Индульгенция

ГРАЖДАНЕ, ПОМНИТЕ:

БЕЗ ТЕАТРА МЫ ВСЕ УМРЕМ!

с театром тоже, но не так драмматично

***

      "Патронов на всех хватит"       Он увидел ее решимость. То,чего так не доставало всем в этом месте. Не страх, не отчаянье, не жалостливая попытка удержаться за , не менее жалостливую, нить жизни. Глупая самонадеянность, но преисполненная зарождающимся огнем злобы.       Его злоба— кипящая магмой, заполняющая тело и пространство вокруг. Она дышит сотней механизмами фабрики, выдыхая обжигающие клубы пара и сигарного дыма, ненавидя даже местный воздух, протестуя даже против всего природного. Его злоба трудоспособная; она горит реакторами солдат, насильно поднимая мертвецов на ноги, обрекая на мучительное продление жизнедеятельности. Его злоба рычит двигателями и бурлит в подземном царстве горной рекой, запуская конвеер смертников. Его злоба в каждом смешке, в каждом броском ругательстве, в каждой молекуле ненавистного тела, жаждущего разорваться изнутри под влиянием плотоядной твари, что усердно дергает за нервные окончания, требуя своей богомерзкой пищи. Плоти. Чужого страха. Непристойного раболепства. Его злоба заряжает магнитное поле, вопреки знанию собственной анатомии, и измененному генетическому коду. Именно злоба делает его всё ещё больше живым, чем мертвым.       Хайзенберг лишь хотел испытать её. Нельзя бездумно отдаваться надеждам, даже самым ранним. Некоторые вещи лучше душить на стадии зарождения. Надежду— и подавно. Но попробовать стоило. Найти союзника, пусть и слабого, хрупкого, временного, - дорогого стоит.       Он убедился, смотря через черные мутные линзы прямо в блекло-зеленые глаза. Такие молодые, но уже видившие достаточно, чтобы без сомнения нажать на курок. Про юных женщин, извечно продолжавших бороздить привольные фантазии мужчин в любом возрасте, принято говорить, как о цветах.       Хель— гербарий. Только-только отживший свое, но уже цепляющий замеревшей красотой. Погибнув биологически, продолжает радовать глаз поэтическим флером, исконно литературной тоской и благородной печалью.       Её злоба холодная, сухая, обезличностная. Злоба на весь мир и на само понятие "ничто" одновременно. Злоба, испытываемая лишь потому, что может себе позволить злиться. И в этом стальном капкане , суровой не по годам, ненависти, он прозрел, решив, что обязан удержать девчонку в гнилой обители нечисти. Обязан сделать так, чтобы она встала с ним рука об руку в неравной борьбе. Борьбе за исполнение кровожадной мечты отомщения.       Он думал об этом, пока его ненаглядная сестра звонила Матери, очень красноречиво указывая на его же, Карла, проёб. Думал, пока служанка Альсины молча, скорпулёзно штопала его бок. В жизни бы не доверился никому в том доме, да знает печальную правду: девушки в услужении семьи Димитреску учатся врачеванию буквально в полевых условиях, штопая друг другу жуткие раны и побои, пока очередную душу не заберут в пыточную подвала. Не считая будничного кровопролития, подразумевавшего простого спускания крови в тазы и чаны, Альсина любила угождать дочерям-садисткам по любому "уважительному" поводу. Дни рождения, деревенские праздники, прочая ересь, придуманная для иллюзии нормального течения времени,- на каждую дату планировались истязания в подвалах, полных несчастных навок, доедающих собственных сестер по несчастью. И повезет той жертве, что сдохнет от серпов бешенных сучек Альсины: быть сожранным заживо , истекая кровью и болью— ужасная плата за работу горничной.       Виктория,- девочка, что шила его прямо на кухне, ибо марать убранство гостинных "дрянной кровью" Альсина запретила,- даже не тряслась, усердно исполняя свой долг. Видать, несколько месяцев заточения у вампирской четы, выбили из неё всю брезгливость и страх. Сиве он приближаться к себе запретил. Виделись с ней единожды: предлагала себя, крайне настойчиво. Небылицы рассказывала об умениях. Она знала, что после такого позора, как связь с целым полем мужчин, ей путь только в замок. Была готова умереть от его рук, беспощадно вливая в себя зловонную медовуху на дешевом спирте, безжизненными глазами заглядывая под рубашку. Даже грозного требования уйти не побоялась.       Карл почти сорвался. Почти взял ее силой во все те щели, что та так бесстыдно ему обещала. Да и, плотонический интерес подбивал взять девчонку на фабрику, придержать на неделю-другую. Но куда ее после? Убить? Просто за то, что разменяла молодость на глупость , и не захотела мучиться? Хайзенберг, конечно, не монстр, чтобы считать, что за развязность следует страдать в лапах Альсины (..такого и врагу не пожелаешь), но и прикончить ее было бы... Пошло.       "Больная дура, ты же знала, что за этим последует! Теперь не бегай за мною, я не благодетель, блять!"       Сива встретила его грозным взором, стоило тому ввалиться с другой девчонкой на порог, обоюдно истекая кровью, жалко хлюпая мокрыми подошвами по полу, и стоная от тянущей боли. Она его уличила в той самой ебаной благодетели, видя, как Лорд, прославившейся бесприкословной жестокостью и цинизмом, взвалил на плечо чужачку, добираясь до замка. Видела, как он уставший дошёл на кухню, совсем по-людски раскинувшись на стуле, позволяя другой служанке обработать пулевое, достать , остановленный магнетизмом, патрон. Это должно было быть сквозное, но Карл предвидел выстрел. Доля секунды— тормозной путь выпущенного снаряда. Идеальный расчет. Идеальное свидание на пирсе, если выражаться языком плачевной романтики, так присущей артистичной личности, вроде Хайзенберга.       "Куда мы без поэзии?"- максимально иронично помышлял мужчина, сжимая челюсти , пока нетерпеливая регенерация Каду мучила его бок.       Оставить гостью их мрачного садома на попечение Альсины было выгодно с той лишь стороны, что здесь ее действительно выходят до приезда Миранды (конечно, если та жидкость из лаборатории Матери действительно замедляет рост плесени в зараженном организме...). На фоне добровольного проёба Карла, его сестрица, - гигантская кровососущая сука,- сделает всё, чтобы выйгрышно смотреться в глазах другой, крылатой суки. Он дал ей фору, и , неприменно, вампирша ею воспользуется, облизав не желанную подопечную с ног до головы, лишь бы угодить Матери. Потому он и не беспокоился о сохранности будущего эксперимента.

