Obscura Nox Animae / The Dark Night of the Soul

После случившегося Лили часто задавалась вопросом, почему Волдеморт дал ей шанс спастись, и не один раз, а целых три. Самым логичным предположением было то, что он просто развлекался перед нанесением смертельного удара, зная, что она никогда не отступит и не оставит своего ребенка незащищенным. Но если бы это было так, она бы вообще не выжила. Зачем щадить ее, ту, которая открыто презирала всё, что он собой представлял? Что могло побудить его сохранить жизнь женщине, которую он видел лишь грязнокровкой, ничем не отличающейся от бесчисленного множества других, уже убитых по его приказу? Конечно, ни один из этих вопросов не приходил Лили в голову в ту ночь, когда он пришел убить ее ребенка. Было место лишь для истеричной мольбы, слов, которые она никогда не вспомнит после того, как они были произнесены, и бессвязного внутреннего монолога: Пожалуйста, нет, только не Гарри… Я не вынесу этого… Только не мой ребенок! — Отойди, глупая девчонка. Отойди, сейчас же. Да, эти слова она запомнит, наряду с отстраненной и совершенно неуместной мыслью о том, что для человека, настолько полного ненависти, оскорбление, брошенное им в ее адрес, было на удивление мягким. И она никогда не забудет, как противоестественно было то, что в плену абсолютного ужаса ее могла посетить такая спокойная, логичная мысль. Когда Волдеморт поднял палочку, какая-то странная эмоция мелькнула в его глазах. Это не было нерешительностью, не совсем. Этот взгляд преследовал Лили долгие годы, прежде чем она в конце концов определила его как изучающий. Он пробормотал что-то неразборчивое, как раз перед тем, как ее мир разлетелся на куски под пронзительным криком: «Авада Кедавра!» Боль, боль… боль, которая была больше, чем боль, ужасное разрывание, которое, казалось, выворачивало ее наизнанку и рвало ее на части. Она хотела кричать, но рта больше не было. Если бы у нее еще были пальцы, она бы вцепилась в источник своей агонии, чтобы разорвать его на куски или в отчаянной попытке удержать себя в целости, она не знала. Всё, что существовало, был этот пронзительный, жгучий зеленый свет, который пожирал всё, что она когда-либо чувствовала, была и знала, хотя едва ли имело смысл то, что ее разум способен различать цвет, поскольку у нее больше не было глаз, чтобы видеть. Это длилось несколько секунд или целую вечность, Лили не знала. Промежуток времени, где не существовало никакой реальности, кроме ее собственных страданий, не было ни начала, ни конца. Но затем всё прекратилось. Она погрузилась в темноту, наслаждаясь блаженным отсутствием света и раздражителей, пока плыла на бархатном облаке пустоты. Прежде чем она успела привыкнуть к этому ощущению, она снова стала цельной. Да, это была текстура травы под ее ногами. У нее были ноги… да, и голова, и тело, и нос, который улавливал знакомые запахи ароматной осенней ночи. И уши… она не только слышала окружающие звуки – слабый вой маггловской сирены, мягкий хруст листьев где-то вне поля зрения, – но и ее слух был гораздо более острым, чем когда-либо раньше. Медленно она открыла глаза. Однажды Сириус подсунул Джеймсу уменьшающее зелье. После поспешной поездки в больницу Святого Мунго, ее жених, смеясь, отметил странность того, как все вокруг выглядело в преувеличенном размере – чашка, в которой он мог бы спать, яблоко, которое могло бы раздавить его крошечную фигурку. Теперь Лили понимала его сюрреалистический опыт, который он пытался описать, когда в замешательстве смотрела на лес травы, возвышающейся над ней. Неужели ее поразило уменьшающее заклинание? Но зачем Волдеморту… ? Волдеморт… и тогда всё вернулось к ней. Волан-де-Морт. Гарри. О нет… пожалуйста, нет. Но тут в темноте раздался плач, до