сбрасывая его мягкие чары с себя. — Нет, Ликс. Он отказался от меня. Звук, адресованный Феликсом потолку, в лучшем случае был раздраженным. И вряд ли кто-то смог бы винить его за злость, если бы узнал, что диалог вроде этого повторялся и повторялся с одной лишь бессмысленной заменой фраз в течение лет. Как бесконечная запятая, он даже никогда не заканчивался. — Господи, зачем тебе глаза? Как, как ты не видишь этого? Чтобы хен отказался от тебя? Черт, он передал мне два пакета с едой для тебя. Он отвернется от всего, если это будет значить, что ты будешь смотреть только на него и дальше. Ха. У Джисона были охренительные новости для него. Перед его глазами снова и снова вставала эта картина: приоткрытая нежная дверь лица Минхо, из темноты за которой на него смотрело нечто, сверкающее голодными глазами. Желающее разорвать Джисона, набить свой звериный живот сладким мясом и свернуться, сыто переваривая его на протяжении вечности. А затем дверь захлопнулась, и Минхо… — Он сказал мне пойти и трахнуться с тем парнем из твоего приложения, — Джисон пожал плечами так легко и безразлично, как будто это не его голос треснул на полуслове. Он сжал зубы. Смотреть на реакцию, на процесс осознания на чужом лице, было чертовски увлекательно. Подпитывало ликующую в нем ярость. Боль в нем обрела привкус трупной сладости — наблюдать, как губы Феликса скорбно поджались, а брови приподнялись, пока тот формировал ложные утешающие слова, было отвратительно приятно. Нет. Он мотнул головой, сбрасывая с глаз пух волос и видений. Хватит этого самообмана. Джисон, предвосхитив любые лживые фразы, отвернулся, его голос стал тихим и мрачным. — Что ж. Это то, что я и планирую сделать. Если бы он продолжил смотреть на друга, то увидел бы, как чужая челюсть отвисла. — Ты не серьезно, — молчание было ответом. Феликс замялся, но все же шагнул ближе, — Слушай, ты не должен делать этого только потому, что я решил, что свайпнуть вправо пару раз в этом приложении — блестящая идея для тебя. Джисон снова пожал плечами, зябко запахнув на себе слишком большой халат, который ему привез Минхо из отеля в Бангкоке. — Почему нет? Он не влюблен в меня, а я в него. Просто… Минхо лежал перед ним, подсвеченный светом из окна, словно прожектором. Из густой темноты вокруг себя Джисон видел только его. Всегда только его. — Это важно, да, хотя без чувств тоже можно весело провести время. Этим воспоминанием из далекого прошлого защипало глаза. Два осколка Минхо, — один с очарованным взглядом и заботливыми руками, а другой — отворачивающийся от него снова, и снова, и снова, не подходили никакой картине, даже самой импрессионистской. В один день он знал его, в другой — не узнавал. Даже самого себя он больше не знал. — …весело проведем время, — и все что угодно было в его голосе, кроме веселья. Феликс слабо повторил за ним. Канарейка, учащаяся говорить: — Весело? — Ммм. Сколько можно быть пассивным куском дерьма, правда? Если для того, чтобы начать узнавать себя в зеркале, нужно было найти, от чего оттолкнуться, что ж, Джисон собирался упасть на самое дно. Это началось раньше, чем он позволил себе заметить. В отражении на него смотрел ужас, но замаскировав его под макияж, так просто было солгать, что это волнение. В этот день он раздвинет все уязвимые части себя для кого-то, кто не был Минхо, конечно, он волновался. Они с хозяином договорились встретиться в парке, вполне знакомом Джисону. Рациональная часть его мозга говорила ему, что это было жестом, благодаря которому ему следовало испытывать безопасность с тем, чьего имени и вида не знал, но всем, чем он был сейчас, это комком тугих нервов. Что угодно могло окончательно превратить его в бетонное крошево, но он, с белым лицом и круглыми от страха глазами, упрямо заклеивал свои трещины скотчем. Свежий осенний воздух впервые за многие дни коснулся кожи и легких, когда он замер на пороге многоэтажки. Остановив себя от трусливого желания вернуться и забиться в знакомый, надежно одинокий угол своей квартиры, он сделал один шаг, затем другой, пока эта простая отбивка под бит в висках не ввела его в подобие транса. Лучи солнца, теряющиеся в приближающейся к Сеулу хмурой туче, уколом напомнили ему о Минхо. Переливная картинка с тысячей полутонов, которые Джисон продолжал собирать, вспышкой встала перед глазами, затуманивая мир, как и всегда. Тело, контролируемое и контролирующее. Сильные пальцы, оставляющие на его теле небольшие следы. Руки, щекочущие с такой потребностью, что в конце концов извлекали из него болезненное хныканье. Глаза, внимательные, прикованные к нему, чьим рефлексом было находить его среди толпы. Взгляд на его коже, вызывающий инстинкт обнажить шею от глубокого гула в грудине зверя, скрытого в темных расщелинах зрачков. Всего один небольшой наклон, и Джисон потерял почву под ногами. Оступился во сне, но не очнулся, а застрял в этом тревожном миге бесконечного падения. 