      ГЛАВА 4

      Воздух в помещение удушливыми испарениями проникал в легкие, прогевая организм изнутри. Горячая вода болезненно ласкала кожу, одновременно даря догожданный покой, но напоминая о каждой полученной ране.       Когда Сива помогала мне опуститься в воду, пришлось сжать зубы и ее плечо, чтобы не взвыть от боли потревоженного плеча. Уложив голову на холодный бортик, позволяю нещадному жару поглотить смиренное тело. Я собиралась медитировать, не добро размышляя о будущем.       —Спасибо. Теперь оставь меня.       Девушка придвинула к ванне круглый столик, ставя на него поднос.       —Госпожа просила подготовить для вас это. - голос ее лишен эмоций , угасший и сиплый.       На подносе уже подготовлены бокал вина и несколько тонких сигарет. Спички, коими служанка зажгла свечи в помещение, отгоняя жуть мрака. Расческа и ручное зеркальце.       —Передай Госпоже мою благодарность. Теперь иди.- пришлось настойчиво повториться, не терпеливо наблюдая, как Сива закрывает дверь, оставляя меня в иллюзии уединения.       Стоило ей скрыться, и пальцы потянулись к перевязке, не смотря на рекомендацию не снимать ее. Расковыряв узел в складках ткани, наконец-то освобождаюсь. Плечо потянуло вниз, ключица взвыла новой порцией жаркой боли. Взяв зеркало, дотошно осматриваю последствия полюбовной встречи с ликаном. Несколько сшитых рванных ран, тянущихся вплоть до лопатки. Желто-синие разводы гематомы расползлись кругами до предплечья. Ключица выпирала не естественным углом , плечо, лишившись поддержки перевязки, опустилось и вышло чуть вперед. Каждый шов обернулся взбухшей пунцовой линией , памятно кровоточа. И вдоль каждой такой линии тянулись тонкие черные сосуды ранней стадии заражения...       Рабочей рукой дотянулась до сигарет. В нос ударил едкий запах, унося в притворную тошноту головокружения. В сравнение познается истина: теперь и легкий цветочный шлейф масел и бальзамов окутал комнату, сладко раскрывая свое присутствие.       В инных обстоятельствах я бы насладилась предоставленной роскошью. Оценила бы по достоинству, использовав все возможности понежиться в аристократичной ванной комнате. Но нынешнее положение сделало меня уязвимой и разбитой.       Скупые слезы, не трогающие душу, не заражающие жалостью, катились в поднятый к губам бокал. Вино отдавало кислым, очень знакомым, но не уловимым привкусом. И голодом. И , хоть с последним за пару дней породнилась, видя преймушество в легкости тела, гонимом на износе своих возможностей, а сейчас он давал о себе знать очередным комом тошноты и нервозности. Ключица заныла. Потушив сигарету о царственный расписной поднос, награждая собственную шалость усмешкой, я опустилась в воду с головой.       Первичная паника резкой болью пронзила сердце. В объятиях водной толщи слышен гул труб, затмевающий собственное сердцебиение. Плотность жидкости поддерживала плечо, снимая часть ответственности за собственное здоровье. Весь мир замер в тех тридцати секундах, когда объятые пламенем легкие, рвались наружу, во преки решению дурной головы.       Непростительно спокойно. Здесь, в шуме воды, в закрытой ванной, среди изразцов и искусства, заточенных в каждый предмет.       