Воспоминания о былой любви

      Наступил тот день, когда Чуя всё же решился. Этот выбор стал не чем-то спонтанным, а тем, над чем приходилось подолгу раздумывать день и ночь. Отказаться от всего, ради одной не упокоенной души. Чем дольше Чуя затягивал с этой мыслью, тем больше страдал от этого, отдаляясь от мира реального, живого.       Накахара любит жизнь. Его никогда не посещали суицидальные мысли. Однако он здесь, с озвученным намерением остаться до конца.       Дазай, который, казалось, должен был только этого и ждать, отреагировал как-то заторможено. Вот он: его новый шанс на разрушение одиночества, но воспоминания не дают покоя. По крайней мере именно об этом подумал Чуя, прослеживая за спектром чужих эмоций.       — Это сложно, правда. Я полагаю, мне никогда не понять, сколько обещаний ты уже слышал, и что испытывал, когда они каждый раз… рушились, — Чуя старается подбирать слова, но звучит отвратительно паршиво. Ровно до этого момента он был уверен в себе, в своём решении, а когда настал момент продемонстрировать свою твёрдость, внутри всё посыпалось.       Чуя проникся доверием, в котором не осталось сомнений. Но даже это не отменяло жуткого факта, что, не решись он добровольно, Дазай мог забрать его принудительно. Пока Чуя молод, пока Чуя способен полюбить.       Накахара протягивает руку и плавно ведёт пальцами по чужой щеке, чтобы вывести из «зависшего» состояния.       — Чуя, — томный шёпот срывается с губ Осаму, который накрывает его ладонь своей, задерживая прикосновение на щеке. — Только если ты действительно уверен. И тебе следовало сказать это заранее, — Дазай отводит взгляд куда-то в сторону, будто это он сам был не готов. На чужое вопросительное выражение лица Осаму выдыхает и мягко, едва заметно улыбается. — Люди не всегда осознают, когда последний раз переступают какой-либо порог, когда последний раз бывают у себя дома, — Накахара понимает, о чём тот говорит, но он уже об этом позаботился. Позаботился же? — В конце концов, у меня было бы время сделать лучшую версию твоей статуи.       — Каждая из них прекрасна, — тут же возражает Чуя, машинально качнувшись с мысков на пятки. — Неважно, какая она будет, важен будет лишь её автор, — он сам себя не узнаёт с такими сентиментальными высказываниями, но это то, что лежало на душе, то, что действительно сказано с особой искренностью. — Поэтому, выбери сам ту, которая больше нравится, — голос чуть притихает. Мягким движением руки Дазай вынуждает Чую поднять голову из-за разницы в росте, чтобы посмотреть прямо в глаза.       — Тогда ты не узнаешь, куда падёт мой выбор, — лукавая ухмылка, которую дополняют сверкнувшие глаза.       Накахара фыркает, когда с чужой стороны следует попытка поцелуя. Он ловким движением опускается ещё чуть ниже, подставив под желанные уста лоб вместо губ. Улыбается чужому поражению и тому, как ему заправляют рыжие пряди волос за ухо. А затем возмущается, когда по ним же их и лохматят в слишком уж привычной манере.

