Индульгенция

Мы срослись, как солдаты

Братских могил

Телами. Телами. Телами

Срослись.

***

      Мия Уинтерс смиренно сидела в приемном отделении больницы, ожидая своей очереди на плановое обследование. Нога по собачьи дёргалась, обнажая тяжбу истерии. Последние месяцы женщина подвергалась перепадам настроения сильнее, чем представлялось. И если окружение их небезызвестной четы уверяло, что это очарование гормонов, свойственное всем женщинам в "положении", то одному лишь Итану было известно, что виной тому подкосившаяся психика жены.       Мия невероятно волновалась. Волновалась за ребенка, за себя, за сохранность их с супругом чувств; за то, что Итан не смог вырваться с ней в больницу, и пришлось беспечным тоном сказать ему, что всё прекрасно, пока та дрожащими пальцами зачерпывала горсть таблеток; за то, что скоро вскроется побочный эффект от прибывания в Луизиане, и лишь застилающий глаза ужас и отрицание позволяло не думать, как это отразится на малыше; волновалась, потому что перестала глушить тревожность вином, а взамен поплатилась растущей паранойей...       Женщине казалось, что она заперта в бесконечном температурном припадке, невнятном сне, показывающем стыдные и нелепые картинки, но чертовски правдоподобно. И совсем никто не мог разделить её бесконтрольный страх перед будущим, ибо другим мамочкам не приходилось столкнуться с тем, что пережила миссис Уинтерс.       —Извините, вы не подскажите, где кабинет доктора Уормонта?       Молодая женщина, на вид ровесница самой Мии, нервно мяла шаль, силясь изобразить такую же легкую улыбку, как и зараженная Уинтерс.       —Я как раз сижу в очереди к нему на приём. Хотите .. Будете за мной?       —Ох, спасибо! Я раньше не бывала в столь больших корпусах, совсем растерялась...       —Да? А мне всё кажется таким упорядоченным. Простите, я не представилась... Мия Уинтерс,- и протянула руку севшей рядом блондинке в шале.       —Миранда. Миранда Гатсон.       —У вас, вероятно, совсем маленький срок еще?- улыбнулась, почти искренне.       Миранда смущенно приложила ладонь к животу. Такая же дерганная и взволнованная, как сама Мия. Что-ж, вот и достойная компания нашлась , дабы разогнать щиплящую тишину коридоров.       —Да, вы правы... Второй месяц всего-то... Знаете, у меня долго не получалось... Ничего не получалось, и я так переживаю за малыша...       —Вы меня успокоили. Я думала, что одна непомерно трясусь над ним,- Мия поддалась облегчению, приобнимая и свой, уже слегка округлившийся живот.       —А вы... Вы уже знаете, кто у вас будет?       —Пока нет. Но, признаться, очень хочу мальчика. Но врачи уверяют в обратном, хах. Узнаю точно только через месяц.       Ушедшее волнение вернулось с двойной силой, прикладом по виску вдарив на солдатский манер. Вернулась настороженность. В беспределе гормонального сбоя, Мия начала забывать, что в прошлом имела реноме учёного, умеющего держать язык за зубами. Любая информация— это блажь или прерогатива. И за оба варианта назначена своя цена, как и за молчание.       —Вы бывали в Румынии?- блондинка сыскала зрительный контакт, и ее узкие зрачки опасно заблестели.       —Какой неожиданный вопрос... Нет, а вы?       —А я там родилась. Хорошее место, тихое. И природа благоволит к размеренной семейной жизни,- уклончивый ответ зацепил.       Мия еще не знала, что Миранда нащупала связь ее ранее зараженной плоти с общими путами Мегамицелия. Тонкую, урывистую, но ведущую корневой системой в пасть прародителя. Нужно лишь немного подождать. Быть может, встретиться с отцом ребенка и попытаться воздействовать на него.       В тот же вечер Мии придут результаты анализов и дозвон от агентов Криса. По программе защиты свидетелей это скроется от внешнего мира, снова вырывая женщину из иллюзий о счастливом браке и здоровой психике. Ей лично займется врач, предоставленный B.S.A.A., а Итану начнут попадаться новости о прекрасных горных пейзажах Румынии. Знак ли?

