Индульгенция

—Давая мне жизнь, вы освещаете нож!

Монтанелли повернулся к распятию:

—Господи, ты слышишь?..

Голос его замер в глубокой тишине. Ответа не последовало. Злой демон снова проснулся в Оводе:

— Г-громче зовите! Может быть, он спит.

***

      Миранда не терпеливо постукивала когтями, венчающими золотые кольца, по корешку книги. Собравшиеся в зале закончили приветственные перебранки, обменявшись всеми возможными милостями, и томились ожиданием. Честно говоря, Миранде не было никакого дела до их взаимоотношений и черт характера, пока это не мешало ее планам. Высокородная Альсина, уверенная в своей не заменимости, прилежно была готова добиваться поощрения той, что даровала ей жизнь, наступая собственным ценностям на горло. Это обольщало. Хайзенберг, местами не управляемый и грубый, крайне хорошо управлядся со стаей оборотней, то и дело отгоняя их от деревни. Его громогласность и искренняя злоба в каждом слове, заставляля ликанов идти на поводу у собственного генома жестокости, видя в мужчине нечто им понятное. Моро… Раболепец и трус, каких не сыскать, но он так верен Матери, что она не видит в этом дурного. А Донна… Не многословна. Послушна. Крайне исполнительна. За это можно простить ее самостоятельность по вживлению части Каду в куклу. Уникальный эксперимент, в котором она обделила Миранду, но все же, предоставила возможность изучить результат.       Все они— вполне устраивали её. Как минимум, потому что выжили.       —Я принесла известие: в нашей деревне бродит чужачка. Заходит в тороговую лавку, посещает церковь, и живет в доме лесничего, будто ей позволенно. Она уже пережила две атаки стаи… Я хочу, чтобы вы присмотрели за девушкой, пока я нахожусь в отъезде.       —Матерь Миранда, позвольте, я заберу ее в замок. Так мы исключим все непредвиденные обстоятельства… Обещаю, что дитя попадет к вам в руки в полной сохранности! — Альсина выпрямила спину, чуть поддаваясь вперед. При ее габаритах любое действие казалось предвестником атаки.       —Ага, разлитая по бутылкам.- усмехнулся Карл.       —Замолчи, Х…       —Ебало прикрой, слушать тошно! — перебил её мужчина, закуривая.       Леди поперхнулась от такой вульгарной наглости. Если бы не мертвенно-бледный цвет ее кожи, лицо женщины приняло бы оттенок содержимого одной из бутолок хваленного погреба Димитреску.       —Тихо! — Миранда начинала выходить из себя. Устав от бесконечных метаний между деревней и городом, сотрудничества с корпорацией, и побочных эффектов от вживления плесени, что толпой бегают по периметру деревни, Миранда захотела перебить их всех разом.—Девчонка останется «без привязи». Пусть ходит, знакомиться, молиться…Пусть обживает лесничий дом. Я лишь хочу, чтобы вы убедились, что она не найдет способов уйти. Я всё сказала!       —Хорошо, Матерь Миранда, — вторили ей четыре голоса, в глубине души ненавядищие троих собратиев по несчастью. Каждый. Каждый из них молил о смерти, в свое время. Каждый хотел бы лично убить остальных.       Хайзенбергу стоило усилий не раскрыть, что он уже вкурсе о нежданном посетители сей глуши. Он всё ещё боролся с удивлением, увидев, что в назначенное время к церкви явилась девушка. Нужно сказать, не многие мужчины были способны противостоять стае. И теперь, ему критически необходимо добраться до бедолаги раньше, чем другие Лорды. Может, даже подстроить ее гибель, на зло Матери. Всё зависит от того, как себя проявит эта несчастная заблудшая душа…       Интерес она вызывала весьма посредственный. При других обстоятельствах, он бы проигнорировал появление чужачки. Не она первая добиралась до Обители: Миранда принимала у себя и ученых, и губила редкие развед-отряды, и сопровождала незатейливых путников, что надеялись на путешествие в дикой спеде, а попадали на операционный стол. Кого-то даже отпускала, вербуя под свои нужды. Контакт с плесенью всегда оставлял след на человеке. А управлять таковыми оказалось проще, чем убивать.       Но Миранда собирается отсутствовать.