18:55 inowwhatuwant: Я жду. Ритм шагов по пути в бездну не совпадал с ритмом его сердца, как бы он не пытался успокоить дыхание. Намертво сплетшийся из внутренностей узел, и он сам приложил руку к его убийственной запутанности. Это раздувалось и давило, сдавливая его легкие, пока те не сжались до размера чахлого бутона, отказываясь быть нормальными вслед за тем хаосом, которым он был. Всего километр отделял его от человека, последнего с конца в способности помочь ему собрать себя. Но Джисон упрямо продолжал шагать, как будто это было всем, на что он годился. И чем медленнее становились шаги, чем тяжелее казались ноги, чем глубже в желудок окуналось сердце, тем сильнее становился сквозняк в груди. Он окончательно взмок на ветру и облизывал пот над губой, обнимая себя руками и чувствуя мерзкую сырость в подмышках. Картинки перед глазами сменились кошмарными фото, но ни первый, ни пятый взмах ресниц не прогонял их. Разлетевшиеся под его веками фотографии — выпавшие из конверта свидетельства неверности. На них незнакомые руки целовали изгиб его бедер и сжимали талию. Кто-то с засветом вместо лица склонялся над ним, запирая и раскрывая собой. В подсунутом сознанием безвкусно обставленном отельном номере искусственный свет вслед за чужим членом проникал в Джисона, чтобы рентгеном проявить его безнадежную пустоту. Снимки на пленке сменились его раскрытым в крике лицом. Увидев себя таким же, каким был в этот момент — испуганным и разбитым предательством, которым выронил себя под кого-то, кем не был Минхо, Джисон остолбенел. Легкое стеснение в груди внезапно стало опасно горячим, когда сердце заколошматило об стенки. Еще никогда он не чувствовал это так отчетливо, никогда оно не было таким большим, что достигало горла и перекрывало воздух. Ах. Как больно. Он схватился за грудь и замычал. Ладонь сотрясалась от отдачи, бездумно растирающая рану. Внезапная твердость, встреченная плечом, нарушила какое-либо подобие орбиты. Всего одна ошибка в ритме, и его одеревеневшие ноги задрожали, как пудинг, размазанный по асфальту. Джисон бессильно сполз по безымянному телу толпы, в последний момент успев подставить ладони и нещадно обдирая их о жесткое крошево. Это словно случайно зажать бедром пульт от телевизора — так резко выключенный звук мира набрал обороты в ушах. Разговоры вокруг, писк светофоров, гул машин, уличные музыканты, ровный голос жизни обрушились на него какофонией, когда Джисон вынырнул на поверхность. Изумленный возглас заставил его прийти в себя на коленях посреди улицы, с белым лицом, полным ужаса. — Ах, простите, вы в порядке? Нет, думал он, пытаясь подняться между спазмами в горле, но это стало задачей со звездочкой, когда он даже не мог дышать, я не в порядке, нет, нет, НЕТ. Какая-то сила извне обхватила его под локоть, стремясь помочь, и, как дикий зверь, Джисон отшатнулся от этого прикосновения, аккуратного и вежливого, омерзительного. Соизволь он съесть что-то вчера, его бы вывернуло наизнанку. Минута за минутой он вставал. Тело отзывалось слабостью, в ушах звенело, взгляд разинутых глаз заволокло тьмой. Едва разбирая, куда бредет, припадая все ближе к манящей земле, он безумным течением продрался сквозь ровный поток толпы в сторону. Зудящими от ссадин ладонями отирался о покрытые плесенью стены проулка, пока не уткнулся в тупик. Не в силах остановиться от спазмических коротких вдохов, даже не достигающих продолжающего сжиматься бутона, Джисон резко воровал ставший недоступной роскошью воздух. Челюсть защемило немым криком. Кот, засунувший голову в банку. И Джисон был там, в этой банке, наедине с апокалиптической болью от невозможности полностью вдохнуть воздуха, оставшегося снаружи как насмешка: Смотри, Хан Джисон, вот он я. Протяни руку и сожри меня, детка. Но руки горячо покалывало слабостью, те снова и снова падали, отказывая выше плеч. Он задрожал. Не можешь, да? Ха-ха. Ничтожество. Мокрое тело в газовой, практически несуществующей рубашке, зазнобило. Джисон опустился на корточки, уронив голову между колен, чтобы просто сосредоточиться на том, как обратно научиться дышать. Но его распухший мозг был способен только на один единственный мысленный ритм, голодая без: Минхо… Минхо… Минхо! Тепло из-под неплотно прикрытой двери было так необходимо его замерзшим пальцам. Джисон посчитал, что смог закрыть ее и не оборачиваться, но отчаянно потянулся к ней, выхватывая из кармана телефон. Чертов Самсунг отказывался воспринимать его бледное лицо с потекшим макияжем, и не раз и не два он вводил пароль, чтобы снова и снова получать ошибку. Все это было одной огромной ошибкой. Гребанным кошмаром, и Джисон размазывал его по щекам, содрогаясь от того, что чуть было не совершил. Он завыл, едва шевеля пересохшим, бесполезным языком, способным только на ложь. Продолжая медленно набирать пароль, пока вибрации отказа кололи подушечки пальцев током, Джисон добрался до последней попытки, за которой телефон стал бы простой болванкой с черным экраном. В бетонном тупике, скрытом от целовавшего горизонт солнца, он нашел среди сырости и запаха слез ответ на вопрос, который задавал себе множество раз. Отпустив руку Минхо, в каком месте он окажется? Слезы смешались с потом, даря лицу быстро ускользающее тепло. Здесь. Здесь, на грязной обочине всего. На ней он и был теперь, несчастный и жалкий. И эта убогая картина перед мысленным взором подарила страстную, отчаянную силу ему — дикому зверю, загнанному в ловушку. Когда телефон наконец распознал его лицо с насилу сжатыми зубами, сквозь которые свистели стремительные вздохи, он собирался помолиться всевозможным