боли знакомое рыдание, доносящееся откуда-то сверху. У Лили перехватило дыхание, и она бросилась к источнику звука, больше не заботясь ни о своих необычных размерах, ни о препятствиях, через которые ей приходилось пробираться. Она должна добраться до своего малыша. Мужчина чуть не наступил на нее, проходя мимо. С писком удивления Лили отскочила в сторону. Она не видела его лица, но узнала этот запах, неповторимый аромат душистых трав и старых книг, и… «Северус?» Когда она попыталась заговорить, звук вырвался в виде крошечного писка. Ну, сейчас нет времени об этом беспокоиться. Северус… что Северус здесь делает? Пришел закончить то, что начал его повелитель? Нет, он бы так не поступил. Со мной он так бы не поступил. Хотя… почему бы не поступил? Она же всё-таки грязнокровка. Вцепившись в верхнюю часть его сапога, Лили крепко держалась, пока он шел среди развалин ее дома. Нет… она должна остановить его, пока не стало слишком поздно, но как? Она же не больше нескольких дюймов ростом, без палочки и силы ею пользоваться, и даже обычная речь ей не подвластна. Что же ей делать? Тем временем Северус поднялся по лестнице и замер, когда достиг того места, где был повержен Джеймс. Джеймс, мой бедный Джеймс… Лили съёжилась, когда он опустился на колени рядом с телом ее мужа, с ужасом готовясь к тому, что Пожиратель Смерти подвергнет его тело жестоким издевательствам, которые так любили устраивать своим жертвам последователи Волдеморта. Но Северус лишь приложил пальцы к шее Джеймса, чтобы проверить пульс, затем поднялся и отошел. Он двигался все медленнее, приближаясь к спальне, его резкое, прерывистое дыхание почти ревело у нее в ушах. Дверь была слегка приоткрыта, слабый желтый свет проникал в коридор. И тут тишину прорезал тихий всхлип, за которым последовал еле слышный плач. — Лили? В ее представлении мальчик, которого она знала, и Пожиратель Смерти всегда были двумя разными людьми. Её Северус умер в тот день, когда выплюнул в нее свое слово «грязнокровка»… тогда она поняла, что потеряла его навсегда. Поэтому было вполне естественно, и даже необходимо, думать о нем как о совершенно чужом человеке. Как вообще могло что-то от её Северуса – неуклюжего и стеснительного, но так желающего по-своему угодить, – остаться в том, кто выбрал для себя жизнь, полную ненависти и жестокости? Но сейчас в темноте Северус шептал её имя так, как будто это был тот самый мальчик. Он казался уязвимым, напуганным, и внезапно сломленным, до боли человечным, когда вошел в спальню. Опустившись на пол у стены, он, казалось, не замечал её присутствия, в то время как её отбросило через всю комнату. Её присутствия? Нет… Лили Поттер валялась на полу, как какая-то жуткая пародия на огромную куклу, с чертами лица, навечно застывшими в ужасе, глядя на мир своими незрячими глазами. — Нет… нет, Лили… В ужасе Лили отползла подальше от своего безжизненного тела, в то время как Северус попозл к нему через комнату. Он заключил ее тело в объятия, прижимая к груди и уткнувшись лицом в густые рыжие волосы. — Нет, Лили, нет… прости меня. Ох, черт, прости меня… Тихий скрип открывающейся входной двери, который она услышала раньше Северуса. Только когда тяжелые шаги раздались на лестнице, он резко вскинул голову, в его лице смешались ужас, ярость, горе, растерянность и раскаяние. Он выглядел совершенно безумным, когда пробормотал поток ругательств в адрес того, кто только что поднялся наверх. Но когда он снова склонился над телом в своих объятиях, её телом, выражение его лица снова изменилось. Осталась одна только скорбь. Он протянул руку и закрыл ей глаза, поцеловав оба века и лоб, прежде чем осторожно положить её на пол. А затем он поднялся, все еще заметно дрожа, и аппарировал прочь.