ГЛАВА 3

      —Четыре владыки, — Елена указала пальцем на алтарь. Тон ее стал как никогда серьёзен. Аккуратный ноготок заскользил по фотографиям, —Леди дома Димитреску. Господин Сальваторе, он следит за водохранилищем. Леди Беневиенто, из дома у водопада. И …Господин Хайзенберг. Он владеет фабрикой. Раз в пол года мы приносим им подношение, чтобы Владыки не гневались. Честно говоря, никому не нравится этот обычай, но Матерь так решила.       —Подношения?       —Людей, — мрачно дополнила девушка, -Женщин и мужчин. Леди Димитреску берет к себе горничных в замок. Дает шанс на безбедную жизнь. Никто… Никто не возвращается от нее, но мы предпочитаем умалчивать об этом. Девушки, что были пойманы за распутством, сами уходят к ней. Господин Моро забирает мужчин. А Матерь выбирает избранных. Для благого дела.       —Что за благо, которое забирает ваших родных безвозратно? — ядовито спросила я.       —Ты не понимаешь… они так много делают для нас. Но нам нечем платить. У Лордов свои …потребнности. А Матерь может даровать инную жизнь! Жизнь, как у Лордов. Их она тоже забрала, однажды. А после они стали сильны. И страшны.       Удивительно, как сильно можно перекроить человеческое сознание. Но спорить — опрометчиво. Если они знают, что люди, попадающие к «Владыкам» — не возвращаются, но подолжают повиноваться, значит, либо на то есть причины, либо страх так сильно парализовал деревню, что выкорчевывать его нужно сразу с корнем. Желательно, просто выжигать. Секта на то и страшна, что даже изобличив ее, тяжело вернуть людям привычный взглад на мир.       —И… много они просят? Людей.       —Сколько считают нужным. Иначе возвращаются оборотни, и уводят раненных силой.либо просто карают.       Елена, предчувствуя дальнейшие распросы, обхватила меня за плечи, заглядывая в глаза:       —Она спасла нас! Матерь Миранда, защитила нас от неизбежной гибели, отогнала волчью стаю. Мы уже много лет живем под ее покровительством. Бог послал нам ее, и когда еретики собирались сжечь Матерь, та обернулась черным вороном! А земли под неугодными разверзлись, и могучие корни утащили их в пекло… Так учат писания. Все знают, какой ценной она получила милость Господскую: утратив дочь, и в безудержном горе, убиваясь о ее кончине. Бог сделал ее святой за эти мучения.       Я ощутила, как нечто неприятное, сотканное из подозрений, не даёт сглотнуть.       Мы вышли из церкви, и побрели к статуи Девы. Елена обещала мне чуть подробнее показать деревню, рассказать об их жизни.       —Расскажи… как он умер?       —Лесничий Михайло? Думала, ты не хочешь знать.       —Да. Мой отец, Фернандо, тесно общался с ним. Говорит, они дружили по молодости. Поэтому и я частенько заходила в его дом. А потом у него умерла жена, а у нас мама. И отец закрылся ото всех. Стал нервным и раздражительным, подозревал какой-то заговор. Его чуть не признали еретиком, но Луиза убедила не карать его. Они сидели в церкви часами, разговаривали. Я по дому, отец– на молитбы. Луиза убедила его, что Боги забрали маму из высшего милосердия, даровали искупление. С тех пор мы вхожи только в ее дом, остальные побаиваются.       Мы спустились в «старую деревню». Прямо между домами струилась небольшая речка: приток из той, куда я столь эффектно сгинула, спасаясь от ликанов. Да, сгинула: начиная, с моего безрадостного пробуждения, всё происходящее походит на Чистилище на яву.       —Их забрала Миранда? Мать и жену лесничего.       Это было сказанно настолько спокойно, что жестоко. Девушка дернулась от слов, как от пощечины. Ее глаза округлились, взор замер поверх крыш, устремленный к небу. Ищет там лик умерших? Или мечтает об инной жизни?       —Она лечила их. Боролась за их души. Но даже Матерь не может перечить воле Богов…       Елена ответила тем же тоном, не желая уступать позицию. Посмотрела на меня сердито, и это стало очевидной точкой в будущей полемике о религиознных аспектах деревни.       —Ты сказада, что некоторые девушки уходят в замок сами. Вы придерживаетесь добровольного…пожертвования людей? -подбор слов оказался сложнее, чем я предполагала. Мне не хотелось шокировать ее своим цинизмом, и при этом, я избегала враждебности в тоне. Разговор с местной жительницей- отличный способ разобраться в происходящем.       —Это сложный процесс… кого-то выбирают сами лорды, иногда заранее. Кого-то отдают родственники. Например, больных или дурных. Женщины… Если ты опорочена, или слишком красива, или не способно поносить дитя— лучше уйти самой. Леди Альсина весьма благосклона к тем, кто приходит на работу по доброй воле. У них большое имение, рук всегда не хватает.       —Вы придерживаетесь целомудрия до замужества, я так понимаю?       Елена усмехнулась.       —Считаешь нас совсем оторванными от реальности? Нет, очевидно же, что мало кто будет соблюдать это правило. Просто не стоит делать этого открыто. Юношеская любовь может прийти и уйти, и тебя не осудят за порыв чувств. А вот изменчивость и легкомыслие тут не в почете. Никто не захочет породниться с ветренной особой. Вот, Сиву забрали на той неделе. Говорят, она путалась со всеми пахарями, от мала до велика. Имя отца опорочила. И пока вся деревня не узнала, тихонечко отмолилась в церкви, да пошла сама к воротам. Может, там больше повезет, кто знает.       