Ржавчина

Поместье Мелиссы Майли, а вернее, теперь Элены Кеон, о чем свидетельствовала табличка с золочеными буквами на строгом заборе из обвитых стеблями копий, располагалось на окраине богатого тауна в пригороде Тристада. Приземистый и широкий особняк, состоящий из двухэтажной центральной части и двух симметричных одноэтажных пристроек, с тупоугольной крышей, подпертой фальшколоннами по фронтону и статуей богини с рогом изобилия в руках на вершине плоского портика, — здание было построено в стиле начала прошлого века, но, безусловно, являлось новоделом не старше самой Элены, так как в этой деревне и быть не могло ничего старинного и все ее респектабельное население состояло сплошь из нуворишей Переворота. Румерт криво усмехнулся, подсчитывая в уме, какую долю в кричащую роскошь «Виллы Элены Кеон» вложил он лично, а какую семейству удалось заработать на лежащих позади особняка плантациях. Счет оказался не в пользу земледелия, и Румерту не терпелось увидеть главный объект его инвестиций — некую дочь. Сбоку от украшенных кованым кружевом ворот на ветру болтался, разбрызгивая воду от недавно прошедшего дождя, шнурок вызова портье, который наверняка заставлял звонить бронзовый колокольчик или какой-нибудь золоченый ксилофон — что угодно, чем изящнее и дороже, тем лучше, но только не заурядный электрозвонок — не в таком доме. Румерт потер подбородок в раздумьях и смахнул водопад капель, обрушившийся на голову с пожухлых кустов. Увы, просто дернуть за шнурок и войти со словами: «Здравствуйте, я тот самый Румерт, ваш отец» было не слишком хорошей идеей. Его тотчас арестуют. Или хотя бы попробуют это сделать, прежде чем он откроет рот или пустит в ход шокер. Румерт не боялся ни охраны, ни полиции, он был вооружен и обладал высшей модификацией, что позволяла телу восстанавливаться даже после серьезных ранений, если что-то вдруг пойдет не так. Вот только все должно было пройти «так» — Румерту нельзя было привлекать к себе и малейшего внимания и попадаться. Нужно было поговорить с наследницей с глазу на глаз и так, чтобы она не смогла отказаться, не имела шанса. Разработать дальнейший план, сидя в укрытии среди мокрых кустов перед воротами, не представлялось возможным — следовало проникнуть в дом и осмотреться на месте. Но идей, как это сделать, у Румерта пока не было. За пару дней он изучил крохотный таун вдоль и поперек, завел знакомства с официантом, муниципальным дворником и даже с полицейским, патрулирующим окраины. Тому страшно хотелось покурить — это было видно по мечущемуся по пересохшим губам языку, по дерганному взгляду и машинально похлопывающей по пустому нагрудному карману руке, но нельзя было покидать пост. Румерт купил пачку в бакалее и сделал вид, что закуривает, остановившись в паре шагов от патрульного. Он сам предложил полицейскому сигарету. Спустя несколько мгновений тот торопливо глотал дым, перед подвешенной на фонарном столбе камерой притворяясь, что объясняет прохожему дорогу, а Румерт подыгрывал ему, размахивая свободной рукой, а другой незаметно сбрасывал пепел с прогорающей сигареты. Но и этот разговор ничего не дал, если не считать обрывочных сведений о расположении полицейских кордонов на Окружной трассе Тристада. Конечно, Румерт не знал, что́ местный уроженец называл «леском» или «вторым поворотом», а расспрашивать о кордонах, которыми законопослушные обыватели вряд ли интересовались, было неосмотрительно. Однако, войдя в уже знакомый бар, он, заметив за стойкой парня в куртке с истертым логотипом транспортной компании, тотчас завел с официантом разговор о нехватке в тауне красивых женщин, на что подпитой дальнобойщик разразился непрошеным рассказом о придорожных борделях, перетекший в бурный спор со всеми присутствующими сначала о дурных забегаловках на трассе, где мочой разбавляли пиво, а затем — о дурных заправках, где то же делали с топливом, и все это под покровительством сами знаете кого. К концу вечера Румерт, обронив пару шуток для вида и ни слова не сказав о кордонах, имел четкое представление о заключительной части плана — бегстве. А начать действовать ему помогла удача. Румерт еще долго сидел бы в баре, выуживая сведения больше из азарта, если бы не голова. Несмотря на высшую модификацию, головные боли иногда случались с ним в самый неподходящий момент: от шума, дыма или просто от беспокойства. Румерт знал, что это не опасно и не слишком мучительно, но, привыкнув к идеально отлаженному состоянию модифицированного тела, он не мог терпеть и малейшее недомогание и, как только в висках начинала стучать кровь, а лоб наливался тяжестью, испытывал чувство сродни панике. Он выскочил из бара и, ухватившись за влажное от тумана ограждение тротуара, стал глубоко дышать сырым воздухом. Потребовалось несколько минут, прежде чем Румерт смог убедить себя, что весь сигаретный дым, пропитавший его в баре, вычищен из легких, и сдвинуться с места. В глубине души он знал, отчего болит голова, — нерешенная задача выводила его из равновесия. Он терял время. Румерт развернулся на пятках и твердым шагом направился по извитой улочке между пожелтевшими живыми изгородями и увешанными камерами заборами к вилле Элены. И замер в паре десятков метров, увидев, что ворота открыты. Перед ними в свете прожектора переминались, сбившись в кучу, бродяги. Были ли это «нулевые», никогда не имевшие модификации, или же неудачники, утратившие ее, — это было неважно. И те, и другие пришли сюда, чтобы стать людьми.

***

Модификационное устройство, или «модификация», как называли его для краткости, — чип, вживляемый в область миндалины мозга и через подкорковые структуры оказывающий влияние на непроизвольные реакции и функционирование организма, изменил Империю. Получив после Переворота находящееся в полуанархическом упадке, разваливающееся на части государство и разложившееся безвольное общество, Румерт использовал модификацию, сделав смелый научный эксперимент основой нового порядка, где у каждого было свое место и роль. Модификация закрепляла людей в трех стратах: низшей, средней или высшей, наделяя соответствующими правами и обязанностями. Сменить страту или род деятельности, не сменив модификации, было нельзя — все сведения были внесены в Систему. К тому же некоторые разновидности модификаций придавали людям уникальные возможности: например, брать оружие могли только обладатели силовой модификации, относящейся к средней страте, остальные физически не могли этого сделать — чип не позволял. Хотя великий потенциал модификации только изучался и в настоящее время по большей части она служила меткой, не придавая никаких особенных свойств, кроме самоисцеления, — эта функция нарастала от страты к страте, достигая максимума у членов хунты и императора. Также, помимо ускоренной регенерации и долголетия, модификация, присущая людям из высшей страты, наделяла их всеми правами более низких модификаций, например, упомянутой выше возможностью пользоваться оружием, но при этом освобождала от соответствующих обязанностей. Модификация могла угаснуть, если человек избегал назначенной ему работы. Также еще со времен Переворота оставались «нулевые» — люди, не получившие чипа, — Империя была поистине огромна, и чтобы охватить каждого ее жителя, требовалось время. Но Румерту с соратниками удалось выстроить государство так, что люди, его населяющие, сами желали работать и жить в порядке. Сами искали способа поставить модификацию и быть внесенными в Систему, потому что иначе было просто не выжить. Люди без модификации находились вне общества, под ним. Их положение было хуже, чем в низшей страте — единственной, куда «нулевой» имел шанс попасть. Для этого они собирались на специальных площадках — рынках труда — и ждали, пока не появится заказ от завода или плантации, готовых принять свежую порцию добровольных рабов. Империя была слишком истощена Переворотом и гражданской войной, чтобы оплачивать труд низшей страты, и по указу императора работодатели обеспечивали им только необходимое для жизни: питание, кров, одежду. Сначала требовалось поднять экономику, и Империя была благодарна каждому, кто прилагал к этому свои скромные силы.

