Ржавчина

Чем выше взлетаешь, тем меньше птиц. Румерт поднимался к вершине государства так стремительно, что едва успевал замечать, как укорачивается список тех, кому он мог бы доверять. И вот теперь, восседая на троне свергнутого императора, понимал, что даже в кучке избранных, собравшихся в Совете, могут быть предатели и заговорщики. И этот страх, как коррозия, разъедал его изнутри. Румерт окинул Совет тяжелым взглядом: по часовой стрелке, слева до конца длинного стола, и по другой стороне, задержавшись на Первом министре, сидящем по правую руку. А может, он? Сердце забилось чаще. Если бы только Румерт мог видеть его лицо, уловить цепким взглядом тень лжи в глазах. Но они все носили маски со времен Переворота, сохраняли тайну личности, подменяя имена номерами, чтобы и под пытками не выдать друг друга. И даже теперь, когда престол был завоеван, а хунта заняла Совет, подсознательный страх перед расплатой не позволял им отказаться от этой традиции. Румерт всматривался в окружающие его одинаковые черные маски, различимые только по выбитым на правых половинах номерам, ловил каждое мимолетное движение, брошенный в сторону взгляд, прислушивался к шепоту, искал. До головной боли, что мучила его потом в ночной тишине, до подавленной паники, что вырывалась наружу, стоило ему остаться одному. Они обманывают его, кто-то обманывает! Стоило ли так стремиться наверх, чтобы, истязая себя страхом, не иметь возможности вкусить радости триумфа? Жизнь потеряла всякие краски и смысл, наполненная ожиданием неизбежного предательства и расправы. А может, убить их всех? Казнить прилюдно всем в назидание? Порой казалось, он не мог доверять даже себе. Пожелав оставаться в одиночестве, без постоянной охраны хотя бы ночью, Румерт стал держать под подушкой шокер и перед сном касался его гладкого корпуса, успокаиваясь. Пока однажды не обнаружил себя прислоняющим смертельное оружие к собственной груди — а может, убить себя?

***

Румерт лежал в постели, ладонью закрыв лицо от света, который никогда не выключал, и почти засыпал, погруженный в привычные мысли о смерти, когда что-то заставило вздрогнуть всем телом и подскочить, задыхаясь от страха. В комнате, запертой на несколько замков, никого не было. С колотящимся сердцем он обошел пустые углы — единственной мебелью здесь была кровать. Заглянул под нее, резко отдернув свисающий край одеяла. Выпрямился, обернулся к окну, закрытому пуленепробиваемыми ставнями. Он сходит с ума, он отдался страху ни за грош, не получив ничего взамен. Титул, трон, страна, лежащая у ног, — ерунда. Румерт терял себя, саму свою суть: воина, предводителя, мужчины, — еще день, и от него останется лишь тень, трясущаяся за никчемную жизнь в четырех стенах пустой комнаты. Безумец, которому нельзя доверять оружие и острые предметы. От этой мысли стало душно, кровь прилила к лицу и застучала барабаном в висках. Румерт бросился к окну, отщелкнул ставни и распахнул створки. В комнату ворвался свежий воздух с запахом прибитой первыми каплями дождя дорожной пыли. Он вдохнул полной грудью и впервые за бесконечно долгое время почувствовал облегчение. Словно бильярдный шар, ужас потери себя выбил страх предательства с поля и сам влетел в лузу, оставляя пустой, готовый к новой игре стол. И решение, что созревало долгими месяцами в мутном бульоне кошмаров, оказалось ясным и до смешного очевидным. Выставив перед собой шокер, Румерт зашел в гардеробную, осмотрел углы и шкафы, а затем, усилием воли заставляя себя не озираться, открыл тайник. Он торопливо выгреб оттуда