Закурила. Елена показательно сморщилась, но и слова мне не сказала. Мы обошли домик с маленькой водянной мельницей, и уже поворачивали обратно. Что-то удерживало меня здесь. Быть может, страх перед ликанами, или страх, перед местной властью. Но я дермой ошущала волны дрожи, пробегающие только от мысли, что можно просто взять и уйти. Не отпустят. Уверена, либо же, тревожусь по-напрасну, а не отпустят…       Мы возвращались в обход деревни, по-дальше от любопытных глаз. Узкие поля, пересекаемые непроходимыми колючими зарослями, нагнетающе-серого цвета, и шумящих в согласие с предрассудками. Будто сами ветви способны ожить и потянуться мертвыми отсохшими пальцами-кронами к нам.       В деревне тоже наблюдалось затишье. Не шумели участки будничной жизнью, не сновали по улочкам работяги в неизвестном направлении, никто не выглядывал из окон.       —Не ладное делается, — прошептала девушка, вторя моим наблюдениям.       Я коснулась ремня через плечо. Елена не одобрительно коснулась пальцев, прося об избавлении от поспешности. Послушалась, и вслед за первой сигаретой, тут же подожгла вторую, опрометчиво, но так необходимо.       Размеренные шаги огласили о присутствии кого-то еще на улице.       Мужчина. Потертый блеклый тренч или пальто (с такого расстояния я не модный эксперт), распахиваясь при каждом шаге, свободно накинут на плечи. Рост средний, телосложение— тоже. Поля шляпы и черные круглые окуляры: двойная защита от чужих, ищущих правды, взглядов. Система ремней от пояса до левого бедра, обнажала сумку и касетный диктофон. Лицо частично скрыто за кумаром сигары, которую тот вальяжно тянул, не торопясь приближаться.       Елена открыла рот, чтобы вдохнуть, но тут же захлопнула его, напрягаясь, подобно растянутому на дыбе телу. Все ее существо излучало кричащий, признательный страх. Страх с легкой горечью злобы. Недоверия.       Я видела его на одной из фотографий в церкви. Лорд Хайзенберг.       Девушка молчала, так и не посмев шевелиться. Она гордо выпрямила спину через волевые усилия, ощутив, как я небрежно коснулась ее тыльной стороны ладони своей. Осторожно продолжаю прикладываться к сигарете, избегая резких телодвижений. По всем известным мне правилам «высшего общества», заговаривать с людьми, величавшими себя «лордами и господами», стоит только после их разрешения на это. Проявим учтивость к местной власти, поглядим, каково сектанство на вкус.       Огромная кувалда за плечами идущего навевала мысль на претензионность опасности. Всё его существо излучало досели не виданную силу… Будоражущую,не человеческую. Воздух казался заряженным.       —Так-так…не успела добежать до своей норы? А я-то думал, вы оберегаете святыню Матери от чужаков.       Он обращался к Елене, но смотрел на меня. Цепко, с нарочито ложным интересом. Седеющие патлы струились чуть ниже подбородка мужчины. Небрежная отросшая щетина скрывала ту часть лица, которую позволено было лицезреть из-под полей шляпы.       —Лорд Хайзенберг, — моя спутница слегка кивнула поникшей головой, —Мы рады вашему визиту.       Он усмехнулся, но тут же скривился в неодобрении.       —Не сомневаюсь, -едко бросил владыка, —Кончай с этой лживой проповедью. Не за тобой пришел.       Теперь он весь обращен в мою сторону. Рукой с зажатой сигарой небрежно махнул в мою сторону. С плеча сорвался ремень ружья, грубо дернув меня вселд за собой. Пошаьнувшись, еле удержалась от падения, и если бы не подхватившая меня под руку Елена, то так бы и полетела в ноги лорда.       Хайзенберг победно сжимал Иж в ладони.       «Телекинез? Об этой силе говорила Лена?»       —Давай без глупостей, der Kundschafter . Прогуляемся?       Количество не высказанных слов полностью аккупировало голову. Бесчисленные потоки анализирования ситуации и возможных развитий событий отняли всю готовность действовать. Я всё ещё пребывала под впечатлением от дерзости, вырвавшей меня из объятий ружья. Елена молчала, напуганная не меньше.       —Конечно, лорд Хайзенберг.- я сумела столь же лживо улыбнуться.       —А, тебе уже все растрещали, — очередная борозда усмешки, скрывшая разочарование.       Нетерпеливо вдавив сапогом окурок сигары, он, было, собирался что-то добавить, но я уже оказалась на почтительно-близком расстоянии. Не достаточно, чтобы защититься, но достаточном, чтобы не показывать собственной нервозности, спрятав ту за самонадеянностью.       —Ружье попрошу вернуть. Сомневаюсь, что при таких способностях вам составит труда вновь меня обезаружить, в случае глупости.       Никакого кокетства, только суровость фактов. Я не стала скрывать гуляющие желваки, позволяя увидеть всю серьезность намерений.       Он протянул ружье.       —Да пожалуйста.       Наши руки встретились в передаче оружия, и, клянусь, метафоричный звон встретившихся клинков в тот момент, оглушил подсознание. Как обоюдная атака, бесчестная, почти пошлая в своей прямолинейности. Заряд от грубой поверхности перчаток кольнул пальцы, играюче устрашая.       —Да не за что.- я повела головой, возвращая ему кинутую речевую похабность.       Елена смотрела нам в след с не скрываемым сожалением и грустью. Оборачиваться я не стала. Мне не до прощаний.