богам, позволившим это чудо. Но мазнувшее его взгляд имя в шторке безответных уведомлений и было им. Именем Бога. Это молчаливое присутствие было привычно целительным. Каждый из коротких гудков развязывал его узлы, поливал цветы в его легких водой. Тело наконец разблокировало функцию мерзнуть, когда тот ответил: — Хани? И он зарыдал. Великий потоп наконец настиг Джисона слезами и потом посреди ничего. Он встретил его в холоде позднего вечера, очередного потерянного вечера, в котором он обманывал себя, что сможет задержать дыхание и пережить. И теперь ему оставалось только пытаться держать голову выше всего, чем когда-либо был, пока окончательно не устанет. Никто никогда не говорил ему, что бороться так больно; он даже не мог представить, как стремительно влюбится в эту боль. Голос на той стороне стал напряженным и испуганным. Маяк, на который устремилось сердце Джисона, не способного говорить: — Хани, ты плачешь? Чаги, котенок, что случилось? Он замотал головой, прогоняя какой-то странный шепот узнавания в голове, и вцепился в бедро, сжимая и сжимая, в конце концов просто разодрав пальцами небольшую дырку на колене. Ногти на коже принесли красноту, краснота — кровь. И это было тем необходимым заземлением, позволившим его распахнутому рту породить слова, глотаемые судорожными рыданиями: — …ён… хён, хён..! — Ты дома? Скажи мне, где ты, Джисон, — надрывный шепот Минхо драгоценно звенел. Или это был звон церковных колоколов в ушах Джисона, он не знал, — Я приду, только скажи, куда. — П-прости, прости, прости, — извинялся Джисон, черт знает зачем и за что, будучи в таком же неведении, где он, как и старший. Уткнувшись лбом в колени, вытирал мокрую грязь на щеках о них же, пока дрожал, — Я не знаю, хён, я не… — Дыши. Дыши, чаги, просто слушай меня и дыши. Джисон тупо уставился в широкий просвет между бедрами. Все его силы уходили на то, чтобы хоть сколько-нибудь понимать смысл слов Минхо. Отвлекись он на что-либо, кроме его голоса, и тотчас рассыпался бы. — Не могу, не могу… — наконец, он заскулил от безысходности, — Минхо, я… — тот выругался. Что-то зашуршало и зашипело, Джисон услышал гудки машин и писк светофора. — Эй, Хани, тише, молчи. Молчи и дыши, понял? Джисон закивал головой, зажмурившись до белых точек. — Хани, Хани, думаешь, Суни и Дуни знают, что они коты? — Минхо ронял вместе с ласковыми обращениями глубокие показательные вдохи и выдохи прямо в динамик, гипнотизируя Джисона, — Может они думают, что я самый странный кот в мире? Огромный и не умеющий мяукать, приносящий им еду? Иногда, когда Суни пытается вымыть меня своим языком, он смотрит так, будто спрашивает, где моя шерсть, — по ту сторону раздался натянутый, терпеливый смех. Винтики встали. Заскрежетали и медленно, но упрямо пошли в другую сторону. Механизм, управляемый зовом часовщика. Секунду спустя Джисон снова окунулся в неторопливые слова и ровное дыхание: — Я… Они скучают по тебе, Хани. Не видели тебя так давно, что наверняка будут ходить за тобой хвостиком, твои маленькие пушистые поклонники. Джисон так хотел ответить: прости, что бросил тебя, прости, что я такой болван, прости, что я люблю тебя, — но смолчал. Он боялся, что от звука собственного голоса, говорящего правду в каком-то грязном тупике посреди панической атаки, его романтическая душа вскроет себе вены. Минхо сказал молчать. Поэтому он, послушная рыбка на крючке его голоса, молчал и дышал. В него постепенно проникал воздух, по капле на каждое слово старшего. Все, что бы ему ни дал Минхо, Джисон был готов принять, и если в этот момент это были холод земли, сквозняк в волосах и на коже, мирная пустота в голове и полнота в груди — он обязан с этим справиться. — Прости меня, — и прежде чем Джисон успел вытолкнуть из себя протест, Минхо продолжил, звонкий от злости, — Я решил, тебе нужно пространство, а теперь ты один, черт знает где. Печально скривившись, Джисон сжался, обнимая телефон в руках с трепетом сердца, взволнованного теперь отнюдь не паникой. Куда бы Джисон ни взглянул, кругом видел только собственное нелепое лицо и глупые поступки. Но это не твоя вина, Минхо. — …Нет, — вопреки запрету, сквозь сопротивление желающего услужить тела, Джисон зашептал маленькие, рваные слова, — Оно мне не нужно. Пространство. Никогда, если это ты. Казалось, Минхо застонал, преодолевая сильнейшее страдание, но в тот же момент ровным голосом произнес: — Ты никогда не говорил мне. Всегда просто принимаешь все, что я… Легкая улыбка сухими губами расцвела на его лице. Джисон обнял свои колени, представляя, что это Минхо, удивительно глупый Минхо. — Моя аренда, например? — на молчание в ответ он легонько рассмеялся, чувствуя, как внутри наконец расцветают бутоны. — Скажи мне остановиться, — Минхо продолжал звучать ровно для кого бы то ни было другого, но не для него. Шаткие полутона закрались в его голос, и Джисон обнаружил их поменявшимися местами, увещевающий и увещеваемый, — Прямо сейчас, Хани, и я остановлюсь. — Я буду в порядке, что бы ты ни сделал. Пока я даже не подозреваю, что мне нужна помощь, ты просто приходишь, и я, — Джисон сглотнул. Слова разбегались, и он ловил их, обходя острые углы вокруг одного, единственно значимого из них, — …ценю это. Поэтому, пожалуйста. Не останавливайся. Он