***

      Казалось, что самое сложное уже позади. Решения у Чуи всегда были твёрдыми, а уж добровольная смерть… Дазай предупреждал, что первые три дня подряд пребывания в особняке Накахара ещё может передумать и вернуться в мир живых, как возвращался после каждой их встречи. Но он упорно отказывался думать об этом, чтобы не сойти с ума от собственной возможной нерешительности. Двух сумасшедших это место уже не выдержит.       Задача изначально казалась простой: пробыть в этом месте столько, чтобы бездействующее физическое тело в мире живых умерло без получения необходимых продуктов жизнедеятельности. Однако лишь сейчас Осаму подробно поведал, что ближайшие дни могут обернуться для Чуи настоящим адом. Когда это начнётся, пути назад уже не будет, поэтому именно это вызывало отголоски неподдельного страха. Но решительность Чуи оставалась при нём, а ответ о своей судьбе неизменным.       Ещё в первый день Дазай подготовил для Чуи отдельную комнату, которую ему нельзя будет покидать в одиночку, как он выразился: «некоторое время». Время, в их случае, понятие крайне объективное, но тем не менее Накахара представлял себе несколько дней скуки, но получал неоднозначный ответ, что скучать будет некогда.       Комната представляла из себя уютное, для этого поместья уж точно, помещение, но не имеющее ни окон, ни зеркал. Единственным входом была одна дверь, которой Чуе, видимо, нельзя будет пользоваться. Большая удобная кровать, стол с креслом, шкаф, в котором хранились немногие чуины вещи, которые он уже когда-то давно приносил сюда по незнанию возникновения одежды в этом месте. Это его наивное беспокойство о чужом тепле… Но, очевидно, Дазай не смел принять такой подарок, когда у самого на это было предостаточно определённых местных средств.       К концу второго дня Накахара знакомо ощущал лёгкий голод. Его тело, там, истощается, посылая сознанию и, соответственно, душе схожие ощущения. Обычно этот срок становился пределом, после которого Чуя точно покидал это место. Но только не в этот раз.       Дазай, узнав о текущем состоянии, предупредил, что это последний шанс остановиться. Дальше, по его словам, будет становиться только хуже. Тогда Накахара усмехнулся, сказав, что это мелочи. Он не знал, чем обернётся усмешка, адресованная смерти, но настораживала лишь серьёзность Осаму. Чуя не помнит, когда последний раз видел, чтобы он с такой ответственностью подходил к чему-то, воздерживаясь от лишних шуток.       Да, определённо, происходящее — это совсем не развлечение, это серьёзный шаг. Оглядываясь назад, Накахара думает, что прошлая версия его покрутила бы у виска и сказала бы, что он сошёл с ума. Но Чуе хотелось верить в лучшее, безмерно хотелось.       Примерно ещё через сутки он стал чувствовать невыносимый голод. Голод, от которого хотелось кричать и лезть на стену. К тому времени Осаму уже совсем не покидал его комнату ни на миг. Он оставался рядом, видя, как Чуя на кровати сворачивается калачиком и морщится от определённого вида ноющей боли по телу.       На просьбу Накахары что-нибудь съесть, будучи здесь, Осаму предупреждает, что этот голод такой способ не утолит, однако предоставляет небольшие порции пары блюд. Чуя без памяти ел до последней крошки, на деле не чувствуя весомых изменений, но активно самовнушая себе это. Ему хотелось ещё и ещё, но Дазай вдруг отказал, обосновав это возникновением тяжести и всё тем же неутолением голода.       Чуя чувствовал отчаянье, граничащее с мыслью о том, что всё это — ужасная идея. Он вертелся на кровати, кутаясь в одеяло, стонал в подушку, позабыв о всякой гордости, молясь о прекращении этих мук, пока голос Дазая звучал как из-под воды с какими-то тёплыми, очевидно, поддерживающими словами.       Четвёртый и пятый день прошли в полнейшем безумстве. Голод сменился адской болью по всему телу, с которой абсолютно ничего нельзя было сделать. Он ничего не слышал, метаясь по кровати, пытаясь удариться головой об её изголовье только чтобы прекратить муки. Чуя хватался за своё лицо, намереваясь вырвать собственные глаза, тянул за волосы, желая разорвать на части собственную пульсирующую голову. Что-то или, вернее, кто-то каждый раз не позволял этому случиться.       В очередном приступе агонии, Накахару безумно напугал тот факт, что он ничего не слышит. В ушах стоял какой-то необъяснимый шум, который попросту не прекращался. Ему понадобилось время, чтобы понять, что это был его собственный крик. Он желал остановиться, но просто не мог. Неконтролируемое ощущение боли и страха пожирали все его внутренности, всю его грешную душу. Больно. Бесконечно больно.       Осаму всё это время был рядом. Он слышал этот непрекращающийся крик, каждый всхлип, видел каждую попытку Накахары навредить себе, каждый безумный взгляд куда-то насквозь, в пустоту, каждую волну дрожи и это бледнеющее лицо с засыхающими дорожками слёз. Он мягко старался укладывать Чую обратно на постель, подставлял собственные руки под цепкий захват Накахары, царапающий в «жизни» до кровоточащих ран. В перерывах от криков Дазай слышал чужое бормотание. То были и проклятья, и мольбы, и глубочайшие оскорбления с пожеланиями никогда не рождаться. В противовес этому Осаму продолжал мягко произносить комплименты и похвалу за чужую выдержку.       — Ещё совсем чуть-чуть, ты со стольким справился, Чуя, я горжусь тобой.       Новое нечленоразборчивое проклятие звучит из измученных уст, но Дазай не придаст этому значения. Таков процесс не мгновенной, неестественной, добровольной смерти.