***

      Актер переднего плана. Выразительность речей на уровне опытного пиздабола. В обход деревни, скрылись от посторонних глаз. Мы весьма неспеша вышли к очередному витку реки, на леревянный причал.       Хайзенберг остановился, закуривая. Практически всю дорогу молчали, изредко меня поощряли громкими высказываниями, приправленными матом в сторону редких теней в кустах. Ликаны.       —Нечисть вас сторониться, как погляжу, — безэмоционально выдала я, желая уже сменить эту гнетущую тишину хотя бы на прозаичную бесседу о монстрах.       Не могла видеть себя со стороны, но кажется, бледнее, чем сегодня, я уже никогда не буду. Вся кровь отлила от конечностей и лица, холодным потом заструились переживания по спине. Даже слепая вера в оружие с дребезгом хрусталя разбилась, когда мужчина буднично содрал его с меня силой мысли.       —Как ты ушла от них? -голос его зазвучал неожиданно заинтресовано, спокойно. Он проигнорировал мой вопрос, разворачиваясь. Видимо, оценил мой внешний вид, и добавил: —Да ладно, Хель, все уже вкурсе, что ты уделала целую стаю ликанов! Ты всех покорила своим желанием не подыхать.       —Не вас, — я достала пачку сигарет. Пока я возилась с зажигалкой, злясь на ощутимо усилившийся ветер, ко мне тихонечко приблизилась другая, -газовая зипо, - и чуть не подпалив растрепавшиеся по лицу волосы, полыхнула возле сигареты.       —Да не за что, — усмехнулся мужчина.       —Да спасибо, — не упустив возможность, парировала я, —А ликаны ваши меня тоже покорили, хочу сказать. Нужно очень хотеть целенаправленно кого-то привести в конкретное место, и дважды не дать подохнуть, совладав с жаждой плоти.- я сосщурилась на него, — И не врите мне, что это жестокая случайность.       Теперь, когда мы стояли вместе у подножия замка, приглушаемые настойчивым журчанием воды, стало невыносимо проще. Либо же во мне к этому времени скопилось непростительное количество адреналина, толкающего не сдерживаться в выражениях.       —Четыре года я жила у леса, и ни разу не наблюдала никаких следов хищников. А, судя по реакции местных, они не вчера завелись в здешних краях. Так, может, вы мне ответите: чьей волей я тут оказалась?       Редкие проблески солнца падали на плечи мужчины, играли бликами в очках, приподнятого лица. Ветер усердно пытался выдернуть военный жетон из-под тяжёлого безмена, то и дело задевая ворот рубашки. Лорд стоял, подобно несгибаемому дубу средь чистого поля: прохладные потоки разбивались об него, злостно налетая на нас. Шуршали кустарники и низкорослые деревья в округе. Или же не ветер?..       Лицо и пальцы рук замерзали. Коленки предательски стали ватными, стоило нам столкнуться взглядами. Блядская уперстость, — никогда не доводит до добра. Оставалось возрадоваться, что я успела задать вопрос, пока задумчиво раскуривала сигарету, опустив лицо. Иначе бы голос дрогнул, расстроенной скрипкой прорезая пространство. Хвалебная наглость гормошкой слов свернулась в горле, и очередная порция мурашек окатила приливом всё тело.       —Весьма проницательно для той, что понатыкала в рану булавок. -он улыбнулся, цинично, дико.       —Так это вы тайный лекарь?       —Нет. Я тот, кто не дал ликанам распотрошить тебя, когда ты прилегла вздремнуть на обрыве реки.       Сдержанный смех унесся с очередным порывом ветра, весточкой в дебри деревни.       Прежде, чем увидеть их, я их почувствовала. Это не объяснить словами: ощущение, когда десятки голодных, мутных глаз, в которых ярче, чем зрачки, пульсирует злоба, в один миг устремляются на тебя. Так чувствует себя тот, кто ощущает присутствие направленных на себя снайперских винтовок со всех сторон. Только винтовки не издают утробное рычание, не хрипят по углам на еле уловимой частоте, колебаниями волнуя волосы на загривке.       У людей нет инстинктов. Но, если верить в шестое чувство, то сейчас оно завопило, наполняя собою озябшее тело, разгоняя болезненное тепло вместе с кипящей кровью. Природная кислота: бодрит, заводит, запускает сердце в режим пульсирующего механизма. И каждое сжатие-разжатие клапанов отдает в уши тревожным колокольным звоном.       Церковь. Колока действительно звонят. Это сигнал бедствия.       Хайзенберг смеялся. За его спиной медленно, подобно призракам, поползли силуэты оборотней, не страшась ледянных потоков воды. Чувствуют ли их посеревшие тела холод? Даже если и чувствуют, сейчас их это мало волнует: стая выжидает, когда отдадут приказ о нападении, подбираясь на удобное для броска расстояние.       —Ты же не думала, что я упущу возможность слегка повеселиться? Да ладно, Schatz: ваш бог, как я слышал, любит троицу. Для той, что дважды утерла нос этим выблядкам, не составит труда сбежать и третий, м?       Я вскинула ружье, тут же щелкнув курком. Руки тряслись, не слушались. Пальцы истерично впились в древесину, игнорируя сосредоточенность, пашущего на сохранение жизни, мозга.       —Жестокая казнь для того, что величает себе Лордом, — хриплым осадком выпал голос.       Мужчина вытянул руку. Я вцепилась в ружье до беления костяшек. Рывок, магнитное поле затянуло меня в свое естество хаоса. Расстояние между нами сократилось до полу-метра.       Лихой разворот за дуло, и земля выскальзывает из-под ног, заставляя лихорадочно искать опору небольшим каблуком берец. На вытянутых ногах, вбив подошвы в борт пирса, повисаю над жутким пейзажем: за спиною приветсвенно зарычали, заволновались. Одной рукой мужчина удерживал кувалду из металлалома в стороне, другой — меня.       —Ты и представить себе не можешь, насколько я благосклонее тех ублюдков, что доберуться до тебя вскоре, — голос его стал низким, маняще-журчащим. Волнение от смеси паники и неожиданного интереса вытолкнуло остатки воздуха из груди.       —Патронов на всех хватит.-выдыхаю я, прощаясь с жизнью, нажав на спусковой курок.       Выстрелом нас отбросило друг от друга.       —Сука! — сквозь удар о водную гладь, мигом оглушившим меня, слышу его брань.       Волна беспощадной стихии захлестнула тело. Чьи-то зубы вонзились в ключицу , и та с хрустом дала о себе знать. Истеричный крик, поток ледяной жидкости ринулся в легкие на молебном вдохе. Голова тут же потежелела, вышвыривая меня в беспросветную пелену истерики. Челюсти потащили тело вверх, но это уже не имело значение: ничего не вижу, не слышу, только невыносимое жжение в легких, носоглотке, и пьянящий морок предсмертных рывков на встречу свободе. Даже несколько скользнувших по спине когтей не вернули самообладания. Пальцы тупенько жали на курок, зная, что второй снаряд улетел куда-то в воздух еще секунду назад, и оба ствола пустые.       Капкан разжался. Мир вокруг закрутился, безбожно унося в тошнотворную карусель. Адская боль сковала верхний пояс конечностей, правая рука начинала прогреваться хлещущей на нее кровью.       Удар спиной о деревянную поверхность, выбивающий всю спесь вместе с жизнью. Блаженство бессознания потянуло за собой во мглу.       —Не смей сдохнуть, сука! — раздался голос, полный кипящей ненависти, —Не после того, как меня подстрелила!       Колючая щетина беспордонно царапнуло лицо. Зажатый нос не беспокоил, а вот внезапно поступивший воздух с налетом сигарной спертости, нагло ворвавшийся внутрь, взбудоражил. Настойчивые толчки в грудную клетку. Ребра предательски прогнулись, не желая это терпеть. Еще немного, и агония боли станет столь высока, что я пожалею, что этот упырь вообще ринулся меня спасать.       Этого хватило, чтобы прийти в полное сознание. Отобранная из теплоты около-летальной дремы, я закашлялась, тут же переворачиваясь на бок. Свист, прямо над ухом, в унисон моим отхаркиваниям воды и последущей рвотой, комично дополнил последние секунды. Я всхлипывала, скулила, кашляла, гонимая в глубь первородных позывов бешенным биением сердца. Память заскользила сквозь пальцы, забирая жуткое осознание происходящено. Теперь всё произошедшее казалось мутным, кефиро-образным недоразумением.       Трясясь в судороге выблевывания желудочноно сока, перефирийным зрением наблюдаю, как не столь далеко от нас опускается нависной мост к вратам замка. Цепи растягивались, гипнотизируя непривычно ясное виденье. Ликаны крайне недовольно отползали восвояси, оставив нас лежать друг на друге.       —Больная идиотка! — выругался мужчина, поднимая шляпу, слетевшую в одну из этих критических минут. Он все еще нависал надо мной, но уже стоя на коленях, морщась от боли. В его голосе звучало непотребство спокойствия, присущее лишь тем, кто "выдыхает после стресса".       