никогда не умел просить, а Минхо не умел спрашивать, и вот так они гармонировали в мире, которому нужны были эти условности. И все же существовала единственная действительно важная вещь, и она требовала, чтобы о ней попросили. Всего на мгновение Джисон прикрыл глаза. Отпустив из захвата зубов нижнюю изорванную губу и всего себя, он произнес на выдохе: — Ты можешь забрать у меня все, что захочешь. Забери меня, хён. Пожалуйста. Тишина в динамике длилась, на вкус Джисона, слишком долго. За эти мгновения в три удара сердца он успел прогуляться за новой дозой страха и обратно к своему набору бесконечных прости. Но Минхо перестроил его маршрут, снова: — Отправь мне геолокацию. Шаги прозвучали вблизи довольно скоро. Джисон упал в кроличью нору и не знал, где находился и сколько времени разделяло конец разговора и этот момент. Он просто падал и падал, пока теплые руки не дотронулись до его замерших плеч, грея сквозь ткань рубашки. — Хани… Наконец. Наконец Минхо рядом. Склонялся над ним. Его дыхание гладило его щеки, ладонь провела под подбородком, — рука ласкового прохожего, принесшего лакомство дворовому коту. Лишенный прежде дома, Джисон устало раскачивался среди волн мыслей и мурашек: выдумал ли он все это? Разве это не сказка? Ведь он долго, так долго падал, как та версия Алисы, которой не было суждено вернуться домой. — Хватит, ты совсем замерз. Иди ко мне. Джисон не видел Минхо. Сначала это были только его ноги, его мощные мышцы бедер, обтянутые светлыми джинсами. Затем серая толстовка, затасканная старшим, которую тот надевал всегда, когда хотел сбежать в ее мягкие объятия от неприятных мыслей. Вслед за ней на периферии показалась укладка, макияж, приятный запах духов. Приятный, но не тот. И только после всей этой внешней мягкости он увидел Минхо. Всегда самым удивительным в нем, тем, что тенью ложилось на все мысленные рисунки в голове Джисона, была жесткость и цепкость его лица. Небрежная легкость его внешности ломалась об острые углы, когда тот смотрел на него, и заставляла Джисона чувствовать себя обманутым. Но, в конце концов, как ни оборачивай ружье в вельвет, оно останется ружьем. Словно ребенок, которого никогда не учили не трогать оружие, Джисон заговорил, глядя прямо в обеспокоенное лицо: — Я не смог, хён. Встретиться с тем парнем. Ты сказал удостовериться, что он хороший, и это так, но этого не… — «достаточно» было подходящим словом, и все же не тем. Даже не замечая, что снова раздирал покрывшиеся коркой крови царапины на голом бедре, Джисон совершил безрассудный прыжок веры: — Он — не ты. Минхо распрямился, глядя на него так, будто он разрушил какой-то священный порядок. Так смотрели матери на своих детей, совершивших убийство: с ужасом и упрямой любовью, с мрачной решимостью защитить хотя бы руины. Но единственным звуком в ответ на эту полуправду был только тихий вздох, пока он рассматривал его, подмечая и рану, и давно незамечаемую Джисоном мелкую дрожь тела, такого маленького в этом темном углу. Кукла, забытая в шкафу. Тот не знал, какую разбитую мозаику собирал в своих руках и протягивал на откуп. Увиденное стерло любой намек на мягкость в недовольном лице старшего. Джисон отвернулся, не в силах смотреть на это. Мышцы его лица разочарованно опустились, налетом апатии прикрыв обнаженные надежду, страх и отчаяние. Но что-то еще теплилось внутри, этот неискоренимый стыд, и он душным жаром царапал замерзшие щеки. — П-прости. Прости, я… — Я говорил тебе молчать, Джисон. Поэтому, замолчи. Ты сказал достаточно. Ну что же, Минхо определенно использовал это слово по лучшему назначению. Джисон упрямо держал глаза закрытыми, чтобы не дать влаге выхода. Команда молчать была благословением, как ни посмотри: открой Джисон рот, тут же начал бы умолять. Руки подхватили его, замерзшего, обессиленного срывом и жалким обрывком признания, и он устало прислонился к теплу, позволяя ему поддерживать себя. От толстовки все еще исходил аромат духов, но в ямке ключицы, куда Джисон опустил холодный нос, покоился перец. И снова приказ держать рот на замке удержал его блудливый язык, стремящийся слизнуть горечь с кожи. Хорошо. В этом месте, — в любом месте рядом с Минхо, было хорошо. Он бы остался здесь навсегда, если бы это означало, что тепло никогда не покинет его. — Подними руки. Минхо не смотрел на него, сколько бы секунд Джисон ни пытался поймать его взгляд. Тогда он смог бы понять, что ему сделать, чтобы сохранить тепло. Продолжать просить не отпускать его? Но суровое, захлопнувшееся как звериная клетка лицо старшего обещало прокусить его шею, если он скажет хоть слово. Упасть у его ног на колени и наконец отсосать? Господи, он даже не умел этого, так что какого черта он позволяет себе возбуждаться? Так что Джисон просто разочаровано надул губы и снова подчинился. Кукла на шарнирах, он стоял с глупо поднятыми вверх руками, ярко-розовыми и покрывшимися от холода мурашками. Минхо снял толстовку, оставшись в одной белой футболке. Несколько мгновений, за которые старший одел его, самостоятельно продевая его руки в рукава и затягивая на голове шнурок капюшона до тех пор, пока снаружи не остались только горячие щеки и нос, Джисон возмущенно пыхтел. На вожделенной коже перед ним от ночного холода уже вставали