Мокрые пряди паутиной облепили лицо. Сквозь стекающую воду и волосы, открыть рот, представляя себя таким же великомучеником, запечатленным в картине, как и рябь архитектуры замка. Такой же страдалец искусства. Кровавого и беспощадного. И как славно понимать, что это вызывает удовлетворение.       Выжить— хорошая цель для того, кто целей не ставил последние пять лет.       Можно было бы грешить на ужас осознания, да ужас лишь в том, что удовольствие , получаемое с каждым разом, что мне удавалось избежать смерти, завладело рассудком, цинично выбивая инные фундаменты ценностей.       Больно, страшно, и ежедневно охота сдаться, плаксиво забившись в любой близ-лежащий угол, но всё это выворачивает наружу ожесточенное анти-социальное нутро, которое приходилось методично перековывать под приемлимое обшеству. Понимание— самое жуткое бремя известное человеку. Особенно легко говорить об этом, все еще имея обе руки, ноги, и сносное здоровье. Имея привелегии лежать в ванной дворца , даже получив титул "чужачки".

***

      Всесто покоев, куда меня усердно справаживали служанки, я спустилась назад в залу. Замок казался вымершим, не смотря на спертый воздух, подрагивание свечей, и предметы, игриво выдающие наличие хозяев. В особенности- бокалы и чашки, вымазанные не то вином, не то...       Я подняла одну из ёмкостей сервиза, окрашенную изнутри в коричнево-рыжие разводы, застывшие на белизне покрытия. Отпечаток красной помады по краям напоминал о весьма специфичной госпоже Димитреску.       —Вы искали Госпожу?- уточнила Виктория, спешно расправляя фартук, пока спускалась по одной из лестниц.       Дно кружки не двухсмысленно блеснуло знакомой вязкой жидкостью. Свертываемость крови не нарушена, следы весьма свежие. Пили в чистом виде. Прямо из сервиза.       Тяжело вздохнув, в задумчивости возвращаю чашку на место.       —Да, хотела поинтересоваться по поводу моей одежды и прочего.       Девушка поёжилась. Из-под рукава целомудренной горничной формы просочился кусочек бинта. Забыла застегнуть пуговицу на манжете. Все застегнуты, строго по кодексу девичей чести,- по самый подбородок,- а запястье не прикрыто.       —Госпожа Димитреску занята. Я могу осведомить ее, если это не терпит отлагательств.       Вспомнив пересеченое шрамом лицо Сивы, я покачала головой.       —Не стоит. Может, ты в курсе, где остальные мои вещи?       Виктория отвернулась, старательно думая. Ее лицо— непробиваемая маска строгости , но учтивости. Выдрессированная русская борзая. Не покажет виду, если вопрос окажется не тактичным или вне ее компетенции. Не сболтнет лишнего. Не уронит лица, если прикажут сделать что-то компрометирующие. Видела таких раньше: добросовестные сотрудники и друзья, но выгарают рано. Сердце изнашивается по долгу службы, а ТО никем обещано не было. Спиваются или вешаются к тридцати годам, если не оказываются на столе в реанимации раньше.       —Ваши вещи постираны, но еще сохнут. Обувь и куртку мы почистили, они ожидают в покоях. Вещи, что были при вас, находятся у Госпожи, нам не разрешено справляться, где именно...       —Спасибо,- я кивнула настолько доброжелательно, насколько то представлялось возможным.—Ты сможешь перевязать меня?       —Конечно, госпожа Хель. Проследуем в покои?       