***

      Через несколько дней Чуя, наконец, приходит в себя. Он открывает глаза, находясь всё на той же кровати. Притуплённое чувство головной боли почти не ощущается в сравнении с теми болевыми вспышками, которые он уже пережил. Пережил.       Накахара никогда не думал, что мягкая волна радости накроет его при мысли о собственной смерти. Он садится, приняв вертикальное положение. В комнате никого. Вокруг царит полная тишина. Тут внимание привлекает входная дверь, по краям которой светится странный белый цвет. Словно с другой стороны на неё направили огромный прожектор, а щели просвечивают его свечение.       Пару секунд он продолжает бездействовать. Чувство любопытства почему-то ощущается по-особенному зазывающе. Он на мгновение сравнивает себя с мотыльком, которому свет кажется всё более и более необходимым. Накахара едва может отвести взгляд от двери, повернувшись к стене, которая каким-то образом напомнила о том, что в этой комнате не просто так всего один вход и ни единого окна.       Чуя раскрывает рот, чтобы произнести хоть что-нибудь вслух, но тут же осознаёт, что голос сорван и связки ещё не восстановились. Вместо внятного зова из его губ вырывается хриплое, едва вообще ему самому слышимое: «Дазай».       К его удивлению всего через пару мгновений только что светящаяся дверь открывается, и в комнату заходит Осаму. Свет рассеялся так быстро, словно его никогда и не было. Накахаре это не нравится на основе обобщённых предупреждений Дазая, озвученных ранее.       — Мои поздравления, ты официально мёртв, — произносит Дазай, проходя к кровати. Осторожная улыбка трогает кончики его губ, когда он садится на кресло, приставленное к постели. — Твоё сердце теперь не бьётся, поэтому я не могу уловить твоё состояние, сон и пробуждение в том числе, — он наблюдает, как Чуя машинально прикладывает ладонь к груди, действительно больше не чувствуя стука. — Насколько понимаю, тебе ещё сложно говорить, так что, если понадобится меня позвать, — Осаму указывает на тумбу с другой стороны кровати, на которой оказывается был заботливо оставлен маленький серебряный колокольчик.       В своём поместье Дазай всё также хорошо слышит каждый уголок. Именно поэтому ему удалось уловить даже тот тихий хриплый зов, но, чтобы Чуя не надрывался, колокольчик был отличным вариантом. И это несмотря на то, что Осаму всё ещё не планировал надолго отходить от Накахары.       При появлении Дазая на душе у Чуи стало немного спокойнее. Иллюзия неизвестности рядом с ним попросту растворялась, оставляя какую-никакую опору на того, кто знает о природе происходящего безумия. Однако кое-что так и не давало покоя. Выслушав всё сказанное, он вытянул руку, указав пальцем на входную дверь. В обычной ситуации это выглядело бы так глупо, особенно в совокупности с этим ярким требовательным взглядом. Но Чуя сейчас об этом не думает и не обращает внимание на сдерживаемую улыбку.       — Это то, о чём я тебе говорил, Чуя, — отвечает Осаму, на долю секунды словно выдав нервозность от наболевшей темы. — Путь «наверх», который тебе доступен. Так как смерть естественным путём должна упокоить твою душу, то через двери, окна и зеркала первое время эти проходы будут образовываться сами собой. Поэтому эта комната. Ты всегда в праве выбора, но, если войдёшь, дороги назад также… не будет, — Дазай произносит это так, будто произносил уже несметное множество раз. И с каждым из них легче не становилось. Наоборот, слова казались всё более вязкими, правильными, но обжигающими.       Чуя придвигается ближе и накрывает ладонью чужую некогда холодную руку. Теперь его температура «тела» соответствует оппоненту. Тем не менее Дазай в глубине души почти вздрагивает. Это молчаливое обещание, эти доверчивые голубые глаза, всё это одновременно приводило в себя и лишало рассудка.       Сорок дней. Именно столько Чуя всё ещё будет испытывать слабость и видеть нежеланные «порталы» вместо дверей. По этой причине весь данный период Накахара останется в комнате или будет передвигаться исключительно с Дазаем за руку. Но, на самом деле, теперь он осознаёт, что это в полной мере того стоило.

