Любовь длиною в вечность
18 января 2025 г., 15:30
— Ты живёшь в развалинах? — Чуя выгибает бровь, внимательно наблюдая за каждым малейшим движением новоиспечённого незнакомца.
— Обижаешь, лучше присмотрись, разве это похоже на развалины? — парень вытягивает руку, заставляя проследить за её движением, огибающим зал, в котором они находились. Накахара не понимает, как именно, но вокруг и впрямь царит идиллия роскоши, резные стены и колонны, украшенные небольшими статуями и свечами, высокие потолки и роскошная сверкающая люстра по центру. Нутро подсказывает, что ему угрожает опасность, но он не успевает продумать путь отступления, потому что незнакомец перетягивает инициативу на себя: — Добро пожаловать в моё поместье, я буду рад принять гостей, — на его лице играет едва уловимая ухмылка, когда он плавным движением заставляет Чую пройти в следующее помещение.
Накахара в целом набрёл на это место совершенно случайно. Снаружи оно выглядело как внушающий, но ветхий и, очевидно, старый особняк. Даже внутри с самого начала можно было заметить, что тёмное пространство являлось заброшенным, пока… Пока ни появился этот человек из неоткуда. По спине Чуи пробежали мурашки. Чужие шаги словно не издавали ни звука, тогда как собственные отдавались далёким эхом. Он всматривался в это лицо, пытаясь отыскать что-то, что подтвердит не самые позитивные догадки происходящего, до того момента, как сверкнувшие глаза вдруг смотрят на него в ответ.
— А ты… — Чуя тут же отводит взгляд в сторону, до боли прикусив губу. Всё его тело напрягается, когда чужая рука мягко ложится на его плечо. Он хотел бы отвести тему, но что-то продолжало сдавливать в груди.
— Ах, с годами всякие манеры забываются, моё имя Дазай, Дазай Осаму, — он склоняет голову набок, а затем предлагает присесть во главе длинного обеденного стола. Этот зал был не менее впечатляющим, каждый шаг и, казалось, каждое биение сердца отдавалось здесь всё более оглушительным эхом. Накахара сглотнул и почему-то был уверен, что Дазай это заметил.
Этот Осаму говорил постоянно с такой интонацией, словно под «годами» он имел ввиду минимум несколько десятилетий, хотя на вид выглядел уж точно не старше Чуи, которому всего-то двадцать два. Рано ещё умирать. Правда, общий внешний вид Дазая, взять тот же удлинённый тёмный сюртук, походил на то, будто бы его вырвали из старинной картины прошлого века. Историзм исходил и от места, и от человека, обитающего в этих стенах.
Чуе предлагают вино, но он отказывается, сдвинув бокал в сторону. Смотрит куда-то в стену, словно намеренно не хочет признавать шаткость своего положения.
— Нравятся статуи? — вдруг звучит голос Дазая, вынудив Накахару сфокусировать взгляд. Теперь он чётко подмечает, что фигуры каменных изваяний практически повсюду. В это «всюду» пока входит лишь два зала, в которых довелось побывать Накахаре, но этого было достаточно, чтобы их присутствие тоже начало становиться жутким.
— Наверное, они, такие… Совсем как живые, — выдавливает из пересохших уст Чуя, стараясь сильно не ёрзать на своём стуле. Осаму мягко улыбнулся, обманчиво мягко, но по ощущениям более искренне, чем ранее.
— Напрасно, — вдруг возражает Дазай, не меняя лёгкости в своём тоне. — При жизни они были ничуть не лучше, — Осаму пожимает плечами, окинув взглядом всё помещение. Чуя крепче сжал пальцы между собой, не совсем уверенный в том, стоит ли ему вслух уточнять исходящий из этой фразы посыл. — Но сейчас здесь слишком тихо. Я рад, что кому-то посчастливилось забрести в это место, хоть на мгновение… — его перебивает резкий звук отодвинувшегося от стола чуиного стула.
— Мне очень жаль, но мне, кажется, пора, — Накахара резко поднимается на ватных ногах, на удивление его никто не останавливает, человеческое лицо не искажается никакой гримасой, но и чувство бесконечной тревоги не покидает его сердце. Едва дрогнувшие пальцы касаются ручки двери и дёргают её на себя, как сразу выясняется, что она заперта. Накахара иронично пробует ещё раз, но всё тщетно. Он буквально заставляет себя повернуть голову обратно на не шелохнувшуюся фигуру за столом и прошептать: — Какого чёрта…
Дазай ловит чужой взгляд, пару раз совершенно невинно похлопав пушистыми ресничками. Его спокойствие излучало яркий контраст на фоне вспыхивающей бури ужаса и раздражения в душе Чуи. Немая секунда кажется вечностью, пока Накахара ни возвращается к столу осторожными, медленными шагами.