ГЛАВА 22

      Серый потолок при долгом рассмотрении уносил мыслями в безграничие воспоминаний. Сегодня в роли опиата выступает память об удушливом поле на даче у однокурсницы. Кажется, мы отмечали чей-то день рождение, и пошли прогуляться, дабы обмусолить последние любовные сплетни. Кто-то кому-то не признавался в чувствах, кто-то изменял, а кого-то героически предстояло свести, и главные свахи порешали, что моя непредвзятость — на руку... Забавно, что до сегодняшнего дня, мозг уверял в утрате подобных теплых моментов от взаимодействия с людьми. Не было повода хранить нечто подобное близко к доступу.       Но паскудная изнанка лаборатории в катакомбах не способна вернуть ту пивную нефильтрованную легкость, жар от трушихся об друг друга маек на женской груди, и абсолютной готовности перевернуть мир. Мне бы на бок перевернуться, не то что планету..       —Ты сильна, как никогда, моя дорогая. Нужно удерживать Кадоу, или иначе от ребенка не останется ничего.       Ах, прекрасная реальность, душащая тебя вне интима. Я не успела смириться с положительным результатом очередного опыта Миранды, как пора начать переживать за его сохранность.       Ревность Кадоу оказалась тихой, шелестящей. Он не отверг плод , не растворил эмбрион на стадии зарождения, а дождался, когда тот станет частью моей жизни, чтобы медленно начать поедать его, возвращая носителю все забранные ранее вещества. Безболезненно, полностью огорождая меня от предательства в собственной утробе. Такая хитровыебанная операция по узакониванию паразита как единственного моего "отпрыска".       "Единоличник, значит? Боишься конкуренции?"       —Останови его. Эксперимент не должен сорваться.       Миранда больше не льстила ни себе, ни мне, напускной заботой. Голос ее звучал роботизированно; без треска злобы, но и без хлопковой веры.       —Я не уверена, что способна повлиять на это, Матерь.       —В таком случае, я снова вмешаюсь в процесс, Хель. И ты будешь моей до тех пор, пока не начнешь приносить пользу.       Рука ее дрогнула над блокнотом. Еще раз приложив ладонь к моему животу, женщина постаралась расслабить лицо и даже мимолётно улыбнуться, снисходительно, мягко, как подобает ожившей иконе.       —Сделаю всё возможное,- мы встретились глазами в немом согласии.       —Не сомневаюсь, моя дорогая,- снова маслянистая оболочка, надетая поверх психопатичной уверенности в собственной правоте.       Приняв сидячее положение , я подтягивала с колен штаны , откладывая на потом очевидный выеб мозга. Ненавижу, когда другие занимаются вправлением серного вещества, а терпеть тоже самое от самой себя— сродни кровного изнасилования. Методично, неприятно, и оставляет послевкусие неполноценности.       Погода баловала ясностью неба, под коим прояснялся и взор всего онемевшего на период заморозков. Но не мой. Я не осознаю плод внутри себя, как ребёнка. Не осознаю, что это результат нашего с Карлом союза; нет-нет-нет, это, блять, не так! Я назвала бы этого ребёнка своим, если бы Лорд действительно кончил в меня по дурости. При любом другом раскладе, даже самом нервозном и дающим трещину в наших, и без того не простых, отношениях, потомство от подобного союза было бы мною принято.       Я когда-то хотела детей.       Растущее внутри смузи из генома— не ребёнок, и быть им не собирается даже для вида. Это искусственно введенный в меня паразит, очередной деффект, которого сейчас с удовольствием поглощает Кадоу, борясь за единоправие в своём носители.       Пальцы нащупали сигарету. За прикрытыми веками становилось спокойнее, холостые переживания не находили цель. Дым благосклонно поддерживает моё решение, позволить Кадоу очистить территорию. Сам факт того, что его усики и влияние потянулось из брюшной полости к матке, уже говорит о серьёзности намерений и неотвратимости конфликта интересов.       Карлу я не говорила по сей день. Уже два месяца как вынашивая синдикат его семени, было жестоко утаить "положительность" эксперимента. Деревня научила смотреть на жестокость исключительно с вопросом выгоды. "Матерь Миранда, я настаиваю скрыть эту информацию от всех Лордов, пока не пройдёт 12 недель. Во избежание излишних заинтересованных, если вынашивание потерпит неудачу"       Ей понравилась эта уловка. Во-первых, можно избежать необходимости официальных заявлений, экономя время. Во-вторых, за неимением других голосов, в случае неудачи, единственный ценный голос останется за Мирандой, и вероятно, мы приступим к процедуре повторного оплодотворения в тот же день,- суке это на руку. Ну и, завершающий поклон в ноги: это делает нас соучастниками одного, пусть и нарочито интимного, но преступления. Её доверие, пусть даже построенное на обоюдной лжи и отчетливом понимании выгоды, залог дальнейших маленьких и больших побед. Пока Карл действует нарочито не аккуратно, выкапывая трупы и грубя на собрании, спрятавшись в образ распиздяя, мне удобнее будет держаться близ Миранды. Слушать и видеть.       За безрадостным подведением итогов, дорога закончилась нарочито быстро, распахивая украшенные проволокой ворота. Не прошло и десять лет, как Хайзенберг сделал мне пульт управления и настроил доводчики. Несколько лазов под забором никуда не делись, к слову, и всё ещё манили рванной ржавой пастью прямиком в лес.       Пограничное состояние. Я готова переживать использование регенерации в корыстных целях Лордов. Готова заращивать кости и ткани, отсиживаясь в пыльных недрах фабрики. Готова, пожалуй, даже на внебрачное изнасилование железной трубой, ибо пережив единожды, уже не ощущаешь ничего к этому процессу. Но перепады настроения и необходимость тщательно взвесить своё решение по бездействию в нынешней ситуации— это пытка. Усталость наваливается капризным стаскиванием с плечей дубленки, швырянием отправляя ту на спинку кухонного дивана. Бесит бряцанье железной кружки о стол. Бесит, что чайник долго кипит. Бесит, что с первого раза кофе не достаточно крепкий. Бесит хроническая легкая тошнота, скорее психосоматическая, не проходящая уже недель пять. Бесит, что даже попытки блевать желчью и водой не принесли мимолётного успокоения.       И бесит необходимость посвятить в этот гормонально-генетический пиздец Карла. А сделать это придется рано или поздно.