***

Десяток таких добровольцев привезли сегодня к дому Элены Кеон. И Румерт был намерен к ним присоединиться, чтобы одним махом решить и проблему проникновения в усадьбу, и вопросы об отсутствии его лица в Системе, и вообще все возможные вопросы — ну какой с «нулевого» спрос? Он нырнул в кусты, спрятал в глубине рюкзак, измазал щеки и куртку влажной почвой и, поравнявшись с толпой, незаметно вышел из-за живой изгороди, встал с краю и принялся так же растерянно озираться, как и остальные. — За мной пошли! — гаркнул кто-то невысокий, не заметный из-за спин, и толпа побрела в ворота. Следовало ожидать, что учеников, как называли новоприбывших людей без модификации, не допустят в дом, а отправят на плантации. Несколько дней Румерт вместе с остальными до изнеможения выбирал из сырой земли картофель, прислушиваясь и присматриваясь, прежде чем впервые увидел хозяйку. Раздался сигнал, который обычно оповещал о перерыве, все повскакивали с мест и бросились к краю поля, куда подъехал красный внедорожник, режущим глаз пятном выделявшийся на грязно-сером фоне распаханных полей. Румерт встал поодаль, не стремясь вырваться вперед, как другие, и, выжидательно откинув голову, скрестил руки на груди, но тотчас расцепил, заметив, что другие держат их по швам. Лакей в неуместном черном костюме выскочил из машины и открыл заднюю дверцу. Одновременно с этим распорядитель полевых работ бросил перед ней сбитый из досок настил, и на него ступила ножка в красном сапоге, а после появилась хозяйка целиком. Это была светловолосая девушка лет двадцати, невысокая, чуть полноватая, с треугольной грудью, тонкими запястьями, маленькими коленками и объемными, круглыми бедрами, обтянутыми трикотажным платьем. Румерт улыбнулся про себя — да, именно такой он припомнил ее мать. И в целом он всегда предпочитал таких женщин: белых, мягких и пластичных, текущих под руками, как тесто, воплощенную податливость — это было в его вкусе. В глубине всколыхнулось — нет, не желание, Румерт давно утратил сексуальный интерес, как сотни других удовольствий, расплатившись ими за престол, — ностальгией заныла память о нем. В былые годы он заинтересовался бы девчонкой, стал бы раздевать глазами: скинул вычурные сапожки с тонких щиколоток, потом поднялся выше. Он исследовал бы ее, мял взглядом грудь, сжимал длинную шею, сдув с белой кожи ворс песцовой накидки, пока не уперся бы в ее лицо… Все мысленно поднявшееся внутри опало, и Румерт перестал дышать, увидев ее лицо: из-под уложенных волнами волос, сузив серые глаза, на него смотрела его мать — будто из детства. Хозяйка была поразительно похожа на нее, только моложе и холенее. Мать никогда не одевалась в кричащие цвета и меховые накидки — она была крестьянкой. Не красила губ, не завивала волосы. Но это не мешало раскрываться ее изящной, тонкой красоте, которая так точно повторилась в ее внучке. Настолько точно, что Румерту не требовалось более доказательств родства, и он, отбросив сомнения, начал действовать. Чтобы проникнуть в дом, нужен был сообщник из модифицированных, готовый нарушить правила. Румерт скосил глаза, осматривая вытянувшихся по струнке работников. Бунт был его профессией, Румерт видел потенциальных смутьянов насквозь — и здесь их не было. Работники, с которыми он делил поле, казарму и грязный душ, были довольны своей участью: смыть вшей, сожрать лапшу и получить чип в голову в качестве зарплаты — и это общее желание объединяло и уравнивало их, заставляло синхронно двигаться, ходить гуськом, сливаться в массу, из которой никто не выделялся. Но