— Чуя, мне не хотелось доставить тебе… — фразе вновь не дано получить своё завершение, ведь в следующую секунду Накахара хватает ранее отставленный бокал и резко разбивает саму чашу о край стола, оставив острые искривлённые концы, которые тут же направляет на Дазая.
— Выпусти меня отсюда, — требует он, чувствуя, как быстро колотится сердце, и как глубоко вздымается его грудная клетка. Осаму по-прежнему не выглядит даже хоть чуть удивлённым, будто подобное с ним пытаются сотворить каждый Божий день.
— Я часто вижу страх в смотрящих на меня глазах, — изрекает он, чуть пожав плечами, а кончиком пальца отводя от себя острый край бокала. Накахара настолько сильно вцепился пальцами в его ножку, что непонятно по какой причине, но с большим трудом разжал её, опустив стекло на стол. — Но мне хотелось бы, чтобы ты остался здесь чуть дольше, — он пробегается оценивающим взглядом по чуиному лицу. — Смотри, — Дазай вдруг начинает крутить пальцем в воздухе, а вслед за этим круговым движением его повторяют несчастные осколки разбитого бокала. — Забавка, правда?
Осаму улыбается. По-идиотски или по-детски — значения уже не имеет. Чуя на пределе и не может понять, что сейчас происходит. Тёплая улыбка сбивает с толку, как и, блять, летающие по воздуху осколки стекла. «Я сошёл с ума» — думается ему, и эти мысли словно считывают, тут же отрицательно мотнув головой.
— Не хочешь сыграть, положим, в прятки? Вообще, ты можешь покинуть это место, когда захочешь, но, боюсь, если ты сделаешь это прямо сейчас, то больше не вернёшься, поэтому, почему бы просто не отвлечься? — Дазай говорит мягким, бархатистым голосом, но это не особо сглаживает ситуацию. Конечно, чёрт возьми, он сюда никогда не вернётся! Чуя буквально заперт с каким-то… Хер пойми кем, говорящим жуткие вещи в жутком месте и вытворяющим необъяснимую жуть.
— Просто скажи, что ты маньяк или сильная галлюцинация, — Накахара сжимает кулаки, получая всё такой же невинный полупустой взгляд.
— Я буду искать, — продолжает Осаму, словно пропустил чужую фразу мимо ушей. В следующее мгновение замки на дверях щёлкают, свидетельствуя о своём открытии. Затем Дазай прикрывает глаза ладонями и начинает отсчёт.
Чуя не понимает сути происходящего, но какой-то проблеск надежды вспыхивает в нём и заставляет тут же рвануть со своего места к двери. Выйдя из обеденного зала, он вновь оказывается в приходном огромном помещении. Он видит входную дверь и с невероятной скоростью направляется к ней, дёргает ручку, но она оказывается заперта. Это так чертовски очевидно. В следующее мгновение Накахара пытается найти в поле зрения окно, но и такого пути отступления здесь не оказывается. Кажется, он всё ещё слышит отдалённый голос Дазая, и, судя по счёту, ему стоило поторопиться.
Паршивым в этой ситуации было сразу несколько вещей: Чуя не до конца понимал реальность происходящего, кто этот Дазай и что будет, когда он его найдёт. Накахара устремляется к широкой, вероятно, главной лестнице, ведущей на второй этаж. Поднявшись, он не столько обращает внимание на двери, сколько на едва заметный заворот на какую-то узенькую винтовую лестницу. В любой другой ситуации она показалась бы очень сомнительным вариантом, но здесь в целом думать о выборе было некогда. На самом верху Чуя распахивает дверь и едва удерживается от того, чтобы ни вскрикнуть, потому что прямо перед его лицом оказывается очередная каменная статуя какой-то девушки.
С бешено колотящимся сердцем он обходит её и запирает за собой дверь. Сомнительная мера предосторожности, учитывая, что, по всей видимости, Осаму сам контролирует все замки в этом особняке. Накахара оглядывает небольшое помещение вокруг себя, в котором горит всего одна свеча, а из предметов лишь статуя и какое-то мелкое барахло. Спрятаться особо негде, зато висит тёмная невзрачная штора. Не успевает Чуя прогреть внутри надежду на окно, как, отодвинув её в сторону, обнаруживает на месте оконной рамы обычные кирпичи. Стена с бессмысленным углублением, в которое Накахара, исходя из мечт о чуде, забирается, поджав ноги к груди и «закрывшись» шторой.