***

      — Почему другие не испытывали этого кошмара? — как-то раз спрашивает Накахара, спустя пару недель после истечения срока в сорок дней.       — Почему не испытывали? — Дазай наигранно выгибает бровь, склонив голову набок.       — Испугались бы и не выдержали, — с нотками сарказма произносит Чуя, сложив руки на груди. По краткому описанию Осаму тех дней более жалкого положения, чем Накахара тогда, просто невозможно представить.       — Конечно, а ты мой маленький герой, — за щелчок по носу Чуя был готов сломать Дазаю пальцы, но воздержался.       — Когда-то ты говорил про испуг раньше времени, — Накахара не продолжает фразу, стараясь аккуратно обходить тему убийств, несмотря на то, что это перестало быть страшным. — Логично было бы решить, что речь шла о страхе перед призраком, но теперь я сомневаюсь, — Чуя замолкает, когда чужие пальцы касаются скулы в медленном, томительном жесте.       — Любопытство не знает границ, но в твоём исполнении это ещё более очаровательно, — Дазай улыбается, ловя на себе строгий взгляд. Накахара давно взял на заметку, что подобные речи в адрес действительно серьёзной темы Осаму начинает сочинять, когда нервничает. А это всегда значит только то, что правда, сокрытая в ответе, в миллионы раз важнее, чем сам Чуя предполагает.       И доверие, на котором построены все их взаимоотношения, даёт свои плоды. Только теперь Дазай признаётся, что смерть Накахары действительно отличалась от остальных, погребённых в этих стенах. И правда в том, что отличие спроецировал сам Осаму, пойдя на моральных страх и риск очередной потери.       Начнём с того, что выбора статуи просто не было. Дазай сказал, что Чуя не будет знать о его выборе, но этот самый выбор заключался совсем не в надгробиях. Статуи, по первоначальным рассказам, были тем, что удерживает душу в этом месте. На деле, в каком-то смысле, так оно и было. Но помимо этого, заточение души в статуе как-бы отделяло её от тела. Именно поэтому во время смерти предшественницы Накахары не испытывали тех же мучений: их душа ощущала целостность статуи, вместо разлагающегося умирающего физического тела.       Но такая смерть также подвергала любовниц определённому контролю со стороны Осаму. Благодаря статуям, сотворённым его руками, он по-прежнему мог знать местонахождение усопшей, её состояние и действия. Привязка души к его творениям фактически заменяла некогда слышимое сердцебиение. Вместе с этим умершая не подвергалась принудительному зову со стороны «небес». Изначально она даже не знала об их существовании. Лишь сильнейшее отчаянье и собственное желание могли открыть перед ней ту самую дверь, собственно, что рано или поздно и происходило с каждой из них. Но даже при таком раскладе Дазай узнавал о риске раньше, чем это происходило, и мог помешать. Мог насильно привязать и не дать дороги. Как часто он поступал подобным образом, погружаясь в полнейшее безумие, — неизвестно.       С Чуей всё было не так. Осаму не посмел взять тот же контроль, что и с остальными. Он думал, что к моменту решения Накахары он будет готов, но это случилось так внезапно, что Дазай пошёл на роковой риск. В этот раз он действительно предоставил свободу выбора.       Так как душа Чуи не была привязана к статуе, он перенёс на себе все стадии натуральной смерти. Поэтому же перед ним в течение сорока дней появлялись светлые двери сами собой. Дазаю было чуждо влечение к свету, этот путь был для него закрыт, и риск его состоял в том, что Чуя даже по незнанию мог в любой момент покинуть его. И Осаму об этом даже бы не узнал.       Его действия привели к тому, что душа Накахары осталась абсолютно свободна. То, что по истечению сорока дней он остался в этом месте — чуино сильнейшее желание. Последнее предсмертное желание перед лицом самого Бога. Дазай оставался рядом, ведь только так мог знать наверняка, что Чуя здесь. Знать, что он испытывает в этот момент. Видеть его состояние.       Осаму доверился Накахаре, силе его искреннего желания в той же мере, что и сам Чуя вверил ему свою «жизнь». Страх вызывало то, что это могло не сработать, всё могло пойти крахом, и сам Дазай был бы тому инициатором, наказанным продолжением глухого нескончаемого одиночества.       — Осаму, я не посмею молча исчезнуть, — Накахара прикусывает губу, всем своим нутром желая, чтобы это были не пустые слова. Теперь он полностью осознаёт сущность скрываемой Дазаем тревоги, который когда-то мог контролировать хоть что-то.       — Знаю, — негромко отвечает Осаму, постаравшись улыбнуться.       — Мне не найти подходящих слов, но то, что ты сделал и чувствуешь по сей день, всегда останется безмерно важно для меня, — Чуя наклоняется вперёд, беря двумя ладонями чужое лицо с сияющими кофейными глазами, наполненными для него жизнью куда больше, чем у любого немёртвого человека.       — Более подходящих слов и не найти, — отвечает Осаму, прежде чем наконец прильнуть к желанным губам в мягком, томительном поцелуе. Почувствовать, как нежные пальцы проходятся по его волосам, прижаться ближе, пройтись по линии шеи и ощутить неведомо особенное тепло.       Ключ всегда будет находиться в доверии, и когда-нибудь Дазай сможет в полной мере отдаться ему вновь, откинуть все тревожные мысли и не бояться ожога от собственноручно сотворённого пламени. А у Чуи будет целая вечность, чтобы доказать его безопасность и в дарованном по жизни смерти выборе бесконечное множество раз выбирать Осаму.