волоски. — Но ты замерзнешь. Руки вдруг опустились, и в следующую секунду Джисон не сдержал писк, когда пальцы до боли сжались на нем, зажимая и заставляя замереть. Минхо наконец посмотрел ему прямо в глаза, и была ли это тень проулка, или дальних фонарей, но что-то собиралось сожрать всего Джисона: — Мне не следовало оставлять тебя, — и только Джисон привык к сладкому трепету в животе от недоброго взгляда, как Минхо опустился на колени перед ним и чем-то зашелестел, — Если ты собираешься вот так таскаться по грязным подворотням, без одежды и весь в крови, в поиске жаждущих нагнуть тебя ублюдков, тогда больше никогда не выйдешь из дома без меня. Джисон зашипел от небольшой боли и опустил широко распахнутые глаза. Влажной салфеткой Минхо с силой, слабо граничащей между терпением и жестокостью, дочиста вытирал кровь с его бедра, золотистой прогалиной зияющего в дыре черных джинсов. — Никого я не… — но рука с другой стороны бедра сжалась гораздо сильнее прежнего, проваливаясь в мягкость кожи как в сладкое тесто. Джисон икнул, звуча до ужаса жалко даже для себя, а тем временем новая легкая боль коснулась обоих его ладоней, — Я одет. — Не стоило ожидать, что ты сможешь держать рот закрытым, да? — Минхо снова появился перед ним и одним хозяйским толчком уронил его обратно в свои объятия. Свет телефона обжег глаза резью практически до слез, и Джисон быстро заморгал, пока не разглядел приложение такси, — Тогда расскажи, почему ты посчитал эту ткань одеждой? Я и сотня других уродов видели твою талию также отчетливо, как и три градуса в прогнозе погоды сегодня утром. Тепло флисовой толстовки разморило его. Кожу покалывало, пока она краснела от стремительного потока крови. Обхватив его торс и дыша в обнаженную шею, глупо сосредоточенный только на том, чтобы согреть ее, зябнущую в вороте простой футболки, Джисон бездумно пробормотал: — Мы не планировали долго гулять. Жила перед его глазами напряглась, острая и опасная. Как бестолковый котенок, не понимающий, что это такое, он задышал на нее старательнее, и протестующе застонал, когда пальцы схватили его за щеки и запрокинули голову назад. В таком положении, полулежа на Минхо, цепляясь за него руками, он вдруг оказался гораздо меньше, и его колени сгибались сильнее с каждым звуком охваченного злостью Минхо: — Лучше замолкни, Хани. Еще одно слово… — Я так долго молчал, хён. Запах Минхо, тепло Минхо, твердость Минхо, и он был окружен им, этой жестокой безопасностью, коленопреклоненный перед ней. Джисон пьяно улыбнулся, сквозь поцелованные истомой размякшие веки наблюдая за удивлением, снова сделавшем острое лицо мягким. Он так любил его. Размазался об его пальцы и был собран ими. Как будто грузило было подвешено к нему, но оно тянуло Джисона не к земле, больше нет. Зачем нужна она, если с Минхо ему даже не нужно стоять, чтобы ощущать твердость тропинки под ногами, на которую он всегда оглядывался, но был слишком труслив, чтобы ступить. — Не проси меня молчать, я больше не могу. Дверь, скрывающая тьму в растерянном выражении лица Минхо, снова принялась закрываться, но Джисон схватился за нее и погладил чужую щеку. Кто-то уже наплевал на этот грязный угол мира прямо под подошвы их кроссовок, и он мог сделать это тоже. Где бы они ни находились и с кем, он любил его, и это были слова, которые он наконец был готов посвятить Минхо в сотнях и тысячах именных баллад. — Я люблю тебя, Минхо. — Джис… Он перебил Минхо; старший так много говорил прежде, чуть меньше, чем делал, и теперь была его очередь. Пока Джисон не позволял своему рту заткнуться, пока руки на лице не оставили его, бурлящий в пустом желудке страх был почти ручным зверьком. — Люблю тебя. Это всегда был ты, пять лет назад, вчера, сегодня. Я не могу просто перешагнуть это, не могу даже представить, чтобы любить кого-то другого, последняя попытка привела меня сюда, хах. Джисон скомкано улыбнулся, очарованно рассматривая больше не скрытого ничем зверя в глазах медленно моргающего Минхо, так осторожно, будто он тоже боялся этого момента, и все же желал продлить. Оказалось тем, что легко скрывалось в темноте, всегда была большая, хищная кошка, вроде черной пантеры. Ничего похожего на дворового худого кота, которым был он сам. Страх снова овладел им. Он сжался. — Я знаю, ты не… Пантера оскалилась и прижала его ближе, сдвигая к обшарпанной стене. Минхо фанатично прогуливался по его лицу взглядом, пока она крепко держала за щеки, практически вдавливая его голову в бетон до вмятины. И сквозь уколы адреналинового возбуждения на коже, внутри Джисон ощутил себя невыносимо маленьким под ее мощным телом, сделанном из одних только жестких мышц, созданных, чтобы нагнать и разорвать свою добычу. Голос Минхо затрясся от желания нажать сильнее, раздавить его в руках и слизать с них крошки. Он зажмурился, не позволяя себе видеть Джисона таким — потекшим от его жара маслом, мягким и бесформенным. — Ты ничего не знаешь, Джисон. Ты даже не догадываешься. — Я знаю тебя, хён, — он замотал бы головой, если бы только мог. Но это значило потерять опору в виде Минхо, так что Джисон просто зашептал, захлебываясь в слюне, — Ты всегда заботишься обо мне лучше кого бы то ни было, намного больше, чем я того заслуживаю. Они всегда хотят меня исправить, им всегда недостаточно. Феликсу, Чану, ей. Перед глазами встало лицо матери на карточке контакта. Фотографии, сделанной на одной из конференций, было несколько лет, и он даже не знал как она выглядела теперь. Только ее скучный голос, обрывочные деловые фразы, будто Джисон был ее аспирантом, а не сыном, повторяющие себя из года в год, как испорченная пластинка. — И они продолжают, и продолжают требовать что-то, чем я не являюсь. Но ты… — Джисон подкрался под ресницы, скрывающие Минхо от него, раздвинул: Смотри на меня, хён. Вот он я. Полностью твой, созданный тобой для тебя, Хан Джисон, — Никто никогда не принимал меня так, как ты. Единственный, кто увидел меня и захотел рядом с собой меня, это ты. И я люблю тебя. В повисшей тишине, разрываемой дальним течением жизни вне проулка, острый взгляд Минхо говорил что-то, но Джисон, казалось, разом растерял все свои способности к чтению его полутонов. Он потратил все силы на слова, тяжелые и неподъемные, потянул спину, разгружая вагоны сожалений. За старшим было только одно — забрать товар или оставить на путях по причине непригодности и вышедшего срока давности. Вспыхнувший экран телефона жуткими тенями раскрасил их лица. Возможно, в самом ближайшем будущем их обоих ждал самый дешевый фильм ужасов, который они когда-либо смотрели. — Такси. Поехали, — Минхо отвернулся от него, как многие разы до, держа путь к выходу из тупика. Удаляющаяся фигура больно резала глаза своей мрачной решимостью увеличить дистанцию между ними, и Джисон поспешил нагнать его. Пристроился позади, не решаясь поравняться плечами, будто это не было позволено. — Поговорим, когда ты перестанешь дрожать, — усадив его на заднее сидение, Минхо контролируемым движением обернул его грудь ремнем безопасности, избегая прикосновений. Слова были такими оторванными, словно он тоже разгружал один-другой грузовик. Ожидающий, что тот вскоре сядет рядом и он сможет снова уткнуться носом в его шею и, наконец, сожрать, наполниться его перцем, Джисон растерянно выдохнул, когда Минхо сел рядом с водителем. Он уставился перед собой, потеряно моргая на каждый новый отсвет фонарей, походя целующих лицо. Снова стало нестерпимо холодно, и бедра зажали его пальцы в попытке согреть хоть что-то. Дистанция в метр, но казавшаяся пропастью, удаляющаяся фигура, бросающая его в проулке, мороз в пальцах, покинутых теплом чужой руки. Он закусил щеку изнутри и повесил голову, ничего не понимая в этой игре. Но, Минхо обещал поговорить. Ртом через рот. Так что Джисон, послушный теленок, снова следовал за ним, снова шагал в бездну. Но когда ею была квартира старшего, путь был многим слаще. Захлопнувшаяся за ними дверь отрезала их от реального мира. Здесь не было обстоятельств: холода, жары, паники, людей, морали. На чистом полу, на серых стенах и гладких столешницах будет написан манифест их дальнейшей жизни, и ясно осознавший это Джисон впервые нерешительно замер на этом пороге, натягивая на пальцы рукава толстовки и нервы. — Раздевайся, — Минхо со скучным лицом, нетронутым хотя бы толикой волнения, дернул его за ворот. — Что, так… — облизнул сухие губы, жалея, что не может сделать это с усохнувшим, замершим сердцем, — Так сразу? С тем же рвением, с которым одевал его час назад, Минхо теперь раздевал его как детскую игрушку. Он цокнул. — Хани, Хани. Что за грязные мысли в такой милой головке? — оставив его зябко жаться к стене, он поддел его рубашку, пока не показалась дрожащая кожа живота и талии. Долгие молчаливые секунды Минхо просто рассматривал его, как развернутый подарок, — Ммм. Держу пари, ты сломал пару десятков чужих шей, пока разгуливал по городу в этом. Понравилось? Последнее было сказано таким опасно-сладким тоном, подкрепленным взглядом исподлобья, что самым разумным было промолчать. Однако Джисон разумным никогда не был. Скорее, полностью безмозглым, если дело касалось Минхо. Наступить на горло оцепенению было трудно, но вслед за вагоном сожалений подъехал вагон безрассудной дерзости. Он вскинул подбородок и без улыбки встречал свою гибель. Глупо и смело, как и пристало хорошему главному герою низкобюджетного ужастика. — А тебе? — вопреки желанию казаться кем-то сильным, голос надломился. Но Минхо пришел к нему из фильма другого сорта. Нет, рейтинг его картины был выше десяти, выше здравого смысла, и он был образцовым Дьяволом. — Мне? — Минхо прищурился, будто увидел что-то интересное вдалеке, и вкупе с улыбкой это предвещало Джисону неприятности, — Я знаю, что ты старался не для меня, Хани. Так что, понравилось ли тебе наряжаться для того ублюдка? Представлять себя под ним? Казалось, в ушах у Джисона зазвенело от этих жестоких слов, как от пощечины, тем более хлесткой, что была правдой. Глубина, с которой старший познал Джисона, пугала. Словно ему хватило всего одного взгляда на него, чтобы вскрыть его голову, найти пару сломанных винтиков и давить, давить, пока сквозь боль и кровь они не встанут на место, сделавшись идеальными. Дрожь унижения быстро распространилась по телу, вытесняя дрожь холода. Он заскулил: — Нет! Ты знаешь, что нет, — ужас приступа все еще слабостью гулял по его восковому телу. Джисон схватил Минхо за плечо, чтобы просто не упасть, но тот легким движением сбросил его руку. Гримаса