Румерт знал, где всегда — в любом месте и в любую эпоху — концентрировались девианты и как туда попасть. Недолго думая, он развернулся, пятками сапог взрывая землю, и от души ударил в скулу соседа, разразившись ревом: — Ты чего пялишься на нее, хмырь?! Тот и правда сладострастно смотрел на его дочь! Мужчина рухнул как подкошенный. Поднялся шум, забегали надсмотрщики. А спустя время Румерт, хватаясь за разбитый нос, упал на бетонный пол темного помещения и по запаху мочи и гнилой крови понял — он прибыл по адресу. И был здесь не один. Поглядывая искоса на черным комом застывшего в углу узника, он вскочил на ноги и затарабанил в стальную дверь с воплями: — Куда вы меня притащили, паскуды! Что это за гребаное место?! — Впервые здесь? — с усмешкой спросил человек. Голос молодой — отлично, молодые, еще не утратившие веры в себя и способности мечтать охотнее других шли против порядка. — Ты новенький, из учеников? — Да, — Румерт обернулся будто нехотя, не отрывая кулаков от двери. — А ты? Модифицирован уже? — Да, с детства, — парень вытянул ноги и размял плечи. Вот как, он совсем юный! Румерт подошел и опустился рядом на корточки. — Всегда здесь работал? — он протянул ладонь и представился: — Румерт. — Я Фин, — парнишка вяло пожал руку. — Нет, в разных был местах. Здесь пару лет. — В разных местах, но всегда на плантациях? Тот кивнул. — Значит, ты никогда не выходил, — Румерт покрутил пальцем в воздухе, — наружу? А я вот только оттуда. И знаешь, уже хочу обратно сваливать. Не представляю, как ты терпишь это дерьмо два года… Он вздохнул и бросил быстрый взгляд на собеседника, оценивая реакцию. Тот подался вперед, развернувшись к Румерту, в темноте блеснули белки расширенных глаз. — Сваливать? Но зачем? Ты ведь пришел сюда получить модификацию, разве нет? — Похоже, я передумал. Провести остаток дней в этой дыре, — Румерт откинул голову, упершись в стену, — когда мир так прекрасен! Свобода, иди куда хочешь! А видел ли ты что-то, кроме гребаной картошки? — он усмехнулся, повернув к Фину лицо. Тот воскликнул: — Эй, не думай, что я совсем ничего не знаю! Я не сижу два года на картошке. Я водитель и выезжаю наружу. Теперь пришла пора Румерту развернуться и вытаращить глаза: водитель — вот так удача! — Возишь овощи? — спросил он. — Нет, госпожу. Отвожу ее в Тристад для прогулок и посещения массажа. — За что же она наказала тебя? — Я с ней заговорил… — И за это тебя бросили в карцер? — Румерт искренне удивился. Нет, открой кто рот в присутствии императора, его расстреляли бы на месте, но Элена, пожалуй, мнила о себе слишком много. — Да, с этим жестко, — Фин отмахнулся. — Хорошо, что не выпороли. — Здесь еще и порют? — Да, в основном за воровство. Имей в виду, урожай забирать нельзя — накажут. Получишь столько плетей, сколько картофелин взял. Один парень крал каждый день по картошке и ел втихаря. Когда у него в вещах нашли очистки, ему всыпали по плети за каждую шкурку и так забили насмерть. Румерт кивал, слушая байки вполуха, и размышлял о плане. Итак, в тот день, когда Фин повезет Элену на массаж, Румерт проберется в машину, и они уедут втроем. Фину он скажет, что Элену, как балласт, выбросят по дороге и направятся навстречу свободе, на самом же деле высадит Фина, и пусть идет на все четыре стороны. Оставалось убедить парнишку, что он хочет на свободу, — для этого в распоряжении Румерта были несколько голодных дней в карцере, после которых он сам возненавидел Элену, хотя до того относился к ней совершенно безразлично. А вот с Фином все оказалось не так просто.