***

      —Это очень капризный перелом... вам не следует снимать перевезь, пока благородная Матерь не прибудет.       —Спасибо, Виктория.       Стало заметно легче. Не считая непривычного избегания поворотов головы и не дееспособности именно рабочей руки, состояние вполне сносное.       —Ответь мне честно: эти твари заразные? Как скоро происходит мутация?       Осознание, что возможно, это последние дни моей жизни в сохранение рассудка и тела, било под дых.       —Вам не о чем волноваться. Матерь блогословила вас, и...       —Я, блять, не верю в благословения.- рыком прокатилось по напряженным челюстям. Захотелось прикусить себе язык за опоометчиво сказанные слова, но злоба, питаемая несносной, не скончаемой болью, перевесила адекватность. Хороший актер будет играть до смертного одра. Мой же, заметно приблизился, судя по бледному лицу девушки.       Виктория в очередной раз доказала свое превосодство , совершенно спокойно ответив:       —Ваше право. Многие не верят. Но, когда приходит стая , и агония забирает кого-то из их близких... все молят Матерь. Даже известные деревни еретики отбивали коленями полы часовни.- холод ее голоса соответсвовал холоду глаз, смотрящих вглубь. Как режут кухонные ножи поддатливую куриную грудь, так режут чужие глаза нутро.       И я им сдаюсь. Ослабленно валюсь на подушки позади, прикрыв глаза.       —Лорд Хайзенберг принес снадобье. Оно замедлит проказу, но не излечит... если вы не хотите молиться Матери, за вас помолимся мы. Быть может, услышит.       Головная боль зазывала в очередной сон изнемождения. Я ощущала заразу внутри себя; как она ломит кости, как опаляет температурой всё тело, как не справляется с отравленной кровью сердце. Картинки стали настолько яркими, что мне чудилось, будто я и сама проваливаюсь внутрь себя, наблюдая, как черные сосуды расширяются. Они щупальцами проникают в органы грудной клетки, сплетаются с нервной системой, тянуться к ребрам, оплетая их на манер жуткой лозы. Видела, как расщепляется дафрагма, нещадно протыкаемая их острыми концами. Видела, как начнут крошиться зубы, освобождая десна под кривые клыки. Как те полезут, разрывая ткани, обильно кровоточа, и это будет первая кровь, попавшая в мой желудок.       —Лорд Хайзенберг?-пришлось выдернуться себя из увлекательного путешествия по богатому внутреннему миру, сопротивляясь навязчивым мыслям.—Расскажи мне о нём.       —Что вы хотите знать?       —Всё дозволенное.       —Он служит Матери. Как и все мы. Последний из Лордов. Дедушка рассказывал, что видел его, когда тот впервые появился в деревне. Шла война во внешнем мире, война страшная. Немецкие войска перебросили в Румынию... Ох, мне стоит об этом сплетничать, прошу простить.

"Мне не показалось. Это действительно был военный жетон"