***

      Литейная завораживала своим пеклом, заползающим в самое нутро едкими испарениями. Металлическая стружка, покрывающая пол и баррикады столов, изящно дополняла рабочее помещение. Жар распалял тело, приятной испариной ложась на лоб и спину, раздувал легкие, подобно мехам. Можно сказать, что это сердце, аортами-коридорами ведущее в разные части фабрики, клапанами-дверьми ограничивая подачу животворящего тепла.       Пассивные поиски супруга не увенчались успехом, рация благополучно кряхтела, недовольная раскладом не меньше моего. Рукавом рубашки смахнула колючий нарост пыли и стружки, усаживаясь на стол. Впрочем, Карл всегда может найти меня по камерам в рубке.       Стоило настроиться на диалог, как самый громкий и властный из Лордов превратился в невидимку, растворяясь в гуле генераторов и першение помех старенькой рации. Превосходное умение избегать переговоров, отыгрывая роль самодура, работающего без продыха....       Острая боль, сопровождающаяся толчком в грудную клетку, мигом стекла до паха, натягивая всё в ужасных спазмах. Первый такой толчок я вытерпела, но последовавшие за ним согнули тело пополам, усаживая на пол. Глаза распахнулись, пальцы крюками ухватились за ноющий живот, до синяков сминая позорную плоть, так неудачно напомнившую о себе. Волны спазмов перешли в беспросветное стягивание чего-то изнутри, резьбой отадавая в брюшную полость.       Прозрение, данное нервной системой паразита, сплетенной с моей собственной, раскатом грома повалило на бок. Он активно жрал плод, проникая в зародыш новыми щупальцами, озлобленно, с какой-то несвойственной ранее кровожадностью. Я ощущала эту ярость, ощущала животный, безумный голод, с которым тот по куску вырывал зародившуюся жизнь, перетаскивая ее в мой собственный желудок через пробитое отверстие между полостями. Теплая кровь так привычно заливала органы, обогревая их смехотворной заботой. Недостаточно, чтобы выблевать излишнее, но вполне достаточно, чтобы пробить меня на жалость к изувеченному телу.       "Прекрати..."       Посыл слишком тихий, не убедительный. Парализующий ужас от происходящего в купе с пониманием, что проще дать Кадоу завершить начатое, окончательно приложил все попытки сопротивления. Я не подозревала, что он правда может так сделать.       Что? Сожрать нерожденного ребенка, потому что я два месяца вынашивала к нему призрение и отказ?       Закончив с трапезой, щупальца в извенении глупенько тыкались в ребра, закрепляясь в каркас вокруг сердца. Паразит подтянулся в своё прежнее положение, ворочаясь в сдавленных легких. Пошёл процесс регенерации, неприятный и нудный, укрывая разорёные органы, как прикрывают труп следаки.       Перевернулась на спину. Абсолютно всё тянуло, ныло, прощально спазмировало. Кадоу притих, пристыженный таким колоритным бунтом и моим негодованием. Испуг сходил холодным потом, тут же окрапляя чертову плитку. Этот тремоядерно красный цвет раздражал понятие о производственных помещениях, мешая проникнуться обстановкой. Вульгарность его срослась с вульгарностью мыслей, сделавшись понятным.       Если закрыть глаза и предположить, что я могу утаить этот перфоманс, смогу ли я дальше жить, держа знание внутри себя? А если к знанию прибавиться переваривание собственного ребенка, и моё полное бездействие? Голодный желудок очень охотно принял подношение. Кадоу раздразнил рецепторы: его голод— мой голод, щемящий и беспощадный.       Мораль сей басни такова: я удержала рвотный позыв, позволив себе провалиться в пьянещее умиротворение. Вдох-выдох. Прикрой глаза, вкушай запахи, наслаждайся срочной работой клеток, призванных залатать несколько брешей в органах. Не думай. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

КОНТРОЛЬ

      Патовый, в конвое прилива сил, разносится по разуму и телу приятным благоговением перед собственными возможностями.