почти физической боли перечеркнула лицо Джисона, — Ты все знаешь, хён. Минхо вдруг ласково улыбнулся: — Очень хорошо, котенок. И снова что-то зашевелилось на периферии, пара последних извилин поставила на репит это котенок, но он не верил в предчувствия, и эхо вскоре исчезло. А затем Минхо бросил ему вероятность искупления, и кровь в его голове благодарно стала медом: — Вот что случится, если ты снова попытаешься вырвать свою руку из моей. И тебе лучше запомнить это чувство на всю жизнь, Джисон. Он пораженно выдохнул. Наказание. Вот чем была эта дистанция в такси, эти слова, эти руки, покидающие его — наказанием. И, вспомнив свое одиночество в считанных сантиметрах от старшего, секундную отверженность, которую придумал не его мозг, а создал сам Минхо, Джисон захныкал, озаренный назиданием. — Я… Я понял. Прости, прости, хён. — Тише, Хани, — Минхо снова сделался мягким и округлым, стирая с его щеки влагу, — Ты молодец. А теперь, нам нужно согреть тебя. Космические медузы проплывали мимо него, и их плавные шапки выглядели как пузыри скафандров. Джисон любопытно протянул руку к ним, чтобы ухватиться за щупальца: Ужалит ли его ядом или боль в вакууме не существует? Но они просто обвились вокруг него, сильные, неожиданно покрытые нежным черным мехом, и потянули туда, где было темнее прежнего. Безвольный, он наблюдал, как изогнутое скопление Инкатазо стремительно удаляется. Плазмические отсветы еще долго целовали его теплом, и в отражении на мягком теле медузы он увидел, как обезображен он был. Радиация сожрала его до костей, принявшись разрушать и их, оставив ему только не тронутую руку. Волосы на пустом черепе плавали вокруг него, как комок черных нитей в сливе ванной. И будто знание о бедствии активировало сирену в его мозге, он тут же погрузился в невыносимую боль. Весь он был одним куском мяса на костях, агонизирующим на сковороде. — Тебе лучше запомнить это чувство на всю жизнь. Шерстяная медуза прошелестела своими щупальцами. Но через миг это больше не была медуза, — только нечто с губами и глазами Минхо на огромной бестелесной оболочке, искрящейся грозовыми тучами. И кости Джисона, беспорядочно собранные так, что ребра, как ветвящиеся рога оленя, стали головой, а коленные чашечки — глазами, затягивало в это как в черную дыру. Джисон закричал — вспорхнули безмолвные ключицы, попытался отползти — вздрогнули и разлетелись вокруг все его фаланги. Осталась только рука, и к ней вдруг прикоснулось что-то влажное, одержимо втирающее в нее боль. Крестцом Джисон удивительно ясно знал, что это влажные салфетки, и те тотчас запарили вокруг него, будучи алыми от крови и ошметков плоти. — Нужно согреть тебя. Внутри меня тебе будет так тепло. Рука погрузилась в эфир. И кожа, мышцы и даже кости растворились в кислоте, жаром пронизывая его волосы. Черная дыра заурчала, довольная кошка, набившая живот воробьем. Изо рта, гротескно огромного, показался язык, облизнувший ужасные губы. Слюна повисла в темноте идеально круглыми каплями. Она стремительно заполняла его череп как вино тончайший бокал, и возбужденно пела, пока он тонул: — Красивый, вкусный, маленький Джисон-и. Теперь я не остановлюсь. Никогда. Раскрыв глаза, перед ним была мутная мокрая зелень. Так выглядели внутренности той черной дыры? Он отчаянно забарахтался в ней, расплескивая воду, не понимая, где выход и где он, слыша только дальний скрип металла и медленный набат грома в висках. Сжавшиеся легкие замариновались, когда он раскрыл рот в поиске воздуха. Руки холодило, и Джисон увидел их над собой, с ужасом ожидая найти только беспорядочные кости. Но они были нормальными, он был не во сне. Он был под водой в ванной Минхо, потерявшийся между верхом и низом. Что-то вытащило его на поверхность прежде, чем он задохнулся во второй раз за этот адский день. Минхо был бледен. Бледнее обычного, человек, избегающий солнца всеми силами, и смотрел на него, наверняка отзеркаливая его собственный ужас. — Ты что, решил утопиться? Черт, Джисон, — и он дрожащими руками втер в его кожу капли воды, пока не обнял трясущееся небольшое нечто в форме Джисона, — Как ты умудряешься найти проблему даже в четырех стенах? Джисон продолжал дрожать и выплевывать воду, все еще гуляющую по его желудку, точно слюна дыры из сна. — Уснул… Я уснул, — перед глазами снова встала сытая ухмылка не-Минхо и он икнул, — Было так страшно. Что-то прикинулось тобой и просто сожрало меня и я не мог выбраться, а потом очнулся на дне и просто… — новой водой, которую он глотал, стала соль. Минхо прижал его ближе, практически перегибая через борт ванной, сжав так, что стало больно и хорошо. — Ты здесь. Я здесь. Все в порядке, Хани, дыши. Я не уйду. В который раз Джисон болезненно убеждался, как хорошо было в этих руках, и только в них. Он хотел, чтобы они были намного длиннее и обвили его на манер веревок, скрутив запястья, плечи, бедра, лодыжки, все. Как будто он мог дышать даже под водой, если бы Минхо всегда обнимал его так непреклонно, что выбраться стало бы только путем в ад. Так они и сидели. Вода остывала, кожа на пальцах его ног, — не голых костей, сморщилась и побелела окончательно. Но между ними было горячо тем, как дыхание Минхо разгоняло мурашки по затылку Джисона, ладони рисовали круги на золотистых полях его обнаженной поясницы. Слишком скоро он осознал, каким обнаженным был, впервые глаза и руки старшего видели его таким. Спокойное дыхание снова прервалось раскаленной неловкостью и огнем непрошенного возбуждения. Ему, практически нецелованному девственнику, только и надо было, что несколько прикосновений да невинная близость старшего, чтобы загореться сигнальным огнем. — Мн-мне надо закончить мыться. Я воняю, — Джисон скованно подтянул к животу ноги, пытаясь скрыть поднявшийся член. Отстранившись, Минхо оглядел его с головы до пят, задержавшись на острых коленках. Будто он рентгеном добрался сквозь плоть до скрываемого возбуждения, и в ответ на его взгляд оно разгорелось сильнее. Старший криво улыбнулся, продолжая вбирать в матрицу глаз образ Джисона, мокрого, краснеющего щеками и нуждающегося. Такого невыносимо маленького, что хотелось проверить, как скоро он сломается в его руках от одного нажатия и прольется на пальцы горячим медом. — Я принесу одежду. Пожалуйста, не топись снова, русалочка. Когда Джисон вышел из ванной, в ноги лбами и боками мягко ударились Суни и Дуни. Их маленькое мурчание ослабило пару узлов, и он, теплый и плюшевый в розовой толстовке Минхо и его же спортивках, замурчал им в ответ: — Привет, ребята. Как вы поживаете? Простите, что не приходил так долго, ваш хозяин уже наругал меня, — Суни потянулся к нему розовым носиком и он радостно чмокнул его, не обделив и Дуни почесыванием животика. Глядя на Минхо, замершего на диване с телефоном Джисона в руках и следящего за ним, он гадал, какие еще удары готовит ему этот день, как будто панической атаки и пассивной попытки самоубийства было не достаточно. Джисон давно обнаружил, что личные границы и секреты, область его собственной тьмы, были стерты для Минхо. Богоподобный идол, тот знал о его голой, слабой душе все, — теперь действительно все. Стоило Минхо взять его телефон в руки и улыбнуться ему, его сердце начинало биться с пробелами, тяжело и горячечно. Однажды утратив себя, Джисону иногда было очень больно видеть в глазах и улыбке напротив свой собственный поводок. Внезапно музыка разорвала тишину между ними. Джисон вздрогнул, и прищурился, когда Минхо обернул к нему экран телефона. Звонок матери? Ну, конечно. Он даже не брался предположить, который час, это в любом случае не было важно для его семьи, если они решили получить что-то от него. Джисон скривился. В списке его ценностей уже давно не значилось желание выслушивать бесконечные претензии. Минхо приподнял брови. Покачав головой, Джисон улыбнулся тому, с какой резкостью тот отклонил вызов. — Думаю, с тебя хватит, Хани, — несколько секунд Минхо копался в его телефоне, и наконец хмыкнул. Суни толкнулся мягкой головкой под ладонь, и Джисон благодарно уронил ее между его ушей. Он не был уверен, что не упал бы на задрожавших ногах, если бы не этот прелестный котенок. На повернутом к нему экране был черный список, и среди имен были его мать и отец. — Я… Минхо перебил его: — Они тебе не нужны. А если кто-то из них что-то захочет от тебя, они знают, кому звонить. Джисон заторможенно кивнул. Наверное, Минхо прав. Он никогда не ошибался на счет многих вещей, касающихся его: свел его с Чаном, помог выбрать квартиру, всегда звонил именно в тот момент, когда Джисону было плохо. В конце концов, он общался с его родителями чаще его самого. Больно сжавшееся сердце, должно быть, чувствовалось так из-за облегчения, что ему больше не нужно глубоко дышать и готовиться перед каждым их разговором. Минхо наконец отложил его телефон. — Когда ты собираешься забрать Дори? Вопрос застал Джисона врасплох. Продолжая наглаживать бока соревнующимся за его внимание котам, он прогуливался взглядом по кухне, выключенному телевизору и приставке, дверям в две спальни. Здесь было уютно тем самым образом, что Минхо, в отличие от него, никогда не позволял своему пространству быть захламленным. Все здесь было понятно и контролируемо: несколько ярких подушек на оливковом диване, ворс которого приятно гладил пальцы, чистая, без единой лишней детали кухня, серые стены, украшенные только светильниками. Джисон обнаружил, что подобный порядок успокаивал в отличие от хаоса его квартиры, единый взгляд на который вызывал только замешательство. Минхо не часто звал его к себе. Что бы ни было причиной, он был здесь всего раз двадцать за пять лет, тогда как его собственный диван был облюбован старшим почти на законных основаниях. — Ох, — неловко почесал лоб, все еще красный от кипятка, которым хотел согреться, — Я навещал его пару недель назад. Надеюсь, он не забыл меня. Хочу забрать его через неделю, а потом… Джисон осекся и метнулся взглядом к Минхо. Пока он сосредоточенно хмурился, пытаясь понять, что упустил, тот широко улыбался, счастливо. Если резкий изгиб рта так можно было назвать. — Откуда ты знаешь о Дори? Это был секрет! Его телефон снова оказался в руке Минхо. Он в притворной задумчивости постукивал по нему пальцами, будто перебирал клавиши рояля, и не отрывал от него прояснившегося взгляда. Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук. Джисон вдруг отчетливо ощутил закрытую на замок входную дверь. — Мы оба знаем, куда тебя приводят секреты. Хорошо, что один из них привел ко мне, да? Котенок.