      —Какой это был год?       —Сорок второй, кажется.       Это не возможно. Не мне и не здесь размышлять о возможном, правда. Но мозг отказывался воспринимать такое количество не правдоподобной информации, ломающей привычную картину мира.       —Ты обучена граммоте?- дышать становилось тяжелее с каждой минутой, мучительно тянущейся в душной спальне. Минутах, проходящих густым потоком через вены и горло, грозясь разорвать жалкие челоческие сосуды изнутри.       Виктория удержала обиду от вопроса внутри, лишь слегка поморщившись. Я не посчитала нужным извиняться.       —У меня будет к тебе просьба. Ты знаешь Елену Лупу?       —Конечно. Мы выросли на одной улице.       —Из замка можно отправить почту? Письмо? Мне не важно как, главное, чтобы его доставили. После, с тобой расчитаемся услогой за услугу.       Я глянула ей в глаза, чувствуя выступающую испарину на лбу. Хотелось бы звучать столь же безразлично и стойко, как звучал голос в голове, да только наружу он транслировался жалобно, почти умоляюще. Мать бы сказала сейчас, что это тон "умирающего лебедя". Я бы сказала, схуяли мы скулим, как слепой щенок , потерявший сиську. Сил на расчестливость и надлежащий контроль просто не осталось. И чем хуже становилось, тем сильнее возрастали обида и злость. На саму себя. На то, что позволила себе так глупо вляпаться в смертоносный хоровод на чужом игральном поле, не зная ни правил, ни цены ставки. Злилась, потому что начинала себе сочувствовать, хотя головой давно приняла исход событий, и даже пыталась отталкиваться от него, предупреждая скорое будущее. Думать нужно, думать. А не хныкать о том, как адски больно и страшно. Как гнетет атмосфера замка, как сжирает сам себя желудок, как растекается по телу ликанье бешенство. Думать, а не страдать , понимая, что травма ключицы лишает меня почти всех шансов на сопротивление, коих и так было мизерно мало.       —Я не могу рисковать, госпожа... если узнают о передачке, накажут и вас тоже.-тихо проговорила Виктория.       Отчаянный скулеж сорвался с губ раньше, чем я успела удержать его. Запрокинув голову, стараюсь дышать носом. Хуже было , лишь когда меня согнули в три погибели, оставив трещину в ребре, и первые пол часа дышать было не то что больно, это было сродни пытки.       Сквозь прикрытые глаза слышу уносящийся стук каблучков по направлению ванны. Не знаю, сколько времени прошло, но счет на "вдох-выдох" слегка вернул мне жизнеутвердительный настрой. Нет уж. Даже если подыхать, так страдать до последнего, а не сдаваться при первой ломке. Люди выживали и с худшими показателями, а чрезмерные порции адреналина, коими насыщенно это место, удержат меня в реальности еще какое-то время.       На лоб бережно опустилась холодная мокрая ткань. От неожиданности грудь замерла на вдохе, и благодарный стон выскользнул на выдохе. Вода скупыми струйками побежала по лицу , щекоча шею и уши.       —Вам стоит отдохнуть. Горячка заберет вас раньше, чем зараза, если вы не восстановите силы,- почти с сочувствием огласила приговор девушка.       Возможно, это и было проявлением первичного заражения. А возможно, нервы таки не железные. Но в упрек боли , левой рукой захватываю ворот горничной, практически опракидывая ее на себя. Создав максимальное давление, перекрывая ей часть кислорода ее же костюмом, рык, полный отчаянной ненависти и жестокости, полился прямо в ухо девушки:       —Ты напишешь ебанное письмо Елене, и придумаешь, как доставить. Мне терять нечего, я все равно сдохну. А твою жизнь на кон поставить не побрезгую, мне откровенно похуй на всех здесь.       Шальная мысль пронеслась по закоулкам разума. Что если укусить ее? Прямо в напряженную утянутую шею, прямо в это нежное бледное полотно. Напугать еще больше, поддаться интересу, который подначивал меня к разным действиям еще в том отрезке жизни, что остался далеко за пределами европейской глубинки.       Я фантазировала об этом в момент перевозбуждения или разочарования. Как впиваюсь в чужую плоть острыми, как бритва, клыками, как рвуться и трескаются ткани под их напопом. Как вырываются шмотки мяса, сырого, жесткого, необходимого чему-то первородному внутри. Всегда обеляла себя в этих мечтаниях, придумывая мотив: самооборона, наличие собачьих генов, те же оборотни, в конце концов...       В момент страсти , я сдержанно прикусывала шею и плечи партнеров; впивалась в мужские предплечья, упоено повисая на них, будто познала божью милость. Будто обрела спокойствие. Прикрывала глаза, вдыхала запах, запоминала это чувство. Партнерам делать больно— не было удовольствия. Я лишь рефлексировала через эти игривые моменты то, чего так не хватало порой при других обстоятельствах.       А сейчас я просто могу это сделать. Могу потянуть ее за шею на себя и услышать истошный женский крик.       Толчком откидываю служанку, выпуская из хватки. Тяжелый вздох заполнил и без того переполненную сумбуром грудь. Порядком надоело собственное Я, с не радостным постоянноством утомляющее необходимостью его контролировать, разбирать и принимать, ибо менять желание отпало.       —В избе лесничего лежит немного лей, под ванной в тряпке. Пусть купит у торгоша патронов, уверена, он догадается какие подойдут моему ружью. Вам нужно будет договориться о еще одной встрече. Передаст патроны, ты зарядишь Иж. И убешь меня, если я начну обращаться ликаном. Не хватит духа— позови кого угодно, кому хватит. Но выйти из замка неразумным животным— не позволишь. Иначе, станешь первой, кого я порву на части, уж это я могу обещать тебе.       Бред полился так легко, словно я зачитывала рецепт пирога, а не пожелание о смерти. Я не отдавала отчет логической составляющей того, что диктовала, не заботилась и том , что служанка распорядится этой информацией иначе. Мне просто захотелось утешить себя верой в то, что если мои прогнозы верны, то я хотя бы умру по-человечески, а не стану очередным ночным кошмаром, навечно заточенном в теле лохматого упыря, посреди ебучей деревни.       Виктория молчала. Или память моя не функционировала уже к тому моменту. Долгожданный сон, навеянный сметением от сложностей, больше внутренних, чем внешних, прерывался такими же мутными видениями.       