КОНТРОЛЬ

             Идиотский день, никак иначе. Совершенно безыдейный и полный въедливой тошноты. Отвращение к телу сотрудничало с неприкрытым восторгом.       Зашумел переговорник на стене со стороны лестницы. Пропердевшись пылью, таки изрёк:       —Не лучшее место, чтобы загорать, моя дорогая.       Мне достался крайне не обеспокоенный супруг. Его внимательность к происходящему на фабрике, поражает.       —Эй, Lieber, ты цела?       Я показала в сторону камеры ненавязчивое "окей" из пальцев. Сейчас не до семейной драмы. Боль уходит неторопливо, оставляя за собой едкую пустоту. Я начинаю привыкать к частоте использования регенерации, травмам. Испытывать тело на прочность и каждый раз получать положительный результат— это скорейшее образование ментальной опухоли, твердящей азартное : я неуязвим. Я выжил. Я силён. Я несносен в этой живучести. Неуязвим.       —Как знаешь,- динамик исторг очередной хрип, близкий к обиде,– Я буду на кухне. Как появится желание, составь мне компанию.       Холодный пот пробуждает дикость, так естественно пролитую по венам. Паразит откликается мягко, проталкиваю в узлы мыслей свой трактат о не спадающем голоде. Да, это действительно обидно, когда твоё тело используют по всем фронтам, ломая и крутя, как вздумается, и лишь ты сам чего-то стыдишься, прячешь под коркой человечного. Ибо все в этой проклятой деревни распоряжаются моей плотью с завидной регулярностью, а я сохраняю здравость мыслей,- чего ради? Ради кого?       Неуязвим. Взрости эту ненависть, дай разгоряченной крови направить дефективность в хищное русло. Самоутвердись. Стань самоцелью, стань единым с бесчеловечным, хлюпающим нравом Кадоу.       Глаза резью откликнулись на смену положения. Стоило вскочить на ноги, как те сами бездумно понесли меня вперед. Всё оказалось предельно просто: чутьё вело к крепости, пульсируя лишь мыслями об убийстве. То, что раньше отталкивало и ужасало в своих мотивах, вылезло путеводной звездой , определяющей весь происходящий артхаус.       Почему я раньше не принимала этого?       Не встретив никакой преграды, вылетела на улицу быстрым шагом, на ходу поправляя ружье, всегда теперь хранимое у выхода. Перешла на бег, настойчивый, легкостью разносящий по мышцам готовность действовать. Голова сбросила груз мыслей, сияя пустотой и стерильностью. Место осталось только животному рыку, собирающемуся в грудине, врезающимся булавками в горло. Меня столько раз перешивали "снаружи" и внутри деревни, что справедливо сойти с ума.       Нет, то не безумие. Это чистая, нагая ярость. Осознание того, что у меня тоже имеются когти и клыки, пусть даже умело спрятанные под бельишко и контроль.       Чем был контроль с самого начала? Было ли это проявлением верха пищевой цепи, как самое рациональное, а от этого , человеческое понятие о контроле? Или контроль всегда был порождением перверта внутри, желающего стать не просто "верхушкой" цепи; желающего быть ее хищным продолжением?       Я –биоружие. Буквально создана, чтобы убивать.       "Что , если Кадоу выбирает носителя по принципу деффективности? Что, если разум сохранили только лорды и я, лишь по той причине, что будучи людьми были способны на убийство?       Мерзкий вой, предупреждающий о входе на территорию, стал собирать шерстяную падаль на руинах. Те выползали лениво, подставным шагом сторонясь чудачки. Наблюдали, сонливо занимая удобные для обороны точки. Несколько шавок подходят ближе, прорыкивая угрозу и недоверие. Вероятно, они чувствуют мою готовность помериться силами. А если нет, то два выстрела неминуемо в голову, разносящие на ошметки черепушку, намерений не скрасят.       Еще одного успела уложить с перезарядки. Дальше Иж превратился в тупой предмет ближнего боя, прикладом входя до хруста в лицевые кости спустившихся ликанов. Их не очень много, ибо большинство не утруждаются охранять руины, привыкнув к жизни пещерных бродяг. Никто бы не подумал заходить так глубоко в крепость....       Зубы отчетливо вгрызлись в плечо, сжимая когда-то сломанную ключицу. Боль активировала Кадоу как нельзя лучше: что-то щелкнуло внутри, перестраиваясь, и вырываясь из плоти костяными шипами. Ликанья морда, рассеченная по диагонали, булькая кровью, отстранилась от задетего плеча. Проверив способность сустава круговым движением, ногой отпихиваю еще одну шавку в сторону. Было бы удобнее обратиться полностью. Меня, признаться, очень интригует возможность порвать кого-нибудь на двое, вытаскивая хребет из гниющей массы...       Подхватив с земли ружье, приметила хороший уступ. С него удобнее встречать ублюдков на подходе. Двое оборотней кинулись следом, так же не торопливо окружая. Хруст, столб пыли, увязающие в грязи ботинки и колени, реакция, не обремененная мыслями; уворачивайся и напрыгивай. Главное поверить, что ты можешь это сделать.       Склон обманчиво скруглился у обрыва, отправляя меня в трехметровое поучительное небытие, выскользнув из-под ног на манер подсечки. Прихватив с собой лохматую тушу, пальцами прорвалась во что-то склизкое, услышав вместо рёва , разрывающий сердце собачий скулёж боли. Глазница, лишенная наполнения, приняла пальцы с завидным размахом, зубы истошно пытались соскрести слой кожи, не в силах ухватить предплечье. Оглушительное приземление тупой болью прошлось по плечу и спине, выбивая весь воздух из диафрагмы. В тупую задыхаясь от столь паршивого решения, в мозг выпустили еще обойму первородной ненависти жажды крови. Сила, ранее не веданная, равномерно растеклась по телу и органом, делая меня единым волевым организмом, теперь отчетливо понимающего своё место. Выше всех. Я не просто эксперимент; я могу сожрать любого.       Над лицом распахнулась вонючая пасть, обдавая запахом тухлого мяса. Пересчитав , сколько зубов сейчас вонзятся в мою дурную голову, мне осталось наблюдать , как ликана сбивает лист металла, забавно вынося с поля боя на антракт.       Вскочив на ноги, нашла новую цель. —Пошли вон, сукины дети!       Карл ворвался громогласно, как нельзя кстати. Это фееричное спасение непутёвой супруги как-то не входило в мои планы. Лорд не даст мне переломать себе кости, дабы проверить, насколько сильно по итогу желание жить, и оправдается ли оно, если меня начнут рвать на части толпой.       Влетев с ноги в оборотня, несколькими ударами по морде отправляю его в нокаут. Ноги расцарапаны, плечо ушибом тянет в сторону.       —Дай мне оружие!- вытянутая вперед рука и быстрая встреча глаз отложила приветственные вопросы.       Скрипя зубами и свистя прорезаемым пространством , ко мне прилетает арматурина. Ладони приятно принимают в себя ее колючесть, срастаясь намертво. Сначала размашистые, секущие воздух удары, после более выверенные. Железная поверхность наотмашь выбивала челюсти, ломала подставленные когтистые лапы, разбивала морды. Преисполненная тем, что ликан пятиться от меня, ища точку опоры, с силой вгоняю острый край железа ему в брюхо. Сил протолкнуть ее дальше нет, зато можно отбросить обмякающее тело в сторону. Адреналин разгорячил мышцы, делая их крепче , легкие- выносливее, голову- опустошенно правильной. Бросаю взгляд на Хайзенберга, почти потерявшегося для меня в азарте крови .       Карл бесконечно ругался, разбрасывая тварей ударной волной от магнитного поля, нашпиговывая железом, сковывая не кончающимися пластинами. Металл тянулся к нему, как трупы по стиксу, с разных сторон деревни. В своей стизе, как как никто великолепн: броские, дерзкие движения, такой же неприкрытый азарт, но свойственная мужчине грубость и напористость. Он раскидывал их наотмаш, как мешающих щенков, периодически пропуская удары, тут же с особым удовольствием нашпиговывая оборотней железом. Дикая улыбка, белые клыки, желтые глаза; он прекрасен как никто в этом опасном вихре, и теория о выборочности паразита , всё больше обретает внушительную массу. Мой главный аргумент: Кадоу не требует крови для жизнеобеспечения, как при заболевании Альсины. Он требует крови, откликаясь на скрытый порыв самого носителя. Требует власти. Требует забивать, как скот, всех, кто слабее.       —Уходи от туда, живо!- выкинул муж, стоило мне засмотреться.       Огибая очередную каменную развалину, дабы обойти окружающих меня шавок, оказываюсь в эпицентре событий, тянущихся по пятам. Страстно-аллый оттенок вытоптонного снега, подогревал интерес, сгоняя усталость потом. Тугой узел вожделения внизу живота приятно сковывал часть движений. Мы стояли спина к спине: лязг металла вступил в ансамбль с рёвом нечисти, оглушая своей праведной панехидой.       —Карл!       —Детка, я занят.       —Я потеряла нашего ребенка,- слова вырвались сами собой, без надрыва и секунды промедления. Достаточно тихо, но вполне отчетливо , чтобы быть услышанными.       Размахнувшись молотом, мужчина размозжил голову ликана, вынуждая остальных пятиться.       —Иного времени, блять, не нашлось, да?!       —Я не смогла бы тебе сказать раньше. Говорю сейчас.       Несомотрительная шавка вцепилась Карлу в локоть, повисая на нём всем весом. Я пальцами вцепилась в косматую голову, второй рукой залезая в ноздри и желтые глаза, повторяя манёвр с выдавливанием. Ликан зарычал, встряхивая головой, и мы кубарем впечатались в грязевое месиво, царапаясь и изгибаясь. Я вцепилась зубами в щеку твари, обеими руками упираясь ему в морду и шею, ногами блокируя тело. Медленный трекс натягиваемой кожи нетерпением заставил рвануть со всей силы. Вырывать плоть зубами очень тяжело, и если бы не пашущий изо всех сил плесневелый подкидыш, у меня и близко не было бы шанса это провернуть.       Карл сносит пару оборотней, целяшихся мне в спину. Подкравшись из-за руин, ликан сносит меня с ног.       —Пошёл вон, блохастый выродок.       Карл с небывалой легкостью оттаскивает того за гриву, игнорируя бурное противостояние и мерзотное кряхтение. Перехватывая его голову, угождает рукой в самую пасть, тут же вздернув тварь за верхнюю челюсть. Прежде чем капкан кривых зубьев растолочет руку лорда, со всей дури дергаю за нижнюю челюсть. Уже переломанные стопы не держат нечисть.       —Миранда не научила вас, что брать чужое— дурной тон, да?       Челюсть с хрустом расходится. Мы потянули его в разные стороны, доводя до беспомощного скрежета лап о редкий ошметок камней под ногами. Когда туша безвольно опала к берцам, первый разряд усталости истомой влился в напряженные плечи. Подранная грязная майка, так и не переодетая с литейной, прилипала к туловищу, охлаждая пыл.        Поле заметно опустело, голодные злобные глаза скрылись в руинах. Неудачное потомство Миранды поредело, лишаясь пары десятка голов. Колени и кисти било крупной дрожью от перенапряжения, но это дарило небывалую легкость телу, под чистую забирая все невзгоды телесных повреждений.       —Как ты понял, где я?- самое безобидное, что можно спросить в таком случае.       Хайзенберг закинул на плечо Иж облокачиваясь на рукоятку прилетевшего молота. Обходя руины, подняла из сугроба его слетевшую шляпу. Задорный обмен сувенирами с поля боя, никакой нам заботы и романтики.       Ухватив рукой, совсем недавно побывавшей чуть ли не в глотке ликана, обтянутой плотной перчаткой, лорд требовательно ухватил подбородок, затаскивая в хищный поцелуй. Короткий, броский; со сходящим раздражением кусаем губы, не насытившись пролитой страстью.       —Ты переполошила всю деревню, дорогуша. Сказал бы, что вышло здорово, но вышло тотально хуево, знаешь ли. Какой чёрт тебя дернул припереться сюда?- на последнем вопросе он осёкся, замерев. Карл всегда так делает, когда чувствует, что перегнул палку даже по меркам его несносного образа деревенского мужлана.       –Жажда,- не дожидаясь извинения, прерываю эту минуту молчания.       Набросив шляпу ему на голову, тянусь к ремню ружья. Закончили разминку, пора брать себя в руки. Теперь, когда нет ни тошноты, ни убогой слабости, ни страха, можно хорошенько подумать о грядущем завтра. Но только после горячей ванны и кофе.       —Оставь это,- он перехватывает ладонь, и секунда соприкосновения взглядом прерывается крепким объятием.       Его лицо зарывается в растрепавшиеся волосы, руки намертво запирают в безопасности грудной клетки. Ноги подкашиваются, теряя всякую опору, когда приходится вдохнуть запах лорда. Такой родной, что сносит голову, выбивая всякую кровожадность. Это так прекрасно осознавать, упираясь носом в его взмокшие ключицы, лишь слегка прикасаясь губами на вдохе; но это так же до одури страшно. Это ощущается, как смертельный приговор с точной датой, больше не мучающий неведеньем, но уже не подлежащий аппиляции. Я привязалась к этому дураку намертво, болезненно в своей подноготной, бестолково с точки зрения перспектив... И почти жалею, что позволила зародышу погибнуть, отчетливо понимая, что одурманенная приливом чувств, готова стать матерью его детей. Самое абсурдное , что вообще приходило мне в голову. Это сексуально: думать о том, какая глупость вертится теперь на языке, обещаясь в любви до гроба.       Ладони находят складки рубашки на спине, сжимая их в жалобной нужде.       —Ты пизданутая идиотка,- хрипло выдаёт немец, но в его интонации больше признания, чем если бы тот снизошёл на нежность.       —Мы отличная пара, не находишь?- голос срывается.       Хайзенберг отстраняется, быстрым шагом уволакивая меня с поля брани, не давая опомниться.       –Сейчас лучше молчи. Мы ахереть как привлекли внимание, золотце, а Миранда имеет доносчиков в каждой затхлой дыре.       —Мне нужно завязать волосы. И предлагаю пробежку до ворот.       —Полегче, это тебе молодость в жопе колит.       –Хочешь сказать, что ты старый?       Задетое эго напряжением в воздухе лишь подлило масло в огонь.       –Не отставай,- я успела шлепнуть его по заднице. Какое прекрасное чувство:иметь возможность иметь своего мужчину.       —А ты не теряешь хватку, как посмотрю. Нравится быть пойманной?       Нравится ли? Сложно сказать. Мне нравится испытывать терпение судьбы и возможности своего тела. Нравится чувство охоты, вынуждающее концентрироваться на каждом шаге. Понравилось дробить черепа. Нравится бежать сквозь лес, гонимая четкой целью: уцелеть. Нравится, когда над ухом свистит неугомонный металл, контролируемый кем-то более сильным, более опасным. Нравится агония легких, глубокое сбивчивое дыхание, рваный бег через кустарники и ухабы.       Нравится, что Карл принимает правила этой по-истине детской игры, перехватывая меня почти на подлёте к воротам, когда лес расступается светлым тоннелем, обличая цель. Второй раз за день меня зажимают в кольцо рук, легко ухватив за талию, будто это ему ничего не стоит. Нравится чувствовать его напряжение, перекатывающиеся мышцы предплечья, когда я вырываюсь, искренне желая утереть нос мудаку.       –Может, стоило тебя оставить в крепости, м?- мурчащий лад мурашками обдал спину, – Не слишком ли много пыла для той, кому чуть не надрали задницу?       —Полумеры не считаются.       Нельзя поддаваться на манящие речи, побуждающие сдаться. Вывернувшись, укусила мужчину в шею, не больно, но ощутимо.       —Вот как значит.       Карл перестал церемониться. Заломав меня , ловко подцепил на своё плечо, спуская молот волочиться по земле. Ладонь не слабо вернула подаренный шлепок, оставаясь на горящей точке ремнем безопасности, придерживая болтающуюся тушку. Это не проигрыш, а унижение чистой воды. Вместе с тем, запретная расхлябанность, с которой тот так легко вертит мною и моими чувствами— подкупает. Сложно противостоять мужчине, когда даже его несность восторгает.       —На место меня поставь. Я признаю— ты победил.       —Мы разве соревновались? В таком случае, тебе стоило сбегать по-настоящему.       —Что мне нужно сказать, чтобы ты отпустил меня?       —Не всё можно решить словами, Lieber. Наслаждайся прогулкой. И прекрати ёрзать.       —Я недовольна.       —Ага, я заметил.