Он слушает собственное, уже почти размеренное дыхание. Мысли тянутся медленнее, как и время в целом. Проходит целая вечность, прежде чем Чуя вдруг думает о том, что всё происходящее ему действительно лишь кажется. Смешно, если он просидит здесь какое-то время, а никакого Дазая не окажется вообще. Он невольно проводит рукой по шторе, проверяя её на подлинность. Если опираться на самые первые представления Накахары об этом месте, то это и вовсе не более чем заброшенные развалины, а не это… это…
Вдруг идеальную тишину нарушает глухой разовый стук. По ощущениям он прозвучал откуда-то снизу, будто кто-то громко распахнул дверь, и та слегка ударилась об стену. Чуя затаил дыхание, вслушиваясь в каждый шорох. Этот звук повторился. Вероятно, он исходил от тех комнат, что находились прямо под чуиным местом положения. Никогда в своей жизни он не ощущал себя настолько беззащитным. Сознание начало рисовать неприятные картины того, как этот человек мог запросто воспользоваться каким-нибудь оружием, в то время как у Чуи не было вообще ничего.
Вся напущенная дружелюбность бросалась в контраст с тем, какие ощущения он вызывал на интуитивном уровне. Стук. Стук. Стук. Где-то ещё ближе и куда более ритмично. Очевидно, шаги по лестнице. Накахара не успел определиться, куда устремить взгляд, как дверь легко открылась, предварительно щёлкнув замком.
Тишина. Непредсказуемость просто убивала. Он прямо здесь. Затем шаги возобновились, вероятно, направившись к шторам. Накахара ощущал какое-то вязкое оцепенение, вжавшись в холодные кирпичи.
Шторка резко дёргается в сторону, одновременно с этим содрогается тело Чуи, который рефлекторно едва ни ударил кулаком по Дазаю: тот сделал шаг назад, словно предвидя этот жест, а сам Накахара по инерции свалился со своего места на пол.
— Нашёл, — беззаботно цитирует Осаму, вновь улыбнувшись и покачиваясь с мысков на пятки, заложив руки за спину. Чуя всё ещё находился в состоянии готовности к смерти, отчего не спешил подниматься на ноги.
— И, всё? — с подозрением спрашивает он, а на чужой вопросительный взгляд сам выгибает бровь. — Ну, никаких смертей? Пыток? — уточняет Накахара, пока Осаму издаёт глухой смешок, наклоняясь пониже к Чуе.
— Знаешь, подготовка к пыткам — это так муторно. Ты же не против обойтись без этого? Нет, ну, конечно, если ты настаиваешь… — Дазай выпрямился, мотнув головой. Он дал время Накахаре на то, чтобы спокойно подняться. Настолько спокойно, насколько ему позволяла собственная нервная система. Как только Чуя поравнялся с Дазаем, тот тут же шагнул вперёд и мягко, но настойчиво обхватил его руками. Тело Накахары вновь сразу напряглось, не с первого момента осмыслив, что его просто-напросто заключили в объятиях. — Спасибо, — в пол тона произносит Осаму, буквально через несколько секунд отстранившись.
Чуя остаётся в ступоре, потеряв даже собственноручно придуманные крупицы логических цепочек этих событий. На него продолжают смотреть, как на какого-то маленького ребёнка, и это граничит с настоящим раздражением.
— Я могу уйти? — настороженно спрашивает Чуя, получив медленный кивок. Тогда он, стараясь контролировать размеренность своих шагов, направился к двери, но тут же получил комментарий в спину:
— Почему-то маленьких всегда тянет прятаться где-нибудь повыше. — Накахара от греха подальше прикусывает язык, но не удерживается от того, чтобы злобно ни зыркнуть в его сторону, преисполненный возмущения. Однако в следующий миг он вновь сталкивается лбом со статуей, неловко от неё отшатнувшись. — К слову, если тебе интересно, все они — ручная работа.
Дазай продолжает говорить непринуждённо, но в чём-то своём он себя сейчас очень уж сдерживает. Старается не останавливать собеседника, хотя это желание, очевидно, сочится с неистовой силой. Данная фраза заставляет Накахару вернуться к ранее озвученному высказыванию о статуях «при жизни», и это заставляет его встать в дверях. Пожалуй, следовало бы бежать, пока не стало поздно, но туман в голове после столь сильных выбросов адреналина творит с разумом невесть что.
— Что это за место?
— Нечто между небом и землёй.
— То есть я…
— Нет, ты нет.
Чуя делает глубокий вдох. Во рту по-прежнему неприятно сухо. Прямые ответы одновременно успокаивают и настораживают, но их суть кажется просто немыслимой.
— То есть это всё — мираж?
— Это место вполне реально, Чуя. Продолжение следует, если ты соизволишь составить мне компанию как-нибудь в следующий раз.
Как только входная дверь в особняк захлопывается, у Чуи за спиной остаётся лишь ветхое заброшенное здание, но он не узнает этого наверняка. Как в старой сказке, Дазай настоятельно просил не оборачиваться: не смотреть на непрезентабельный вид его дома. Собственное «я» в тот момент у Накахары зарылось куда-то глубоко в норку подсознания, иначе как ещё объяснить то, что он действительно не обернулся.
***
Чуя вернулся. Вернулся и не раз. Поддельный страх всё ещё сковывал его изнутри и намекал на внутреннее безумие, но он точно знал, где за лесным поворотом скрывается роскошный особняк одного одинокого графа — Дазая Осаму. Настолько одинокого, что чья-то жизнь в его вечном существовании считалась лишь как мгновение. И сколькими бы скелетами он ни обладал во всех смыслах этого высказывания, Накахара запомнил, что истинный покой ему чужд, а покой физической тишины потихоньку сводит с ума. Со временем, Дазай поведал и «загадку» статуй. То были в основном молодые девушки, красивы лицом и некогда блещущие умом. Их были минимум десятки, а может и сотни в самых разных уголках особняка. — Им было суждено уснуть в моих стенах, — отзывался Дазай, предпочитая преподносить именно такую формулировку. Каждая из статуй была сделана им вручную, и каждая из этих девушек когда-то бывала здесь. Статуи служили своеобразными надгробиями — такого высказывания Осаму не побоялся — их тела умирали здесь, а душа запиралась в статуе, позволяя не уходить сразу наверх. Но то происходило лишь до тех пор, пока сама душа этого ни пожелает. А это означало то, что каждая из этих девушек клялась в вечной любви, умирала здесь, но затем покидала это место, предпочтя небеса вечному заточению. — Нет, не каждая, — задумчиво возразил Осаму, — кто-то пугался раньше времени и приходилось просто задушить, — то, с какой лёгкостью он это говорил, заставляло кровь стыть в венах, но Накахара искренне старался это принять. Чуя нередко пытался расспросить Дазая о его жизни, о его смерти, но никогда не получал внятного ответа. Осаму намерено не хотел возвращаться к этому спустя столетия, даже если желал открыть этому человеку всю свою грешную душу. На самом деле, при жизни Дазая манила смерть. Некогда это поместье было наполнено шумом, музыкой, живыми голосами, голосами его семьи. Однако среди них юноша не находил себе места. В их окружении и окружении равных себе по статусу он не бывал ни счастлив, ни несчастен, вся жизнь просто проходила мимо. Тогда Осаму задумался о смысле бытия и окончательно, как ни странно, потерял его. То было сложное время, рядом никого не оказалось. Первая попытка суицида стала неудачной, отчего отношения с семьёй не просто натянулись, а опустились до уровня неприличного тыканья пальцем, мол умом тронулся, так ещё и клеймо позора, наложенное сразу на всё семейство, не давало спокойной жизни. Дазай пошёл дальше. Он встретил девушку из простолюдин, а затем объявил о своей женитьбе. Оглядываясь назад, он, наверное, не может назвать это любовью с первого взгляда. Мораль была в том, что она тоже была несчастна, а несчастные люди остро воспринимают чужое горе. Из-за этого брака Осаму окончательно поссорился с семьёй, вживую прочувствовав выражение «ты нам больше не сын». Время должно лечить, и с его течением Осаму смог действительно полюбить. Именно тогда он сотворил свою первую небольшую статую своей возлюбленной. Но истина жизни оставалась одной: всё проходит. И неважно плохое или хорошее — оно просто проходит. Та девушка ему изменила. Новая попытка суицида. Вновь неудача. Осаму разучился верить в людей ещё до брака, но попытал удачу вновь. Второй брак, казалось, был куда более удачным. Но Дазай оказался человеком, который всегда теряет счастье в момент его обретения: девушка скончалась от туберкулёза. Тогда Дазаем была воплощена в жизнь вторая статуя. Что-то щёлкнуло в голове, и он искренне пытался поверить, что душа жены останется в ней, не покинув земной мир. То, что у Осаму ехала крыша, знали не только родственники, но и некогда простые знакомые, соседи, друзья. Чего уж говорить, он сам прекрасно это осознавал. Но именно поэтому новой попытке суицида ничего не помешало. Он повесился в собственной комнате, и тогда ещё не знал, к чему приведёт этот поступок. После