***

      —Ну почему ты такая сложная? Почему нельзя просто делать, что просят, тем более, зная, как делать..       —А теперь послушай меня, пусть и сказанное тебе не понравится.       Тон стал холодным и ровным. Водка полилась в стопки. Одну из них баюкали мои пальцы, слегка покачивая в такт размышлениям.       —Я за двадцать лет остоебалась ломать себя, лишь бы не ранить чужие чувства. Я трудный ребенок и не везучая дочь, не отрицаю. Но то, сколько раз я себя перешивала, переиначивала, пересобирала, лишь бы стать чуть удобнее, чуть проще, чуть любимей,- всё это каждый раз разбивается о реальность моих мотивов и моих желаний. Видимо, таковой было суждено родиться, иногда деффекты случаются. Но я заебалась себя ненавидеть и себя жалеть за то, что так и не оправдала чужих ожиданий. Заебалась винить себя и сжирать изнутри, когда в очередной раз делаю не так, как сделала бы ты на моем месте.       Голос ни разу не дрогнул. Мать взяла стопку, понурив голову.       —Я тебя очень люблю, безмерно люблю. И благодарна за всё. Но просто прими тот факт, что я не готова себя дальше мучать твоими иллюзиями, и твоими ожиданиями. Я сделаю так, как сочту нужным. Всё.       Звон соприкасющихся стопок. На ее глазах проступили слезы. Слезы матерей— это всегда что-то ужасающе-трагичное, но даже это я умудрилась исковеркать. Это я научила ее не стесняться слез. Это я рассказала ей крохотную истину, что слезы— не признак слабости или того, что человек сдался. Это я вынесла из детства вместо обид на мать , анализирование всей нашей семьи. Поэтому сейчас они иеня не тронули. Не в той мере, какова положена.       —Ты меня очень обидела....-прошептала она на всхлипе.       Я устало посмотрела на ее склонившуяюсю голову. Потом— на дно стопки.       —Ты просила меня быть честной. Так будем честны: всякий раз моя честность оборачивается новыми болевыми точками нам обеим. Поэтому, не вынуждай повторять этот диалог. Хочешь по-взрослому, так прими уже то, что я сказала минуту назад, и мы продолжим изображать понимающую семью.       —Ты меня никогда не понимала..       —Ошибаешься. Я поняла тебя еще ребенком, взяв на себя эмоциональную ответственность за твои же травмы и проблемы. Как раз я тебя училась понимать, и десятки признаний спьяну тому роковое подтверждение.       —Ты обижена, что я тебя не поняла?- продолжала угадывать она, через силу, подняв глаза на меня. Ей хотелось уйти. Всегда так делает, и это похвально: уходит обдумать, остыть, поплакать. Позже мы разговариваем. Я извиняюсь,видя, что она не готова ко всей правде, которую так яростно требовала , когда я была подростком.       —Нет. Я сказала это все только для того, чтобы мы не крутили еще несколько лет одну и ту же пластинку. Проще один раз сдедать тебе снова больно, чем до победного пиздеть, глядя в глаза, отвечая на не удобные вопросы.       —Уходи. Совсем уходи, прошу тебя....       И она зашлась в рыданиях, слышать которые было невыносимо. И так всегда: я делаю выбор, который режет меня саму на части, ведомая истинными желаниями, а не правильными решениями. И даже здесь я поняла ее, как никто, и приняла такое решение без возражений.       А самое ужасное, что она так и не сказала, что у нее больше нет дочери. Просто дочь взяла билет в один конец, и звонила два раза в месяц, всё обещаясь приехать, навестить. Самое ужасное, что она никоем образом это не заслужила. И я всегда старалась сохранять нейтралитет лишь от осознания, что эта прекрасная женщина достойна того, чтобы разъебаться ради нее. Но после многих лет тотального обесценивания, в тот вечер, не осталось сил, не осталось ничего.... Она была хорошей матерью, но тварь воспитала себя сама, вне зависимости от ее участия.