пригоршню толстых серебристых монет с разнообразной чеканкой. Изображение на монете не имело значения — важен был состав, и сейчас на ладони Румерта лежали семииридоплатиноиды, если верить выбитым символам. Порой чеканку и вовсе не делали, ведь с запретом на наличные, введенным после Переворота, рынок монет ушел в подполье, и чем меньше можно было по ним узнать об источнике, тем лучше было для монетчиков. Добычу и оборот ценных металлов монополизировало государство, все обнаруженные «платиноиды», как назывались любые нелегальные деньги в народе, конфисковывались в пользу казны и содержались в Императорском хранилище. Там Румерт и взял их. Он методично крал монеты в собственном хранилище, и это было настолько абсурдно, что, каждый раз подходя к тайнику, Румерт не смог сдержать истерический смешок. Он осел на пол, прижал монеты к груди и затрясся в беззвучном хохоте, вспоминая наивные мечты, с какими рвался к трону, — стать хозяином мира, каждой его части, души, молекулы. Но оказался заперт в похожей на камеру комнате, в тюрьме страха, вырваться из которой у него был только один шанс, — и действовать надо было быстро. Он оделся по погоде — осенняя ночь влетала в распахнутое окно сырым прохладным ветром — грубые брюки и куртку из стриженой вараки. Хвала богам, Румерт не поддался окончательно пафосу Башни Престола и оставил в гардеробе что-то кроме императорского облачения, объясняя это сентиментальной ностальгией ветерана, — сколько километров было пройдено им в варачьей куртке наемника! В ее бездонные карманы отправились шокер и платиноиды. Жаль, Румерт не догадался держать в шкафу сумку, и сменную одежду пришлось сложить в простыню, завязать в узел и закинуть за плечо. У двери он в задумчивости взял черную маску с выбитой цифрой 1 — и, отбросив в сторону, впервые покинул свой крохотный уголок безопасности с открытым лицом. Близ императорских покоев никого не было — приказ выполнялся строго. На предмет жучков вестибюль и лестницу ежедневно обследовал сам начальник охраны под снисходительным контролем Румерта. Он же отчитывался о проверке систем безопасности и приносил к завтраку обновленные планы Башни с кодами доступа. Теперь Румерт бежал по бесконечным коридорам со свежей версией карты в руках, следуя от щитка к щитку, вводил коды, отключал камеры, обходил стороной скучающих охранников, спускался уровень за уровнем, пока не достиг дна Башни. Пока за третьим кольцом ограды ему в лицо не ударил свежий порыв ветра с моросью. Румерт вдохнул звучно, судорожно, будто до того совсем не дышал, и торопливо отполз в темноту за растущими вдоль площади кустарниками, скрываясь от проезжающих мимо редких автомобилей. Он сидел там, привалившись затылком к стене и прижимая к груди узел с одеждой, пока не успокоилось колотящееся сердце. Несмотря на влияние высшей модификации, благодаря которой тело императора навечно замерло на границе молодости и зрелости, он был уже слишком стар — душевно стар. Ему следовало сбежать прежде, чем жизнь в страхе истощит психику, сделает слабым и нерешительным. Теперь же Румерта ждал долгий путь к настоящему себе, и он был намерен начать его прямо сейчас. Накинув капюшон, он в последний раз посмотрел на Башню Престола, стрелой убегающую в низкое черное небо, и двинулся в сторону города, чеканя шаг по блестящему в свете фонарей мокрому асфальту. Все печати и ключи оставались в тронном зале, куда поутру явится Совет, — пусть сами разбираются. Перед Румертом лежала дорога — долгая, осенняя, умопомрачительно пахнущая мокрой пылью и свободой.