Я сплюнула остатки горькой желчи, удерживая дальнейшие позывы. Рубашка мужчины полностью окрасилась разбавленно-аллым цветом, исходящим от дыры между ребер.       —Ты собирался меня убить! — прорычала я, обмякая на досках мокрым, дрожащим куском плоти.       Вместе с ясностью вернулась боль в полном своем размахе крыльев, покрывая весь организм. Крик неожиданности прорезал воздух. Не помню, когда последний раз так кричала. Кажется, он заглушил в себе даже колокольную трель, даже некогда услышанный вой стаи.Я непроизвольно схватилась за плечо. Крупная дрожь забрала остатки сил.       —Я на минуту…- спешно прошептала я, прикрыв глаза, успевая вдохнуть воздух после истошного воя, рвущего грудную полость наравне с отголосками полученного ранения.       В этот раз никто не посмел остановить черноту, накрывшую мнгновенно.

***

      Сначала проснулась боль. Ноющая, нестерпимая, и быстро утомляющая. Распредилалсь пожаром по правому плечу, обласкивая пламенем часть шеи и предплечья. Поворачивать голову на бок было тяжко, мышцы тут же отозвались протестом, острыми ощущениями присекая попытки. Всё тело изнывало, ломило, как от температуры. Быть может, воспалительный процесс и повлек за собой её....       Надо мной саркастично расплылся резной узорчатый потолок. Бахрома штор, украшавшая постель, оттягивалась тяжёлой тканью, будто с укором. Мягкая перина и шелковые простыни в бардовых тонах. Тугая повязка, фиксирующая правое плечо и ключицу, что особенно сильно пострадала от укуса.       "Я умерла и это финальный бред. То, что мозг мне покажет , прежде чем забрать в тотальное небытие"       Но , когда получилось принять положение сидя, пришло осознание, что умирать действительно рано. Сожаление встретило сердце, стоило ногам встретить прохладу половиц. Дорогой ковер жестким ворсом впился в отекшие стопы. Не умерла.       Богато обставленная комната с камином и креслами, заточенными в резные рамы и подлокотники , обильно позолоченные; комодами и изысканными тумбами, софами и коврами. Угасшая старинная люстра перекрывала собой обзор на жуткие крюки под потолком.... Каждый сантиметр кричал об антикварности и богатсве убранства. Но именно цепи и крюки приковали мой взгляд, при этом, не вызвав совершенно никаких эмоций.       Замок Димитреску. Очевидное решение не столь замысловатой загадки, и наиболее вероятное место пробуждение, если основываться на уцелевших фрагментах памяти.       На одном из кресел был накинут ночной полу-прозрачный пеньюар. Рядом стопкой лежали мои окрававленные вещи. На полу стояли ботинки с подстеленной под них, видавшей и лучшие годы, тряпкой.       "Раны. Врачевание. Неизвестные покои. Вещи стопкой. Деревня начинает повторяться в сюжетных тропах..."       Дорогой интерьер кричаще-ярко контрастировал на фоне серой, забытой богом, деревни, лесничей избой и прочими видами. От этого сравнения и скользящего по коже щелка, пошли мурашки. Неуклюже одевшись, стараясь не тревожить руку и повязку, я в полу-бреду побрела из комнаты. Уже в коридоре меня встретило эхо голосов. Зеркало над вечерним дамским туалетом , показало мне в край замученное побелевшее лицо с глубокими синяками, обосновавшимися под глазами. Короткие волосы посерели от пыли и стресса, патлами ложась до подбородка. Даже радужка не пестрит зеленью... Только хмурым унылым подобием этого цвета. Сквозь легкую ткань просвечивало очертание тела, все в синяках и ушибах. На правом плече красовалась повязка, но даже она не скрыла разросшейся припухлости и гематомы. На каждое движение та отдавала ужасным напряжением в ключицу.       Двери за мной шумно захлопнулись, ибо сил придержать их не было. Плевать. Кто бы здесь не господствовал, желал бы убить— уже убил.       "Хотя, местная власть показывает явную наклонность к садизму..."       —Мама, она проснулась,- звонкий голос раздался по направлению красных, застеленных коврами, и освещенных подсвечниками, коридоров.       —Маменька, разрешите нам попробовать? Совсем немного!- более кокетливо, произнес другой женский голос.       —Это обождет , Даниэлла. Нам всем хватит... Но сначала, примем гостью, как подобает.- чинно и размеренно заструился голос третий. Властный. Обволакивающий своим тембром. Ужасающий своей интонацией.       