Звенья одной цепи

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои —

Пусть в душу, как в пустой сосуд,

Все входит, всё терзает. Молчи!

Фёдор Тютчев.

***

Сколько Вару себя помнит, отец всегда был безразличен к нему, являлся человеком холодным и равнодушным. Единственное, что действительно имело для него значение, — это собственная кровь, которую унаследовал Вару. Для отца сын был лишь будущим преемником, инструментом для продолжения бизнеса. Чувства, желания, даже элементарное благополучие Вару его не волновали. Главное, чтобы сын был жив и готов выполнять свою роль. Мать Вару едва помнил. После развода отец добился полного права опеки и категорически запретил любые контакты с ней. Не было ни звонков, ни встреч, ни даже писем. Его жизнь превратилась в золотую клетку. Выходить из дома можно было лишь по редким поводам. Иногда, когда сил терпеть все это не хватало, