Marked for Obsession.

Ночь в этом городе пахла пылью, бензином и страхом. Сколько раз я видел его таким? Бесчисленное множество. Но сейчас он казался мне ещё мрачнее, потому что в его переулках пряталась угроза, которую я пока не мог разглядеть. Мотоцикл урчал подо мной, как голодный зверь, а в голове разрывался рой мыслей. Кто-то хочет её убить. Кто-то следит за ней. Кто-то оставил пулю с гравировкой. Я сжал руль до побелевших костяшек. Какого хрена, чёрт возьми, происходит? Этот урод знал, что делает. Он не оставил следов, не попался на камеры. Профессионал? Может быть. Но если бы это был киллер, он бы не стал играть в эти игры. Это личное. Я свернул в переулок и резко затормозил у заброшенного склада. Дребезжащие фонари освещали треснувший асфальт, ржавые ворота и мой собственный силуэт. Здесь меня ждал человек, который должен был знать больше. Кровь, ложь и улыбки в темноте. Я зашёл внутрь, приглушённый свет падал на обшарпанные стены. Запах сырости, масла и ещё чего-то более гнилого ударил в нос. На стуле, связанный, с кляпом во рту, сидел тот, кого я вытащил из чёртовой норы — один из людей Гектора. Его глаза расширились, когда он увидел меня. — Давно не виделись, уродец, — прохрипел я, подходя ближе. Он замычал, забился, пытаясь сказать что-то через кляп. — Успокойся. Сейчас у нас будет очень интересная беседа. Я вынул нож, провёл лезвием по его щеке, оставляя тонкую, аккуратную царапину. Кровь выступила мгновенно. — Ты расскажешь мне всё, что знаешь. Кто ещё охотится за ней? Кто передал ей пулю? Он замотал головой. — Ах, ты не знаешь? — я усмехнулся и вогнал нож в его бедро. Глухой крик заглох в кляпе. — Подумай ещё раз. Он захрипел, затрясся, а потом что-то промычал. — Хочешь говорить? Отлично. Я выдернул кляп. — Он… — голос у него дрожал, — он не из людей Гектора. Он новый игрок… зовут… Но прежде чем он закончил, его голова резко дёрнулась назад. Брызнула кровь. Выстрел. Чёрт. Я бросился в сторону, прячась за стену, выхватывая пистолет. Кто-то только что убил мой источник информации. Тишина. Звенящая, хищная, наполняющая собой всё вокруг. Я медленно скользнул вдоль стены, крепче сжимая пистолет. В воздухе висел запах крови и пороха. Выстрел прогремел секунду назад, но убийцы уже не было видно. Я выглянул из-за стены — никого. Только тело этого ублюдка, который не успел сказать мне имя. Но он успел сказать главное. «Новый игрок». Кто-то вошёл в игру, но пока не показывал лица. Я вышел из укрытия и быстрыми шагами направился к выходу. Здесь оставаться было опасно. Выбравшись наружу, я сел на мотоцикл и завёл двигатель. Громкий рёв разорвал тишину ночи, но мне было плевать. Если этот урод ещё здесь, пусть знает, что я еду за ним. Колёса визгнули по асфальту, когда я врезался в поток мыслей, злобы и холодного расчёта. Он не просто играет. Он зачищает следы. И он знал, где я буду. Но Дебора. Я не мог оставить её одну. После сообщения. Газ до отказа, и я мчался по пустынным улицам, переполненный злостью и предчувствием, что всё идёт к чёрту. Когда я добрался до её дома, было уже за полночь. Свет горел только в одной комнате — в спальне. Я заглушил двигатель, спешился и, почти неслышно ступая, поднялся на крыльцо. Странно. Дверь не была заперта. Мои мышцы напряглись. Я медленно толкнул дверь и вошёл внутрь. Тихо. Слишком тихо. Я прошёл в гостиную и… — Ты, сука, вообще понимаешь, что мне сейчас страшно?! Я вздрогнул. Она стояла передо мной — растрёпанная, в одном чёртовом халате, с бешеными глазами и телефоном в руке. — Ты… — её голос дрожал от злости, — ты хоть раз думал о том, что я тут одна, без защиты, и что меня могут убить, пока ты там хрен знает чем занимаешься?! Она сжала кулаки. — Где ты был, Барнс? Я молчал. Я смотрел на неё. На её злость. На её страх. И понимал, что она права. Но ещё я понимал другое. Если этот ублюдок захочет её убить — ему придётся убить меня первым. Я шагнул ближе, и Дебора тут же отступила, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — Не подходи ко мне, Баки. Я усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Опусти оружие, пчёлка, ты всё равно не выстрелишь. — Оружие? Это, по-твоему, оружие?! — она подняла телефон, явно готовая запустить им мне в голову. — В твоих руках? Опаснее, чем пистолет, — лениво бросил я, не останавливаясь. Она дышала тяжело, её грудь вздымалась, как у загнанного зверя, но в глазах читался не страх. Злость. Та самая, что закипала в ней каждый раз, когда я делал то, что она ненавидела. — Где ты был? — повторила она сквозь стиснутые зубы. Я остановился перед ней, в последний момент удержав себя от того, чтобы схватить её за шею и заставить замолчать иначе. — Выяснял, кто хочет тебя убить, — спокойно ответил я. Она вскинула подбородок. — О, а то есть ты такой благородный защитник, да? Интересно, а кто хочет меня убить больше — он или ты? Я склонил голову набок, изучая её. — Ты ведь уже знаешь ответ, пчёлка. Её губы дрогнули, но она тут же снова сжала их в тонкую линию. — Ты исчез на целый день, — тише сказала она. — Я не мог быть рядом. — Ты никогда не можешь быть рядом, — её голос был пропитан горечью. — Ты приходишь, ломаешь меня, оставляешь на мне свои следы, а потом просто исчезаешь. Я молчал. Она смотрела прямо в мои глаза. — Почему ты вообще вернулся? — Потому что ты мне написала, — ответил я, не раздумывая. Она усмехнулась, вытирая мокрые глаза ладонью. — Вот оно как. То есть, если бы я не написала, ты бы просто… Я не дал ей договорить. Рывком притянул её к себе, крепко, почти больно, чтобы выбить из неё всё это дерьмо — весь страх, всю злость, всю ненависть ко мне. — Я вернулся бы в любом случае, Дебора, — глухо сказал я ей в волосы. — Потому что ты моя. Она задышала чаще, но не отстранилась. — Не говори так. — Почему? — Потому что я ненавижу тебя за это. Я усмехнулся. — Я тоже себя ненавижу, пчёлка. Но это ничего не меняет. Она молчала, только тяжело дышала, сжимая пальцы в кулаки у меня на груди. Я чувствовал, как она борется — с собой, со мной, со всем, что её разрывало изнутри. Но я не собирался отпускать. — Ты можешь продолжать ненавидеть меня, пчёлка, — прошептал я ей в волосы, чувствуя, как она дрожит. — Но ты знаешь, что без меня тебе будет только хуже. — Ты настолько в себе уверен? — её голос был хриплым, пропитанным отчаянием. Я склонился ниже, накрывая её ухо губами. — Да, — просто ответил я. Она вздрогнула, но не отстранилась. Я накрыл её затылок ладонью, запуская пальцы в волосы. Тянул медленно, заставляя её поднять на меня взгляд. Губы приоткрылись, дыхание сбилось. — Отпусти меня, — прошептала она, но без прежней уверенности. — Ты не этого хочешь, — мои пальцы крепче сжались на её затылке. Она всё ещё пыталась бороться, но я видел, как её тело уже предаёт её. — Джеймс… Я прижался лбом к её лбу, глядя прямо в глаза. — Перестань убегать от того, что между нами, пчёлка. Она закрыла глаза, выдыхая дрожащим, рваным вздохом. Я провёл пальцами по её позвоночнику, медленно, раз за разом, пока её тело не перестало дрожать от напряжения. — Ты же понимаешь, что если ты продолжишь меня отталкивать, я буду приходить снова и снова? — я чуть улыбнулся, чувствуя, как она наконец сдаётся. Она открыла глаза, встречая мой взгляд. — Ты и так это делаешь, ублюдок. Я усмехнулся. — Потому что ты моя. Она вздохнула и закрыла глаза, будто пыталась собраться с мыслями. Но я видел — поздно. — Ты не дал мне выбора, — прошептала она, почти срываясь. Я скользнул пальцами по её щеке, грубо зафиксировал её лицо, не давая отвернуться. — Выбор у тебя был с самого начала, Дебора. Ты могла держаться подальше. Могла не открывать мне дверь, могла не смотреть на меня так, как смотришь сейчас. Её губы дрогнули. — Я тебя ненавижу, — тихо сказала она, но голос уже был беззвучным. — Я знаю, — кивнул я. — Но ты меня хочешь. Она сжала челюсти. Я чуть сильнее надавил пальцами на её скулу. — Скажи это. Она молчала, дышала прерывисто. Я склонился ближе, дыханием касаясь её губ. — Скажи, что не хочешь меня, Дебора. Она приоткрыла рот, но не смогла выдавить ни звука. — Вот и молчи, — прошипел я и впился в её губы, разрывая последнее расстояние между нами. Она дрожала. От злости. От желания. От осознания, что проиграла мне в этой битве ещё до того, как мы начали. Я чувствовал, как её пальцы сжались на моей куртке, сначала пытаясь оттолкнуть, а потом уже цепляясь, словно за единственное, что держит её на плаву. Я снова прижался к её губам, грубо, властно, не оставляя ей ни шанса, ни простора для манёвра. Если хочет бороться — пусть борется. Но мы оба знаем, кто выйдет победителем. Её руки метались — то хватали меня за плечи, то впивались ногтями в кожу, и в этом движении было столько ненависти, сколько и желания. Я рывком развернул её, впечатал в стену, не давая убежать. Она ахнула, но я не дал ей даже глотка воздуха. — Скажи, что не хочешь меня, — снова повторил я, загнав её в ловушку из собственного тела. — Иди к чёрту, — прошипела она, но её голос предательски дрожал. Я усмехнулся. — Ты пойдёшь со мной. Грудь сжимала тяжесть, жуткая, непривычная. Я всегда знал, чего хочу. Всегда знал, когда взять, как взять. Но не сейчас. Не тогда, когда вокруг неё сжимается чья-то чужая, невидимая петля. Я прижимал её к стене, ловил каждый вдох, каждый трепет губ, чувствовал, как её тело горит под моими пальцами, как оно просится ко мне, и в тот же момент злился. Потому что времени не было. Я выругался, отстраняясь. Дебора пошатнулась, глядя на меня с вызовом, но в глазах её блестело что-то другое — разочарование? Гнев? — Что теперь? — голос её сорвался, но она не отвела взгляда. Я отвернулся, зажимая переносицу пальцами. — Теперь, чёрт возьми, я найду того, кто тебе угрожает, — ответил я, глухо, зло. — А потом ты будешь кричать уже по другой причине.

***

Дверь хлопнула за моей спиной с такой силой, что по стенам пошли дрожащие тени. Я знал, что она стоит по ту сторону, стиснув зубы и прожигая взглядом пустоту. Хотелось развернуться, врезаться обратно в этот дом, зажать её в углу, заставить сказать то, что она упорно не договаривала. Но если я останусь, то окончательно потеряю контроль. Поэтому я ушёл. Поэтому я сел на мотоцикл и сорвался с места, позволяя ярости разрываться в груди на голом ветру. Она не хочет жить со мной. Я дал ей выбор, но ей, конечно же, было проще отвергнуть его. Проще остаться одной, чем оказаться рядом со мной. Зря. Очень зря. Мотор ревел, как голодный зверь, а я вгрызался в улицы, возвращаясь в свою берлогу. Там, в темноте, в окружении мониторов и холодного света экрана, я собирался перевернуть каждый камень, перерыть каждую чертову улицу, чтобы найти ублюдка, что оставил ей этот «подарочек». Сэм был прав. Я вертел пулю в пальцах, припоминая его слова. Новый игрок. Тот, кто занял место Люка. Меня передёрнуло. Я слишком увлёкся собой, своей жадностью к её коже, своим маниакальным желанием стереть из её головы всё, кроме своего имени. А рядом был кто-то, кто тоже играл свою игру. Я сжал зубы и сел за ноутбук, погружаясь в базу данных. К утру я буду знать имя. А к вечеру — найду этого сукиного сына.

***

Имя всплыло не сразу. Но когда я его увидел, во мне что-то скрипнуло. Алекс Уолш. Чистенькое досье, без единого пятнышка. До тошноты правильный парень, идеально вписавшийся в рабочую атмосферу офиса. Слишком гладко, чтобы быть правдой. Я провёл пальцами по подбородку, прищурившись на фото. Слабая ухмылка, слишком вежливая, слишком… ненастоящая. Он будто был нарисован так, чтобы вызывать доверие. Но я знал, что под кожей у людей, которые выглядят слишком прилично, всегда течёт гниль. Я скопировал всю информацию и вытащил телефон. — Сэм. — Чего тебе ещё? — буркнул он. — Пробей мне одного типа. Алекс Уолш. Работает с Деборой в офисе. Мне нужны все контакты, все связи, каждый, с кем он когда-либо говорил дольше минуты. — Ты хоть спал сегодня? — Ты сам как думаешь? — Ладно, разберусь. Но если ты опять ввяжешься в дерьмо… — Я уже в нём, Сэм. По уши. Я сбросил звонок и снова посмотрел на экран. Алекс Уолш. У меня было чувство, что это имя скоро захлебнётся собственной кровью. Я не ждал долго. Сэм перезвонил через полчаса, голос был напряжённый: — Тебе это не понравится. Я закинул ногу на ногу, разглядывая оружие на столе. — Давай уже. — Этот Уолш как будто призрак. Чист, никаких приводов, никаких мутных связей. Родился, учился, работал — всё, как в идеальной грёбаной биографии. Но знаешь, что странно? — Удиви меня. — Его прошлое — фикция. Бумажки подделаны. У него не было университетских одногруппников, нет школьных друзей, даже чертового врача, который бы подтвердил, что он болел гриппом в детстве. Он появился из ниоткуда лет пять назад. Я почувствовал, как внутри медленно разгорается злость. — Значит, кто-то его хорошенько прикрыл. — Именно. Но самое интересное — он начал работать в офисе сразу после того, как исчез Люк. Я замер. — Ты уверен? — Я пробил даты. Люка не стало — через несколько дней появляется Уолш. Слишком гладко. Я прикусил щёку, чувствуя, как гнев скользит по венам, разогревая тело изнутри. — Чёрт. Сэм шумно выдохнул: — Я не знаю, насколько он опасен, но он точно не тот, за кого себя выдаёт. — Найди его адрес. — Баки… — Найди. — Ладно. Я медленно выдохнул, глядя в темноту за окном. Если этот ублюдок хоть пальцем тронул Дебору, он умрёт. Я приехал к нему глубокой ночью. Сэм скинул мне адрес — стандартная квартира в спальном районе. Ни охраны, ни сигнализации, ни даже собаки, которая могла бы залаять. Всё слишком просто. Я заглушил двигатель, вылез из фургона и посмотрел вверх. Квартира на третьем этаже, свет не горит, шторы плотно задвинуты. Ждёт гостей или спит как младенец? Мне было плевать. Вскрыть дверь не составило труда — он либо идиот, либо слишком самоуверен. В темноте пахло дешёвым кофе, бумагой и чем-то металлическим — оружие. Я скользнул внутрь, прислушиваясь. Тихо. Прошёл по коридору, заглянул в комнату. И вот он — Уолш. Спит на спине, руки раскинуты, подушка смята. Лицо совершенно обычное — не тот, кого запомнишь в толпе. Но теперь я знал, что за этим лицом скрывается что-то гнилое. Я подошёл ближе, присел на корточки. — Проснись, ублюдок. Он дёрнулся, распахнул глаза, встретился со мной взглядом — и я увидел, как его лицо становится мертвенно-бледным. — Ч-что… Я схватил его за горло, вдавливая в матрас. — Кто ты, мать твою, такой? Он захрипел, задёргался, хватаясь за моё запястье, но у него не было ни единого шанса. — Я задал вопрос, — прошипел я, усиливая хватку. — Кто ты, сука, такой? — Я… я… — он пытался выдавить слова, но я не давал ему воздуха. — Ну же, говори, пока я не раздавил тебе трахею. Я чуть ослабил хватку, давая ему возможность вдохнуть. Он судорожно втянул воздух и закашлялся. — Уолш… просто Уолш… — Ты следишь за Деборой. Ты знаешь, что было в коробке. Кто тебя послал? Он снова захрипел, затрясся, но глаза не отвёл. — Никто… Я просто работаю… Я врезал ему кулаком в челюсть. Глухой стук, стон боли — и кровь на его губах. — Попробуешь солгать ещё раз — сломаю тебе лицо. Его дыхание сбилось, глаза бегали из стороны в сторону, как у загнанного зверя. — Они… они сказали следить… — Кто они? Он сглотнул, кашлянул, и по подбородку потекла кровь. — Я не знаю, клянусь! Они не называли себя! Меня просто поставили на её офис… сказали, наблюдай, докладывай… Я сжал челюсти. Судя по всему, эти инкогнито не из тех, кто отступает. И я должен… Бах. Глухой удар отдаётся в кости, пуля прожигает плечо, оставляя за собой горячую, пульсирующую боль. Меня отшвыривает назад, но я не падаю. А вот этот ублюдок, с кривой ухмылкой на лице, уже жалеет, что потянулся за пушкой. — Ты всё равно ничего не докажешь, — выдыхает он, скалясь. — Даже если убьёшь меня, они найдут её первыми. Я отступаю на шаг, крепко сжимая рану, чувствуя, как по пальцам стекает тёплая кровь. — Убью. — повторяю, как эхо. — Думаешь, ты единственный, кто умеет следить? — Он усмехается, облизывая губы. — Они всё знают, Барнс. И про тебя. И про неё. Меня передёргивает от его самодовольного голоса. — Они-то знают, но вот ты, сука, видимо, нет. Его брови взлетают вверх, но он не успевает даже открыть рот, прежде чем я резким движением вырываю у него пистолет и с силой прижимаю ствол к его лбу. Он судорожно глотает, но наглая ухмылка всё ещё играет на губах. — Давай, Барнс, стреляй. Я всё равно своё уже сделал. Его глаза блестят от лихорадочного возбуждения. — Ты мне даже не интересен, Уолш, — говорю я холодно. — А вот твои хозяева — другое дело. Его лицо на секунду меняется, но тут же он снова усмехается. — Не боишься, что, пока ты тут со мной, твоя сладенькая уже мертва? В следующий момент я наношу удар — сильный, хлёсткий, сбивающий его с кровати. Уолш падает на пол, захлёбываясь собственным кровавым кашлем. — За неё не переживай, — рычу, вставая над ним. — Я уже рядом. Уолш тяжело дышит, но ухмыляется, даже когда кровь сочится из уголка его губ. Он не боится, а это значит только одно — он уверен, что скоро всё изменится. — Ты, наверное, так и не понял, почему всё это началось, а, Барнс? — Он смеётся, закашливаясь, но ухмылка не сходит с его лица. Я молча смотрю на него, сжимая плечо, из которого торчит чёртов кусок свинца. Боль пульсирует, но это ничто по сравнению с той яростью, что нарастает внутри. — Люк, — выдавливает Уолш, когда я сжимаю его горло. — Ты же его оставил дохнуть в подвале, да? В глазах темнеет. — Он сдал вас, — продолжаю давить, наблюдая, как его лицо краснеет. — Он был моим братом, — сипит Уолш, хватаясь за мои запястья. — И был жалкой крысой, который пытался меня продать. — Ты думаешь, что это так просто? — Он задыхается, но продолжает ухмыляться. — Думаешь, его просто так убрали из игры? Он был пешкой, но ты забрал его у них раньше, чем они решили, что с ним делать. Моя хватка становится смертельной. — Кто «они»? — Скоро узнаешь. Я резко отпускаю его и, не раздумывая, ломаю шею. Щелчок, и он больше не улыбается. Рана саднит, кровь пропитывает ткань куртки, липкая, горячая. Я вгрызаюсь зубами в внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, когда выворачиваю руль мотоцикла. Дерьмово. Всё это дерьмово. Мог бы поехать к кому-то другому, но сейчас я думаю только об одном месте. О доме, где есть ванная, аптечка и женщина, которая меня ненавидит. Дебора. Она, конечно, с порога заорет на меня. Ещё и кулаком, наверное, в плечо двинет, когда увидит, в каком я состоянии. А потом всё равно даст войти. Всё равно полезет с бинтами. Ночь густая, как смола, фонари рисуют на дороге длинные пятна света. Я поворачиваю к её дому, пальцы сжимаются на руле. Чёрт, даже не знаю, что бесит сильнее — стреляющее плечо или осознание того, что без неё я никуда. Я едва успеваю заглушить мотоцикл, как дверь её дома распахивается. Она стоит босиком на пороге, в какой-то длинной футболке, явно своей, а не моей. Щурится в темноту, потом взгляд падает на меня, и лицо меняется. Сначала недоумение, потом злость, а потом… потом она замечает кровь. — Чёрт возьми, — шепчет она, хватаясь за дверной косяк. Я медленно слезаю с мотоцикла. Плечо пульсирует болью, но хуже всего — её глаза. Такие, будто я снова сделал что-то ужасное. — Ты… ты ранен? — голос дрожит, но она делает шаг вперёд. — Нет, просто решил примерить новый стиль, — хриплю, качаясь на ногах. Она резко хватает меня за запястье, тянет в дом. Я бы мог сопротивляться, но мне, откровенно говоря, плевать. Внутри тепло, пахнет чем-то сладким, и всё это слишком похоже на иллюзию нормальной жизни. — Садись, — командует она, уже роясь в аптечке. Я опускаюсь на стул, наблюдая за ней. Руки у неё мелко трясутся, когда она достаёт бинты. — Кто? — наконец спрашивает, даже не глядя на меня. — Позже. — Баки… — Позже, Дебора, — рявкаю, и она замолкает, но не уходит. Пальцы скользят по окровавленной коже, осторожно разрывают ткань. Она затаивает дыхание. — Ненавижу тебя, — шепчет вдруг, прижимая марлю к ране. Я закрываю глаза, ухмыляюсь. — Конечно, пчёлка. Конечно. — Нужно зашить, — её голос звучит глухо, отстранённо. — Не нужно. Внутри пуля. — Кто это сделал? — спрашивает наконец. Я молчу. Просто смотрю на неё, на то, как в глазах бушует целая буря — страх, злость, отчаяние. — Баки! — резкий выкрик. Я хватаю её за запястье, удерживаю. — Твой новый коллега, пчёлка, — говорю тихо, и вижу, как её лицо бледнеет. — Люк был не единственным уродом в семье. Она резко отдёргивает руку, отходит на шаг, но продолжает смотреть на меня, как будто я — ответ на все её вопросы. — И что теперь? И… Люк? Он же… — спрашивает почти шёпотом. Я пожимаю плечами, кривлюсь от боли. — Теперь ты либо едешь со мной, либо остаёшься здесь ждать, когда за тобой придут. Она молчит. Я даю ей ровно десять секунд. Сжимаю челюсти, чувствую, как напрягается каждая мышца. Да что ж ты за упрямая… — Тебя убьют, Дебора, — говорю медленно, срываясь почти на рычание. Она лишь смотрит на меня, потом делает шаг назад. — Это моя жизнь, Баки. Я не могу просто так взять и уехать с тобой. Я уже и не знаю, чего в ней больше — глупости или смелости. — Ты можешь. Ты просто не хочешь. Её губы дрожат, но голос твёрдый: — Да. Я скриплю зубами, сдерживаясь, чтобы не вцепиться в неё, не вытряхнуть из этой дурной головы хоть каплю инстинкта самосохранения. Но вместо этого лишь хрипло выдыхаю: — Тогда, чёрт возьми, дай мне хотя бы принять ванну. Она моргает, будто не верит своим ушам. — Что? — Ванну, Дебора. Я весь в крови, в поту и, чёрт возьми, устал. Если ты не хочешь уезжать, хотя бы позволь мне прийти в порядок, пока я думаю, как тебе голову на место поставить. Она поджимает губы, будто хочет снова послать меня к чёрту, но в итоге лишь раздражённо машет рукой. — Делай что хочешь. Отлично. Я прохожу мимо неё, по дороге стягивая куртку, злюсь, потому что плечо пульсирует, потому что она ведёт себя так, будто вокруг неё не сжимается петля, потому что мне снова хочется схватить её и увезти к чёртовой матери, но знаю, что не могу. В ванной задираю рукав футболки, смотрю на рану. Пуля вошла, но не вышла. Чувствую, как из-за потери крови тело становится ватным, но к чёрту всё это. Открывается дверь. Дебора стоит в проёме, смотрит на меня, на рану, на следы крови. Её руки дрожат, но она всё равно делает шаг вперёд. — Я помогу. Я смотрю на неё, щурюсь. Она ненавидит меня сейчас, но что-то в её взгляде выдаёт другое. Не просто злость. Не просто страх. Чёртова смесь эмоций, которую я так и не научился разбирать. — Какое милосердие, пчёлка, — бросаю насмешливо, но всё равно опускаю руки, позволяя ей приблизиться. Она нервно выдыхает, затем тянется к подолу моей футболки. Я чувствую, как пальцы замирают на секунду, прежде чем решительно поддевают ткань. — Просто заткнись и не мешай, — шипит она. Футболка туго тянется вверх, прилипая к ране. Я чувствую, как она сдерживает дыхание, когда обнажается моё плечо, когда кровь тянется тонкими линиями по коже. Дебора глотает, но не отстраняется. — Ты выглядишь, как человек, которого только что пытались убить, — бурчит она, осматривая меня с головы до ног. — А ты выглядишь, как человек, который всё ещё в глубине души этого хочет, — ухмыляюсь, наблюдая, как её взгляд мельком цепляется за мой торс. Она вздрагивает, резко вскидывает голову. — Прекрати. Но в её голосе нет твёрдости, только какая-то тихая обречённость. Она злится. Она ненавидит, что это чувство всё ещё здесь, несмотря на всё. Дебора отступает на шаг, глубоко вдыхает, собирая себя обратно, а затем тянется к аптечке. Её движения резкие, злые, но пальцы всё равно касаются меня осторожно. Она вытаскивает из аптечки перекись, ватные диски, бинты — её руки всё ещё дрожат, но она старается делать вид, что держит себя в руках. — Сядь, — командует. Я лишь лениво наклоняю голову, чуть ухмыляясь. — С каких пор ты мне приказываешь, пчёлка? — С тех пор, как ты вваливаешься ко мне весь в крови и требуешь ванну, как будто мы дружки, — она раздражённо смотрит на меня, а потом всё-таки хватает за запястье и тянет вниз. Мне не больно, но от её прикосновения что-то внутри дрожит, а это бесит сильнее, чем рана. — Мы не дружки. Я просто иногда появляюсь и трахаю тебя. И пытаюсь защитить от ублюдков, пострашнее меня. Она едва не поперхнулась собственными слюнями после моих слов. Что, разве не прав? Я опускаюсь на стульчак у ванной, жду, пока она намочит вату перекисью. — Может, сначала вынем пулю? — с нажимом спрашиваю, когда она собирается прижать ватку прямо к ране. Она замирает, снова сглатывает. — Твою ж… — Дебора со злостью встряхивает флакон, будто он виноват в том, что я сижу перед ней, израненный, с ухмылкой на губах. — Я не врач, Баки, я не знаю, как это делается. — Ага, значит, будешь учиться на ходу, — ухмыляюсь. Она застывает, испепеляя меня взглядом. — Это не смешно. — Это охренеть как смешно, пчёлка. Ты хотела, чтобы я свалил? Я ушёл. Ты хотела, чтобы я не вмешивался? Я дал тебе выбор. Ты отказалась. А теперь лечишь меня в своей чёртовой ванной, и тебе всё ещё кажется, что ты не моя? Она стискивает челюсть, но ничего не отвечает. Только берёт пинцет, снова судорожно вздыхает и с трудом фокусируется. — Не дёргайся, — шепчет. Я улыбаюсь шире. — Как скажешь, детка. Дебора приближается, зажимая пинцет в руке так крепко, что костяшки белеют. Я вижу, как она нервничает, как сжимает губы, будто пытается сосредоточиться. — Ладно, — тихо выдыхает, — если будет больно… — Потерплю, — перебиваю, ухмыляясь. Она закатывает глаза, но ничего не говорит, просто опускает пинцет к ране. Ощущение — дрянь. Металл задевает кожу, цепляется за что-то внутри. Я напрягаюсь, но держусь. Челюсть сжата, пальцы впиваются в бёдра. Дебора делает всё медленно, аккуратно, но я чувствую, как у неё дрожат руки. — Дебора, — выдыхаю. Она резко смотрит на меня. — Что? — Быстрее. — Я не хочу сделать хуже, — она злится, но в её голосе слышится страх. — Уже хуже некуда, — снова улыбаюсь, даже не знаю, откуда беру силы на это. — Давай, пчёлка. Она снова раздражённо сжимает губы, но делает, как я прошу. Движение — и я чувствую, как пуля выходит. Всплеск боли накатывает, но я лишь морщусь. Дебора чуть не роняет её на пол, но вовремя ловит ладонью. В руке у неё крошечный кусок металла, весь в крови. Она смотрит на него с расширенными глазами, а потом на меня. — Всё, — шепчет. Я киваю, откидываясь на холодную плитку. — Теперь перекись. Она медлит. — Баки… — Дебора, чёрт возьми, перекись. Она шумно выдыхает, хватается за флакон, а потом прижимает ватку к ране. Жжение пронзает плечо, но я даже не морщусь. Только вот Дебора смотрит на меня иначе. Что-то в её взгляде меняется. Она медленно моргает, словно осознавая что-то важное. Плечи у неё всё ещё напряжены, губы сжаты, но взгляд… Взгляд другой. — Ты ведь привык к боли, да? — её голос звучит тише, чем обычно. Я усмехаюсь, качаю головой. — Боль — это хрень. Дебора стискивает зубы, но не потому, что злая. — Это ненормально. Я лишь ухмыляюсь. — А ты до сих пор считаешь меня нормальным? Она не отвечает, только берёт бинт и начинает аккуратно перевязывать рану. Пальцы у неё всё ещё не послушные, но она старается, а мне даже нравится, как её руки касаются моей кожи. Когда она заканчивает, наши взгляды встречаются. Я вижу в её глазах что-то, от чего внутри всё сжимается. Злость, страх, но больше… Я не выдерживаю, подаюсь вперёд, касаюсь её запястья. — Всё ещё боишься меня, пчёлка? Она сжимает пальцы на бинте, но не отстраняется. Только дыхание сбивается. — Всё ещё ненавижу тебя, — выдыхает. Я оскаливаюсь, проводя большим пальцем по её запястью. — Врёшь. Дебора сжимает губы, резко отстраняется, будто ей срочно нужно от меня уйти. — Всё, закончили, — бросает она и быстро выходит из ванной. А я остаюсь сидеть, наблюдая за её уходящей спиной, и ухмыляюсь ещё шире. Ненавидит, значит? Посмотрим, сколько это продлится.