его смерти поместье посчитали проклятым: огромный грех, совершённый в этих стенах, заставлял людей видеть двойные проходы в дверях и двойные отражения в окнах и зеркалах. Вскоре это место стало заброшенным. Без должного ухода с годами шикарный дом стал потихоньку разваливаться, пока по ту сторону самой материи продолжал существовать Дазай, оставшись в полнейшем одиночестве. Суицид обрёк его на такое проклятье. Стал заложником собственной золотой клетки, он как бы не живой, не мёртвый, и даже может «открывать» дверь смертному в своё измерение, но было бы кому. За одно столетие таких героинь немного, но, опираясь на количество статуй в особняке, на его коллекцию понадобилось неимоверно много времени. О своём даже приблизительном возрасте Чуе Осаму не говорил, но, судя по обстоятельствам его «вечность» только начинается, какой бы длинный отсчёт времени ни тянулся за его спиной среди неживых каменных кукол. Прятки. Они остались одним из способов развлечения, пока Дазай ни признался Накахаре, что для него в этих стенах биение живого сердца звучит как колокол воплоти. Тем не менее, до этого раза Чуе удалось забрести в нечто вроде подвала. Там, как ни странно, свечи не горели, но по общим очертаниям несложно было понять, что это очередной склад статуй. Только вот, до боли их очертания были схожими между собой. Тогда любопытство взяло над Чуей верх, и он специально поднялся в зал, чтобы взять свечу оттуда и осветить свою находку. Какого же было его удивление, когда вся комната оказалась наполнена статуями лишь одного человека — его самого. — Неужели Чуя решил разрушить мою теорию тяги маленьких к высоте? — Накахара не первый раз сталкивается с жуткими вещами, связанными с Дазаем, поэтому этот тон уже не заставляет ноги подкашиваться, несмотря на назревающие вопросы. Вопросы на удивление были всегда. — Что это такое, Дазай? — требовательно спрашивает Чуя, надеясь, что его опасения не подтвердятся. — Самая прекрасная комната в моём поместье, — невозмутимо отзывается Осаму, расплываясь в блаженной улыбке. — Правда, в них нету жизни, но это не мешает мне сглаживать времена твоего отсутствия здесь, — Дазай протягивает руку, чтобы опустить её на чужое плечо, но запястье умело перехватывают. — Уж ни планируешь ли ты мою скорую смерть? — в голове Чуи складывается определённая цепочка: ранее Дазай объяснял, что пока живой находится в этом месте, его физическое тело фактически бездействует. И чтобы умереть, оставшись душой в этом месте, нужно пробыть здесь определённое количество дней подряд, пока физическое тело ни умрёт в мире живых. Также, для закрепления души требуется нечто вроде могилы, надгробия, коими служили каждая из статуй в особняке Дазая, пока души добровольно их ни покинули. Чуе казалось, что он понимает, почему Дазаю хочется как можно меньше времени проводить в одиночестве давящих стен, он пережил множество предательств, но теперь в его душу закралась тень сомнения. — Ты ранишь моё больное сердце этими словами, — почти серьёзно произносит в ответ Осаму, ничуть ни сопротивляясь чужой хватке. — Твоя жизнь имеет большую ценность, и это только твой выбор. И, если вдруг ты надумаешь, я отдам каждую статую в этой комнате тебе и сотворю к ним ещё сотню не менее прекрасных, — мягкий поцелуй в ухо заставляет Чую поморщить нос, но отступить со своей резкостью. «Пока ты цветёшь, пока ты молод, но лишь пока что этот выбор за тобой». Замашки Дазая и правда иногда граничили с безумством. Но как вообще сохранить рассудок за такое количество времени? Чуя ещё столько не знает, не знает особенностей загробной жизни, не знает ощущений манящего света и жизни между небом и землёй, но почему-то верит. Почему-то подвергает себя опасности, почему-то не обращается в психиатрическую лечебницу, не вызывает экзорциста и не с кем не делится этим необъяснимым явлением, сохраняя эту тайну как что-то личное, что-то крайне интимное. Осознаёт все риски, но… Несмотря на все «но» Накахара вновь и вновь падал в его объятия, повторяя судьбу всех своих предшественниц. Но повторит ли он тот же путь в полной мере, умерев здесь и не выдержав разделения «загробной» жизни с этим человеком, уйдя «наверх»? Решась на роковой поступок, вверив свою душу Дазаю, лишь тогда он поймёт всё то, что сейчас слышит из чужих уст. Он сделает это, но какой исход приобретёт эта любовь, оставалось только ждать, примерно, вечность.