"Думал никогда не будет повода: мы смотрим друг на друга с матерью разочаровано"

***

      "Не смей думать об этом"

      С этой мыслью я проснулась. Выберусь отсюда— и вернусь на родину. Но думать о том, что в ближайшие дни телефон разрывается от звонков той женщины, что я эгоистично оставила несколько лет назад— будет невыносимо. Настолько, что я даже забыла о боли в ключице на первые минуты пробуждения. Принять как данность новую реальность и думать о насущном— вот, что сейчас стоит делать.       К моему удивлению, жар спал, как и навязчивая агрессия. Осталась лишь тяжесть в грудине, но это пройдет, стоит раскачаться. Сознание, взбудораженное тревожным, мрачным сноведением, активно работало, во преки всё ещё лежащему телу. Смесь от непристойного наслаждения после выполненной нормы сна, требовательного урчания желудка, и общей атмосферы, нагоняющей весьма пессимистичные мысли, оказалась куда крепче, чем кофе.       Как по неведомому зову, в дверь постучались. Я решила промолчать, интреса ради, приготовившись к комичной составляющей , неизменно преследующей моё кровавое приключение.       Дверь приоткрылась, внутрь скользнула Сива.       —Доброе утро,- слегка расстерянно проговорила девушка, после чего тут же вернула себе самообладание.       —Чувствую себя лучше,- опережая лицемерный вопрос, ответила я нарочито весело.       -Оу,- по интонации стало понятно, насколько её это не интересовало, на самом-то деле,—Отрадно слышать, госпожа. Я зашла помочь вам собраться для завтрака. Госпожа Димитреску пригласила вас к столу, и желает видеть как можно быстрее.       —С благодарностью приму приглашение,- хрипом вырвалось из меня, когда я предприняла попытку сесть, бездумно оперевшись на обе руки.       Резкая боль охватила травмированную часть тела, заставляя подавиться собственным стоном. Рывком выравниваю положение, перекинув весь вес вперед. Вышло до невозможного нелепо, и уткнувшись лбом в простыни, пришлось закусить ткань, чтобы не орать.       Сива наблюдала за этим со стороны, не спеша помочь. Могу понять.       Уделив время разного рода дамским вопросам, девушка помогла мне одеться. Надевать приготовленное мне платье с традиционными узорами и поясом— я отказалась. В деревне таковые практически никто не носил, и ощущать себя, как завернутое в красивую обертку, подношение, мне не хотелось. С майкой возникли некоторые сложности, но это того стоило.       Служанка терпеливо шнуровала на мне берцы, скрывая очевидное недовольство положением вещей. Я вдруг задумалась о своей вчерашней просьбе. Если и рассматривать ее всерьез, -ибо в реализацию теперь верилось слабо, - стоило просить об услуге имено Сиву. Чуйка вторит, чо имено она не скупиться зарядить патрон, когда я начну менять свой облик.       Какого это— ощущать, что ты превращаешься в нечто инное? Я не верю в магическую подоплеку, и стараюсь судить с точки зрения базовой анатомии и генома. Будет ли это так же больно, как мои посредственные мучения с ключицей? Страшно? Что чувствует человек, переставая быть человеком?...       —Готово, госпожа. Нас уже ожидают,- Сива поднялась, отряхнула черные юбки платья.       Волнение от предвкушения раззодорило тело. У меня есть несколько минут на отчаянное веселье, прежде чем то перерастет в страх. Крайне читаемая, но удобная защитная реакция, что поделаешь.

"Контроль"

***

      За длинным столом , нагроможденным блюдами с фруктами, вокруг которых вились мухи, не допитыми винными бутылками, и потушенными свечами в канделябрах, ожидала вся чета Димитреску. Нарезка копченной гоудки, немного свежих овощей, и налитый бокал уже ожидали меня в торце.       Они смотрели голодно. Но не на завтрак, а на меня. С недобрыми улыбками, с томным взглядом , скрывающим хищное безумие. Я выпрямила спину, не смотря на ключицу и повязку, фиксирующую эту часть тела. Головокружение от ударивших в нос запахов пищи сильнее, чем от разыгрывающегося воображения.              —Ах, Хель... Мы рады принять тебя за нашим скромным семейным столом. Присаживайся,- не теряя манер, пропела Альсина, даже сидя на стуле, опасно нависая над всеми в столовой.       —Благодарю за пришлашение. Вы крайне милы со мной эти дни. Это благоприятно влияет на мою веру в скорейшее выздоровление.- первое, что пришло в голову. Вышло отрывисто и сухо. Да и к Чёрту.       —Это очень хорошие новости,- заметила одна из девушек, провожая меня взглядом,- Но в наших краях принято щедро благодарить за гостеприимство.       —Белла, где твои манеры? Нужно быть терпимее,- резко осадила её мать.—Однако, не могу не согласиться с дочерью. Было бы не вежливо оказать нам в небольшой услуге.       Все три дочери встали, не сговариваясь. Бела и Даниела обошли меня с двух сторон стола, как опытные загонщики дичи.       —Чем я могу отплатить?- последнее слово далось особенно тяжко.       —Тебе подали вино, однако наши бокалы пусты...- кокетливо заметила третья дочь. Только сейчас я заметила четыре сосуда рядом со своей тарелкой.       —Не бойся, мы возьмем немного... постараемся, во всяком случае,- и Бела зашлась смехом.       Раньше, чем я сумела дернуться, руки девушек сжали моя напряженные запястья, и третья из ведьм умелым взмахом серпа рассекла поперек вену, чудом не задев сухожилия. Мне осталось лишь завороженно смотреть , как кровь бурным потоком заструилась в подставляемые сестрами бокалы.       Она бесконтрольно лилась, наполняя их доверху, и очень скоро мне начало плохеть. Так утекает жизнь. Расслабившись в хватке девушек, смирившись с произошедшим, я просто позволила им слить столько, сколько они хотели. Четыре бокала— не смертельный приговор, - повторяла я мрачно, удерживая себя в сознание. Головокружение возрасло в десятки раз.       Закончив, девушки охотно вернулись по местам, но прежде, та, что вспорола мне руку чино преподнесла бокал хозяйке замка.       —Прошу вас, мама.       —Спасибо, Касандра. Ты, как всегда, безупречно справилась.       В утреннем полу-мраке помещения, прикрыв тенью от шляпы лицо, гигантская женщина поднесла сосуд к губам, блаженно прикрыв глаза, отпивая. Всё это напоминало кадры из какой-нибудь арт-хайсного сериала. "Американская История Ужасов" на яву.       Ее красные, заточенные в помаду, губы обильно смазались подтеками крови,что жадно тянула из бокала. Я смотрела только на них, чуть из-подлобья, никак не реагируя на служанку, спешно бинтующую руку, из которой продолжала струиться кровь. Тёмные разводы окаймили края бокала. До жути красиво, до раскола рассудка не естественно.       Мы встретились взглядами. Ее— приторно-хищный и мой— замыленный. Усилием воли поднимаю онемевшей белой рукой бокал с вином, жестом как бы чокаясь с ней в воздухе. Альсина одобрительно улыбается; прямолинейность коварной натуры цветком раскрывается на моих глазах. Она ликует , я слабею.       Стоило сделать глоток, как мне на плечи легли чужие ладони, заставляя сердце беспомощно стукнуться о ребра, лишь так обличив испуг.       Оказывается, служанки успели покинуть помещение, предоставив меня на растерзание вампиршам. Но все четверо сидели на своих местах, довольно испивая столь желанный напиток.       —Матерь Миранда, мы ждали вас к полудню,- сдержанно, но до мерзости сладко, пропела Альсина.       Количество, лести которым она сдобрила сказанное, смазало воздух эфирным налётом, еще больше сгущая воздух.       —Я старалась успеть к пробуждению нашей гостьи. Не отложное дело требует не отложенного вмешательства.- ее легкий, мелодичный голос совсем не соответствует облику, мною представлемого.       И я допиваю бокал залпом, не решаясь обернуться на ту, что почти с заботой давила на больное плечо, выбивая из меня воздух одним своим присутствием.       —Я бы просила чести представиться и видеть вас,- хрипло проговорила .       На немеющих, но не от потери крови, а от волнения, ногах, поднимаюсь из-за стола. Молодая женщина с нарочито идеально уложенными назад светлыми волосами, в черных одеяниях, с опереньем за спиною и жутким, на вид весящим килограммов десять, нимбом, с которого пытливо смотрел в пустоту один глаз.       —Рада познакомиться лично, Хель.