***

      Карл ждал ее в рубке, мельком посматривая в камеру душевой. Не из похоти, а от бесконтрольного желания проверять целостность беглянки. Он упустил момент, когда желание постоянно находить ее взглядом стало сильнее здравого смысла, прижившись вместе с мутацией, став чем-то неоспоримым,- данностью. Лорд не мог всецело сосредоточиться: отпечаток таких непростых слов о ребенке преследовал, чесался, изматывал.       Странно, но он до сих пор не осознал всю их суть. Принял их, как потерю для Хель, точнее, как очередное издевательство над её телом, такое мизерное, но поднимающее в нём ком чистой злобы. "Ребёнок", толком не оформленный, не имеющий под собой личной привязанности, воспринимался ими как эксперимент и надругательство, нежели как скорбь о чем-то значимом.       Бесцельно уставился на цех за стеклом смотровой, крутя в руках нож. Он мог стать отцом. Эта мысль не укладывалась в голове, способной на извращенные монотонные опыты. Его детища представляли собой уродливые куски металла и плоти, функционирующие на реакторе и не запятнанной тяге к разрушению. Породить что-то духовное, способное на личность, чувства и самосознание– казалось фантастикой. Да и, можно ли назвать тот зародыш личностью? Со слов Хель, это всего лишь эмбрион, не оформленный и бесполый. Но с другой стороны: а имел ли право Кадоу решать за них, как поступить с зародышем? Могут ли их лишить возможности хотя бы попробовать стать человечнее и ... Нормальнее?       Хайзерберг растерян. Ему проще переводить всё в неприязнь или раздражение, обиду, в конце концов. Что нужно чувствовать, за один день став предполагаемым отцом и тут же лишившесь этой возможности?       А что чувствует Хель? Она страдает, как несостоявшаяся мать, и предпочитает скрыть от него это, посчитав слабостью? Или идентично самому лорду, ощущает себя просто использованной в очередном мерзком проекте Миранды?       Перевёл взгляд на экран. Девушка закручивала полотенце на голове, стоя у разбитого зеркала. Стоит попросить кого-нибудь заменить его, что ли.... Можно заказать у Герцога, хоть это и обернется крупной суммой. Может быть, задать вопрос Альсине, сославшись на подарок супруге? К Хель та относится терпимее...       –Поднимешься в смотровую?- без предварительных ласк, приложился он к рации. Громкоговоритель— слишком пошло в такой ситуации. Теперь даже собственная фабрика казажется отчужденной и не безопасной. Будто им вообще негде скрыться.       Такая глупость: он способен оживить гребаные трупы, собрать доспехи из кусков крыши, запустить огромный реактор под толщей земли, но чтобы остаться наедине с супругой, вынужден забиваться в самый дальний угол собственной фабрики, и то, без гарантии на приватность. Раньше это так сильно не терзало. Теперь же кажется непозволительным бредом.       —Хорошо. Ты сейчас в рубке?- Хель начала искать глазами камеру.       –Левее. Давай же, ты помнишь.       Через мгновение она уже смотрела на него с экрана. Конечно, при таком качестве, Карлу оставалось лишь дорисовывать выражение лица и изгибы тела, стоило полотенцу упасть на пол. Хорошо, что память не подводит на подробности.       —Прием. Видишь меня?       –Ага.       –Тебе здорово досталось из-за меня сегодня. Спасибо, что пришёл. Я не успела сказать, как рада была тебя видеть.       Тревожные мысли паразитами вплелись в желудок, легким волнением напрягая живот.       Он всё равно не уберёг её от самой себя. Не смог бы. Но чувствует ответственность за то, что это случилось так просто без его ведома.       –Неужели? А мне казалось, у тебя всё под контролем.              Отлично, давай срываться на сарказм, вместо слов поддержки. Браво.       Хель отложила рацию, возвращаясь к одежде. Тяжело рассмотреть выражение её лица, но кажется, она не оценила его неуместной насмешки.       Хайзенберг закатил глаза, воткнув нож в столешницу . Девчонка права: они, блять отличная пара, и стоят друг друга в этом неумении вести себя как взрослые люди. И пусть это издержки местности и ситуации; он один раз уже знатно проебался, и с тех пор воспринимает любой свой промах, как ошибку в чертежах; как глупую самонадеянность, не приносящую ничего, кроме раздражения.       –Прием,- рация вновь зашипела, — Я поднимаюсь?       —Приём. Жду в рубке.       Одетая в длинную рубашку, с прихваченными на голенях шнурками болтающихся ботинок, Хель плечом толкнула дверь. Свежие ссадины и синяки заметно потускнели, весьма быстро сходя на "нет". Даже обидно, что на ней не остаётся шрамов; как будто, всё пережитое, обесценивается самой природой Кадоу, лишая её очередного права на выбор. Быть поломанной, пережив множественные пытки и измения, тоже выбор. И драться с ликанами в рукопашную— это выбор. Она заслуживает свободы действий, какими бы они не были. В конце концов, её муж собирает армию мертвецов в громадных железных катакомбах, и не ему судить о здравости решений... Без задней мысли; ему не доставляет удовольствие её мучения и их четкие отголоски. Но он уважает мировоззрение Хель, которая, в свою очередь, считает шрамы лишь неотъемлемой частью пути, и весьма ценным подтверждением самого понятия о жизни и живучести.       –Хорошо выглядишь,- девушка улыбнулась, подходя ближе.       Карл усмехнулся. Ну да, это он должен был сказать, придурок.       –Подойди,- не приказ, всего лишь просьба,- Пожалуйста.       Мужчина развернулся на стуле, расставив ноги шире, похлопав ладонью по бедру . Всё равно больше некуда сесть.              —Что дальше, мой фюрер?- вальяжно устроилась на его коленях, прижимаясь спиной. Губы, напитанные сигарным едким осадком, коснулись уха, будоража такий чуткой близостью.       —Du bist ein verdammter Perverser.       