Ржавчина

Румерт стоял на балконе Башни престола с закованными за спиной руками и, щурясь от солнца, вглядывался в толпу, тщетно ища одно лицо. Конечно, Теда там не было. Должно быть, он находился в больнице, восстанавливаясь от ранения, и видел сейчас Румерта в прямом эфире. В больнице Тед узнал о нем все. Всю ложь, все его коварные схемы. И Румерт малодушно радовался, что не присутствовал в тот момент рядом. Он не выдержал бы наполненного разочарованием, презрением и ненавистью взгляда человека, который когда-то по-настоящему любил его. Изобличающий голос новоиспеченного императора грохотал рядом, но Румерт слушал его вполуха. Все важное относительно своей судьбы он узнал накануне, в тесном кругу Комиссии, созданной специально для расследования его злодеяний. Их было совершено столь много, что следствие угрожало затянуться на годы, и потому Румерта не расстреляли на месте, как его соратников, а отправили в Главную тюрьму в Датриде, чтобы каждый день своей жизни он считал последним и вздрагивал от звука шагов, ожидая палача. Он лежал в пустой белой комнате, где единственной мебелью были стоящая посередине кровать и столик на колесиках, — в камере, так похожей на императорские покои, откуда он, подгоняемый жаждой свободы, когда-то сбежал. Теперь Румерту оставалось только раз за разом прокручивать в голове картинки той краткой жизни, навеки оставшейся за стенами, и пытаться понять, в чем он прокололся. Он припоминал всяческие детали вроде пустого шприца со следами своей крови, который бросил Леде в карман. А может, это Брани все же успел сообщить о нем. А может, это случилось намного раньше. Впрочем, какое это теперь имело значение? Куда важнее было другое. Находясь в информационной изоляции, Румерт никак не мог узнать, добралась ли Элена до Ливета, устроилась ли благополучно. Выздоровел ли Тед, служит и копит деньги или, потрясенный произошедшим, решился наконец все бросить и уехать домой, на Север. Румерт не мог этого знать, но заставлял себя верить, что у них все хорошо, а значит, его маленькая жизнь прошла не зря. То состояние, в котором он пребывал теперь, жизнью назвать было нельзя. Скорее, Румерт завис где-то между нею и смертью. Чтобы ржавчина не догрызла его тело прежде, чем расстрельная пуля пробьет череп, ему опять подключили высшую модификацию. Он чувствовал, как в его голове, подобно утюгу или фену, крутят переключатель мощности, подбирая оптимальную: чтобы он бесконечно долго не умирал, но и не исцелялся слишком быстро, а оставался вялой, апатичной куклой, которую таскали на допросы, показывали журналистам, а потом бросали на кровать до следующего дня. Румерт не мог повлиять на модификацию, не мог вырвать чип из своего мозга, но знал, что для усиленной регенерации организму требовались энергия и питательные вещества. Потому он стал отказываться от еды, чтобы противостоять исцелению. Конечно, они могли начать кормить его насильно или вливать белки через капельницу, но пока до этого не дошло, Румерт позволял себе сохранять иллюзию контроля за собственной жизнью и собственной смертью. Этот день ничем не отличался от десятков или сотен других. Румерт даже не знал, сколько их прошло, — это не имело смысла. Он не знал, какой сейчас месяц или сезон, — пустой бетонный двор за крохотным окошком-бойницей всегда выглядел одинаково, не меняя своего вида даже ночью, — очевидно, где-то выше располагался навес с прожекторами дневного света. Потому Румерт предпочитал думать, что снаружи неизменно стояло лето — то жаркое, пахнущее морем и полевыми цветами лето, в котором навсегда осталось его сердце. Он не обернулся, скрючившись на боку, и продолжал таращиться в белую стену, когда раздался сигнал и легкий сквозняк коснулся спины. Охранник заходил по расписанию несколько раз в день: приносил свежую еду и уносил остывшую несъеденную. Иногда он дежурно интересовался самочувствием узника, но чаще, зная, что не получит ответа, молча выжидал отведенное на посещение время между двумя сигналами — по прикидкам Румерта, около минуты — и уходил до следующего звонка. Охранники менялись с постоянной периодичностью, но Румерт не запоминал их лиц, ему это было ни к чему. Он лежал, погруженный в собственные мысли, пока позади слышались твердые шаги и привычное постукивание посуды. И вдруг подскочил в кровати, поперхнувшись воздухом, когда за спиной раздался голос, от которого сердце остановилось: — Надо поесть. Румерт развернулся в одно движение и, окаменев, уставился в светлые глаза. Если бы не легкое прикосновение пальцев к его плечу, он счел бы, что Тед в его камере — галлюцинация. — Новый охранник? — выдавил Румерт, вновь обретя способность дышать. — Да, — скованно ответил Тед. — Мои смены через день. Я буду заходить каждые три часа и приносить еду, — он сглотнул и украдкой посмотрел на динамик, из которого скоро должен был раздаться ограничительный сигнал. Сколько времени прошло? Сколько секунд оставалось у Румерта, чтобы сказать ему самое важное? Он учащенно задышал и выпалил первое, что пришло на ум, вырвалось из подсознания. Нет, не об их любви — ведь с ней все было ясно без слов. — Это не я привел Черныша на рудник. Я сам не знал, что он там, и не хотел, чтобы так вышло. Я ведь тоже любил эту собаку. Тед резко выдохнул, печально улыбнулся и несколько раз кивнул. Зазвучал сигнал, и он поспешно вышел. Пусть. Возможно, стоило сказать о чем-то другом. Или попросить прощения, или узнать, как он жил все это время, как сумел устроиться в Главную тюрьму и зачем. Но у них будет еще много минут среди долгих дней. Румерт решительно сел, свесив ноги, и, утоляя смертельный голод, стал проглатывать еду так быстро, что даже не успевал почувствовать вкуса.