Коридор кончился на очередной белоснежной двери с золотыми изразцами, и распахнув ее волевым усилием, я вывалилась на просторный балкон. Два лестничных свода , изогнувшись хребтами, вели в просторную залу. Над залой устрашающим коконом возвышалась люстра, мерцая сотнями свечей в подсвечниках. Чувство прекрасного боролось с чувством самосохранения, и под их перекрестным огнем , пришлось поплестись вниз, здоровой конечностью удерживаясь за перила.       Там меня уже ожидали владыки. Точнее, та часть из них, что не обделили своим вниманием. Леди Димитреску узнать не сложно: она единственная не скрыла черты лица на фотографии в церкви. Видная, крайне видная, дама, в широкополой шляпе, изнурительным декольте,и ростом под три метра. На ее фоне, сидевший на диване Хайзенберг, выглядил практически комично, но тем лишь больше напоминал человека, а не сказачного владыку. Подле хозяйки замка застыло три девушки в черном одеянии. Синхронно рассмеявшись, те вдруг начали рассеиваться на черную невнятную субстанцию, и вскоре оказались непотребно близко к моей ослабленной персоне. В руках у каждой сжат серп. Я пожалела, что не чувствую за спиной ружья... а, хотя, что бы я им сейчас сделала? Прикладом бы отымела трех ведьм, огромную даму,и телепата?       —Ты такая симпатичная,- одна из девушек наклонилась , заглядывая мне в глаза.       —Только очень замученная,- с наигранной жалостью, произнесла Даниела (судя по голосу), за спиною.       —Оставайся с нами,- третья из , не сложно догадаться, сестер, коснулась моей щеки. Под звонкий смех вся осатаневшая троица вихрем пронеслась по второму этажу, спускаясь по соседней лестнице.       Это не субстанция. Это, блять, насекомые.       —Я крайне благодарна за ваше радушие...- вышло даже хуже, чем могло,—Но , позвольте, сначала в себя прийти.       Зала встретила меня узорами на полу, простором помещения, но кислым оттенком в воздухе. Так пахнет гниение...брожжение... что-то умирающее, одним словом. И сладкие духи Леди, табачный след от Хайзенберга, и благовония, никак не перекроют налёт притаившейся в груди тревоги.       —Чужачка, воспитанная приличнее тех, кто зовется лордами...-с одобрением начала словесный вальс Госпожа,—Хайзенберг, ты посмел навредить столь прелестной находке?       В ее отношение к нему читалась открытая неприязнь. Даже, брезгливость. Сам же Лорд тоже не выражал особой радости от присутствия здесь. Только сейчас я заметила, что из-под рубахи выглядывали свежие бинты, успевшие слегка пропитаться кровью. Но, человек, получивший почти в упор выстрел из ружья такого калибра, еще и в ребра, не должен сидеть столь вольготно и вести бесседы о воспитании...       —Как. Ты. Посмел. Ее повредить?!-сорвалась на бущующий крик, женщина,—Ты абсолютно безответственный, глупый ребенок!       —Завали свой блядский рот, Альсина! Я не собирался ее скармливать стае!       Оба источали волны бущующей в их телах, несоразмерной энергии. Оба в миг накалились, и свистели советскими чайниками, наровя сорваться в рукоприкладство. Казалось, даже на словах, они способны устроить кровавую бойню прямо в зале. Тем временем, я приметила открытую бутылку вина на одном из столиков. Пустой бокал услужливо ждал своего часа. Игнорирую: есть славная традиция пить из горла , когда хочется пить до гроба.       —Невыносимый мужлан! Я доношу до твоего сведенья, что уже сообщила Матери Миранде об этом инциденте!       —Миранды здесь нет, жирная сука! И не смей меня отчитывать, как мальца, траглодитка. Ты помнишь, кто питает электричеством всю вашу ебучую семейку!       —Да провались к самому Чёрту со своей смрадной фабрикой!-голос Альсины сорвался на истирично-визглявый, окончательно потеряв самообладание. —Вон из моего замка,наглец! Я позволила тебе пройти сюда; в дом, где рощу дочерей! А ты смеешь мне хамить при моих детях и гостях!       Все это время Карл сидел на одном из диванов, сжав дорогую обивку спинки в напряженной ладони. Вторая рука покоилась призренно близко к кувалде , скрытой полу-мраком лестницы.       Лицо Альсины выражало гамму эмоций. Она то насупливалась, то откровенно источала ядренную ненависть, то обижалась на неподабающие манеры мужчины. Всё это морщинами залегло на ее белоснежном, выпудренном лице, искажая красные, опасные губы, стекая передергивагием плечей в объемную грудь, открытую даже при скромном вороте платья.       —Ты хоть знаешь, что пьешь, идиотка?- внезапно сменил тон Лорд, обращаясь уже ко мне.       Альсина покрылась абсолютным недоумением, глядя, как я из горла хлещу алкоголь.       —Вино. Сухое,- деловито повернув бутылку, я вслух зачитала несколько громких наречий с этикетки. После небольшого пролога, повернулась к даме,—Боюсь, вы ошиблись, и манер во мне не больше, чем в деревенском пахаре. Но я все еще ваша гостья, пока мне дают говорить. И вот я воспользуюсь этим, отобрав у вас минутку из душераздирающего семейного спора. Что с плечом?       Димитреску, в конец обескураженная столь наглыми постояльцами своих изысканных чертогов, потянулась открывать еще одну бутылку (с горя, видать). Опомнилась, и громогласно приказала это сделать служанке. Миниатюрная девушка выскользнула из тени коридора, откурила вино, налила в два бокала: леди и мне, пристыженно забрав мною пачатую бутылку. После, удалилась так же невесомо и тихо, будто ее и не было. Альсина шумно выдохнула, усаживаясь в кресло. Кажется, диалог на повышенных тонах успел утомить и ее.              —Тебя на вкус попробовал оборотень, фрау.- столь же устало протянул мужчина, доставая из набедренной сумки флягу.       —Как пошло это звучит из твоих уст, братец,- недовольно поморщилась Альсина, но постаралась сохранить невозмутимость лица.       —И... Чем это грозит мне?       —Покроешься вонючей шерстью, скинешь эту прозрачную тряпку , и побежишь в лес,- хохотнул немец.       —О, дорогая, не беспокойся: Матерь уже спешит сюда. Моя служанка обработала твои раны , бояться нечего. Ты докажешь Матери Миранде, что стоишь ее внимания... Или обратное,хм.- на последнем предложение, она ядовито улыбнулась.       —О, это чудесная новость,- буркнул Хайзенберг, доставая сигару. В его словах не то, что предостирежение: это звучало, как приговор.       —Не смей курить эту гадость в моем замке!       Лорд одарил меня мрачным молчанием. По всей видимости, мне стоило не просыпаться сегодня. Потеряв всякий интерес, Карл , видимо с чувством выполненного долга, поднял кувалду и встал. Нпоправил шляпу так, чтобы та скрыла лицо.       —Не расскажите, зачем было то шоу с ликанами, если все равно спасли?       Почему-то невыносимо захотелось обхватить себя руками. Я только-только всецело начала понимать вводные новых суток. И стоять практически обнаженной, босиком, трясясь толи от жара воспалительного процесса, толи от холода их тона, уже совсем не казалось хорошей идеей. Простая природа человеческой само-идентификации: уверенность особено бурно проявляется в том облочение, которое тебе по духу. Старая дубленка и тугая шнуровка берец: вот, чего мне не хватало. Базовая обида на волю случая вскрыла уставшие вены запястьев, ломкой отозвавшись в теле. Да, гораздо удобнее избегать конфликта, зная, что плечи в два раза больше из-за кроя упругой кожи верхней одежды.... Вино окончательно вернуло ясность ума, сбив навязчивую пелену после-обморочного состояния.       —Хотел слегка взбодрить тебя. Не беспокойся, фрау, твоей заслуги в этом нет. Всего лишь прихоть , прежде чем ввести тебя в семью Миранды .       И стало совсем холодно. И до глубокого одиноко.       —Сива,- хозяйка замка подозвала служанку , и та отделилась от мрака дальней стены, являя на свет лицо, исковерканное ровной поллсой тонкого шрама, еще совсем свежего. Он очертил скулу девушки, кончаясь на переносице поперечной линией через всё миловидное юношеское личико, —Проводи гостью в гостевые покои. И подготовь ванную комнату. Не гоже молодой особе источать собачье амбре.       Сива посмотрела на меня, трясущуюся и грязную. Вино красочной дугой безразличия стекло от угла губ в изврат пеньюара. Ее пустые, пуганные глаза двумя осколками неба посмотрели на меня отчаянно, но с жалостью. Рыжие волосы убраны в тугую прилежную косу.       —Пройдемте, госпожа Хель.       "Таким же тоном ты бы с удовольствием пригласила меня на эшафот, если бы это спасло твою никчемную жизнь изгоя, правда?"       И улыбка растянула собственные губы одобрением. Наконец-то кто-то человечный в этом хороводе сумасбродных владык и рабов.