Он сыт до рвоты банальной похотью. Чувство, зарождающееся в самом ядре его реактора сердца, в самой преисподнеи, полной ненависти и стенаний, сравнимо лишь с безумием, таким привлекательным в своей неисправности и вседозволенности. Он становится голоден, видя её на собрании в храме Миранды, такую серьезную и мрачную, но гордо стоящую на равне с другими. Голоден, когда видит, как та перезаряжает ружье умелым движением. Голоден, когда она растрепанная делает на кухне умопомрачительно горький кофе, отдающий черноземом. Голоден, когда понимает, что не может физически сожрать её; поглотить, присвоить, спрятать внутри себя, как самое ценное; он жадный до невозможного, если речь заходит о ее времени, ее словах, ее мимолетных взглядах. Каждый кивок, каждый смешок, выбитый автоматной очередью подъебов, каждый требовательный укус; абсолютно всё выбивает из диафрагмы воздух, превращая его в ненасытного зверя, собирающегося драться за эту ценность с любым неугодным. Ибо уверен, что никто в мудоблядской Румынии не заслужил её расположения.       И сейчас, стоит ей быть так близко, что он чувствует запах шампуня, сигарет и феромонов, отчетливо проступающих в оттянутом возбуждении, Карл хочет не ее тело; он хочет выгрызть из неё саму душу, чтобы та не досталась никому.       Сдержанный укус за плечо, аккуратный настолько, что голова кругом, в невозможности сказать по-настоящему важных слов. Как подтверждение его слабости. Карл считал, что он мужественне. Что если появится женщина, которой он будет готов отдать жизнь, верность и фамилию, он никогда не постесняется признать это во всеуслышанье. Что там: гордо пронесёт её имя на знамёнах собственной стервозности, каждому напомнив, как это важно. Оказалось, что ему страшно. Страшно , что кто-то уличит обман в его бурных тирадах, громких словах, в его ярости. Что однажды Хель все-таки "переломается". И катакомбы Миранды покажутся беззаботным раем, если её переломает кто-то.       Он слеп в этом страхе, абсолютно безоружен, оставаясь наедине с мыслями. Понимая, что не способен быть столь заботлив, как то велит громоздкое чувство. То самое, заставляющее обнимать по утрам, подглядывать в смотровой по камерам, и всегда покупать ей запас сигарет у торговца, оставляя на кухне , рядом с чайником.... Остаётся лишь кусать её шею, сдерживая хрип от удушения накатившего дофамина.       —Есть новые записи по опытам?- Хель повернулась, прерывая эту мучительную прилюдию.       —Везде успела нос сунуть?- ладно, он сказал это, хмыкнув, прекрасно зная, что записывал часть наблюдений при Хель.       —В пределах разумного. Ящики и коробки не трогала. А вот, оставленный на виду диктофон, совсем не подозрителен, да?       —Я думаю пересобрать Штурма...- признался мужчина, уперев подбородок во впадину ключиц.       –Оставь его. Он и так страдает. У тебя же есть полигон? Для проверки боевой мощи солдат. А записи твои я иногда слушаю... Мне нравится твой голос и последовательность действий.       –Полигон, допустим, есть. Хочешь попробовать свои силы?- сказал не подумав, полностью проигнорировав последние слова.       –Да.       Повисло молчание, сравнимое лишь с глубоким вздохом печи в подвале, уставшей от спертого воздуха и нагрева.       Лорд потянулся к диктофону, надевая самое своё "деловитое" выражение лица, и откинув голову на внушительно высокую спинку стула, нещадно скрипящего кожаной обивкой и доисторическими офисными колёсиками, начал:       —Эксперимент Lieber, женская особь, 28 лет. Показывает ярко-выражкнные когнитивные искажения. Не смотря на сохранность головного мозга, проявляет желание к саморазрушению. Высказывает активное желание вступить в спарринг с солдатом...              Он осёкся на секунду, думая, стоит ли уточнять модель.       —Пожелания будут?- обратился уже к супруге.       —Давай Eins. Ликанов прошли, стоит повысить ставку.       –.. С Eins. Собираюсь переустановить её программу и убрать функцию самоликвидации , путём полового акта.       Хель попыталась шуточно нахмурить брови, но её опередили, сорвав с губ углублённый поцелуй. Улыбаясь сквозь обоюдное дразнение языками и неряшливые прикосновения ладоней, Хайзенберг окончательно принял для себя фактор того, что это действительно его женщина.       —А теперь послушай внимательно,- Карл в миг сменил образ, снова становясь похожим на замученного думами искателя, а не шалапая-гения,- Я собираюсь убить любого, кто притронется к тебе без спроса. Так что будь избирательнее в своих затеях , иначе придётся тратить всё время на истребление гребаной плесени.       Вернув ему осмысленный поцелуй, глубокий не в проникновении, а в замысле, Хель закрепила этот вечер унылых признаний последним:       –Это взаимно, дорогой супруг.       Его зрачки непристойно расширились, смотря снизу вверх на Хель, севшую напротив его лица, окончательно уперев свои ладони в грудную клетку, яро пропускающую подъем вдохов.       —Ich liebe dich. Повтори.       —"Их либэ дих".       –Ich kann dich nicht verlieren.       ... Потому что она не стала спрашивать, а поверила. Возможно, потому что уже догадалась. Возможно, это самая узнаваемая фраза на немецком языке,- ему не вдомёк.       — У тебя есть любимые песни на немецком?       —Я похож на певца?       –На того, кто умеет ебейше харизматично и горячо петь под гитару. Я бы послушала.       —Ты настоящая стерва, золотце.       —Потому что закармливаю комплиментами , а ты ведешься на очевидную лесть? Кто тут еще стерва, дорогуша.       Стул пискляво воспротивился близкому контакту тел, навалившихся друг на друга в сексуальном страхе. Такая запретная интимность в свете недавних новостей и событий. Такая тонкая грань между помешательством и полном признание любви, как необходимо для выживания топлива.       —Спасибо еще раз. За твое участие,- емко подытожила девушка.       Вожделение перерастало в приторное нытьё под животом, занимая весь спектр мыслей и не сказанных слов. Ладони, давно потерявшие опору, кроме как тело партнёра, сами по себе неприкаяно блуждали под одеждой. Никакого отчета действиям, как антоним происходящего в крепости ликанов, – всё ради равновесия.       —Сука заметит это,- он положил ладонь на упругий плоский живот, совсем не схожий с представлением о беременности, — Сколько у нас времени?       —Пиздец как мало,- в попыхах от очередного рваного поцелуя, Хель позволяет себе приподнять его футболку, откровенно любуясь.       –Значит, пора искать другой вариант. Миранда тебя не тронет.       —Хочешь сделать всё сам?       Даже в бесконтрольном потоке ласки она не теряла головы. Это давалось сквозь едкую боль, поражающую только созданные клетки безопасности и покоя, выжигая к чертям все предыдущие слова и просьбы. Остаётся только тоскливый скулёж скорби, похороненный там же, где и зародыш, лишь бы не стать жертвой наивности. Нельзя позволить чувствам разрушить дело всей жизни. И это не мучинечество; это скупая необходимость, ибо они банально не готовы сейчас к цене, что придется заплатить за яростное сопротивление.       Транслируя всю злость от предложенного, Карл сажает её на выключенную пыльную панель напротив смотрового окна. В рубке остаётся тихий свет, данный лишь аварийными лампами на стене и отблеском на лестнице в цеху. Всё погрузилось в прелестный миак, пряча их пыл от завывания мира вне фабрики. Даже железные болваны стали казаться чем-то ручным и покорным, созданным, чтобы уберечь этот союз.       –Только если сама захочешь,- Лорд нащупал сигареты в в ее нагрудном кармане, воруя пачку. Горечь дыма предстала туманом, полного волнующих тайн.       –Твой Кадоу не хочет повлиять на этот процесс более... Гуманно?       —Стерилизовать меня изнутри? Или предлагаешь ему перекрыть маточные трубы отростками?- она затянулась с его рук, уплотняя тощу накура между лицами. Сквозь дымку, его черты прорвались ближе, забирая очередную затяжку изо рта в рот.       —Не самый плохой вариант, фрау,- очевидная грусть в голосе. Необходимость.       —Попытка не пытка,- уцепившись за воротник, Хель перебирает цепочки на шее, несущие груз его прошлого.       —Это выражение?       —Славянская философия...       —Понятно, почему ты такая странная.       Улыбка скрасила вечер. Прелюдия стала мерно перетекать в сторону спальни, оставив еще множество не пройденных тем. Через коридоры, в мучительно близком контакте со всеми поверхностями. Не стесняясь распахнутых одеж, тихих перешептываний, или громких стонов, выпав на подвесную платформу. Фабрика вновь обрела защищенность, обрасла непроходимым каркасом, внушающим веру в лучшее завтра. Хотя бы, в счастливое "сегодня". Через улыбки, колкие шутки, и постоянные одёргивания друг друга еще ближе, еще горячее, еще беспризорнее в стенах того, что сеет ужас и смерть для других. Не боясь автоматизированных зарядных колб с солдатами, - единственные существа, рассекретившие их полу-голые похождения. Хель запрыгивала на перила, веселясь от того, как Карл пугал её, после чего неминуемо ловил в последний момент. Он хищно гнал её через пролёты лестниц, то невесомо целуя, то срываясь в размашистые засосы, когда совсем не было мочи смотреть на нее, такую счастливую м свободную. Очередная платформа, смотровой площадкой выстроенная над "мертвой" рекой , и гулко отражающая их побег, стала точкой кипения. Развалившись на холодном железе под легким уклоном, не осталось сил копить в себе этот симбиоз ужаса, злости, и чистой нежности.       –Я думала предложить тебе нечто подобное, но сомневалась,- девушка выгнулась в спине, стоило Лорду всего лишь подтянуть ее впритык к паху.       –Мне будет проще угадывать, если ты станешь говорить прямо о фантазиях, фрау,- его это забавляло, но возбуждало сильнее, чем обнаженная грудь перед взором.        Есть та самая пиковая точка, когда перестаёт существовать всё, и одновременно, всё существует лишь ради вас двоих. И колесо , передающее заряженные реакторами трупы в конвеер; и шум подземного течения, бурлящего производственными отходами; и громогласная работа поршневого двигателя, качающего энергию во все отсеки; и лязг мертвяков-копателей, спрятанных в горой породе, куда нельзя соваться его красивой супруге.       Чувство наполненности электрическим разрядом прошлось по всем чувственным точкам, покалыванием напряжения осядая в клиторе. Абсолютно дикое наполнение вечера, перешедшего в стоны, закатывание глаз и хватание за выбившиеся пряди волос. Стальная платформа подпевала, слегка поскрипывая. Размеренные толчки, каждый из которых доводил до грани. Есть только жар от тел, непреклонность локации, и фанфары в виде огромного пространства, принадлежащего только им. Никакого стеснения; обычная человеческая потребность в заполнении друг друга до краёв приливами чувств, выбросом гормонов. Смазливые взгляды , полные обожания и преданности, перебиваемые сменой темпа. Не затянутый секс, быстро дошедший до логического завершения и конвульсии в бёдрах, вызванной перенапряжением, но переполненный до краёв глупыми обещаниями , важными прикосновениями.       –Это не просто горячо; это с ума свести может,- Хель глубоко вдохнула, не справившись с парой слов в ряд.       —Считаешь себя не умалишенной?       Взгляды пересеклись. Свесив ноги с края, девушка поправила измятую рубашку на плечах.       —Тест на вменяемость не сдавала. По стандарту, значит, в здравом уме.       Переведя взгляд на неизменно работающее колесо, празднично освещенное разного рода прожекторами и лампами, сорвалась на искреннюю улыбку. Рядом сидел Карл, абсолютно голый, уперевшийся руками за спиной,- самый опасный, между прочим, из названных лордов румынской деревушки, где царствует плесень и властная основательница культа. ...

      "Ты— биооружие. Пора это признать раз и навсегда , и перестать искать всему адекватное объяснение. Осталась лишь фабрика и срастающаяся плоть. Ты уже нашла себя в этом."