***

Глубокой ночью в баре на окраине Датрида было тихо и безлюдно. Музыку приглушили, над опустевшей стойкой включили свет и начали уборку, не дожидаясь закрытия. Румерт оставался в зале последним. Он в задумчивости вращал перед собой стакан с каким-то пойлом, к которому не прикоснулся, и, отвалившись на спинку кожаного дивана, смотрел в окно, где подсвеченное городскими огнями небо разрезал шпиль Башни. Он размышлял о своем бегстве. Поддавшись порыву, панике, — о, Румерт и не думал раньше, что способен на такое, — он навсегда покинул завоеванный престол, но почему? Чего он испугался? Прошедший войны и Переворот, Румерт ни разу не боялся умереть. Теперь же смерть его страшила. Не боль, не агония — пугала следующая за смертью пустота. Ты жил, стремился, достигал, но умер — и ничего не стало. После смерти все теряло смысл и обесценивалось. Так вот чего боялся он на самом деле — утраты смысла прожитой жизни. Тщетности усилий. Исчезнуть, не оставив и следа. И тот же страх теперь держал его в уютном баре на окраине, где Румерт просидел несколько часов, сверля глазами Башню, вместо того, чтобы ближайшим рейсом покинуть Датрид, пока его пропажу не заметили. Он столько рвался к престолу, стольким жертвовал, он мир перевернул во имя трона! Теперь же это все достанется другим, а его жизнь — как будто аннулирована. Румерт сжал стакан, рискуя раскрошить стекло в ладони, и шумно выдохнул через расширенные ноздри. Вернуться? — Перечеркнуть грядущее. Уйти, не оборачиваясь? Прошлое утратит смысл. Где же выход? Он выпил залпом, обжигая горло. Постой-ка! Румерт был не первым смертным в этом мире, и мудрая природа давно придумала, как компенсировать конечность бытия, создав потомство — этакий суррогат бессмертия. Усмехнувшись блестящей мысли, Румерт достал из кармана телефон и пролистал список контактов. Он оставил в прошлой жизни не так много детей, а тех, о чьем существовании был осведомлен, было и того меньше. Их матерям Румерт оплачивал безбедную жизнь и молчание, хотя не раз думал, что безопаснее было бы всех убить. Да, эти женщины не знали, с кем их свела судьба, ведь с тех пор, как горстка заговорщиков из высших военных во главе с Румертом создали хунту, их имена и лица были стерты, и единственным подтверждением прав на захваченный трон и место в Совете стали образцы ДНК в хранилище Башни и подписанные каплями крови клятвы. Но всегда оставался мизерный шанс, что кто-то догадается. Сведет одно с другим, сопоставит ДНК ребенка с образцом и заявит о его правах. Свергнуть императора силой было нелегко — для этого Румерту в свое время потребовалось поднять половину Империи под свои флаги, кто еще окажется на такое способен? Но можно было заменить послушным наследником — тихо и законно. А потому резоннее было бы избавиться от всех возможных детей. Однако что-то остановило Румерта от радикальных мер — он всегда обладал чутьем. И вот теперь он собирался сделать то же самое: найти ребенка, доказать его родство и передать ему престол. Сохранить жизни и контакты промелькнувших в судьбе женщин оказалось дальновидно. Румерт задержал палец на имени одной из них, припоминая, что ее сыну, должно быть, было лет двадцать. В самый раз. Переночевав в номере над баром, следующий день он посвятил подготовительным хлопотам, околачиваясь в злачных районах Датрида. Стоило ли говорить, что у императора не было связей в среде монетчиков, менял, системных взломщиков и прочего сброда, создавших собственные сети под покровом мрака, как кроты. Однако врожденный талант вживаться в любую среду, врать, как требуется, внушая при этом полное доверие, очаровывать и запугивать, где надо, — пронырливость, как говорила когда-то его мать, — помогли Румерту разобраться в хитросплетении этих сетей уже к середине дня. Он еще не успел толком проголодаться, когда в его руках появился битый платежный чип с вымышленным идентификационным номером взамен старого, тоже анонимного, но засветившегося на переводах бывшим женщинам. На чипе увесисто позвякивали несколько тысяч империалов, вырученных в обмен на одну платиноидную монету. А за прекрасный обед в ресторане на набережной попросили всего сорок империалов, и сытый и удовлетворенный Румерт перевел симпатичной официантке еще сорок чаевыми. Что ж, цены действительно поднялись после Переворота, но не настолько, чтобы орать об этом на анонимных каналах, — впервые выйдя «в народ», Румерт не заметил катастрофы, вокруг которой раздували истерию неизвестные подстрекатели. Не потрясли его и цены на экипировку: рюкзак, обувь, гирлитовый полог-палатка, всякие мелочи в дорогу — все уложилось в рамки рассчитанного им бюджета. Собрав вещи в рюкзак, он бродил по центру Датрида, наслаждаясь одиночеством в толпе вечно спешащих горожан, — никто не смотрел на него, не следил за каждым его шагом и словом, как в Башне. Если кто и мазнул случайным взглядом — сразу бежал дальше, не удерживая в памяти образ неприметного туриста лет сорока в серой варачьей куртке, праздно глазеющего по сторонам. Одно смущало Румерта в убаюкивающем в своей рутинности ритме столицы — его ничто не нарушало: ни вой сирен, ни суета одетых в тёмно-синее полицейских, что должны были заполонить улицы после пропажи императора. Не может быть, чтобы его не хватились! Нет, конечно, тому, кто плел заговор, было только на руку исчезновение императора, но даже они не смогут получить желаемое, пока не предоставят его подлинный труп. А ведь были те, кому он был нужен живым, — ведь были же? Румерт безнадежно покачал головой, напряженно вглядываясь в свинцово-серую рябь реки в ярких пятнах опавших листьев. Они станут искать его иначе — тихо, не привлекая внимания анонимных блогеров, которым только дай повод. Они будут использовать Систему, следящую за каждым перемещением, каждой транзакцией, — вошел ли ты в метро или купил жвачку за пол-империала, Система зафиксирует это и проанализирует. Но Румерт, по идее и приказу которого Система и была создана, не дастся ей ни живым, ни мертвым. Он усмехнулся и помахал подвешенной на фонарном столбе камере. Его лица, отпечатков, платежного номера — у них не было ничего, кроме пробирки с кровью. А вот на некую Мелиссу Майли, с которой Румерт переспал больше двадцати лет назад и которую, несмотря на фото в двух проекциях, хоть убей не мог вспомнить: когда они встречались, при каких обстоятельствах и с чего та взяла, что родила ублюдка именно от него, — слишком много мелисс прошло через постель Румерта с тех пор, чтобы память сохранила подобные детали, — на Мелиссу Майли Система выдала полное досье. Оказалось, что женщина переехала из Центрального региона Империи в Южную провинцию с супругом, оставив по адресу, на который Румерт регулярно отправлял деньги, своего совершеннолетнего ребенка. И это оказалась дочь — Элена Кеон двадцати лет и трех месяцев от роду, высшей страты. Кеон! — Румерт ухмыльнулся — Мелисса дала девчонке его фамилию, подумать только! Что ж, оставалось теперь выяснить, действительно ли та была его дочерью, ведь без генетического родства план не сработает, да и не хотелось бы передавать трон не пойми кому…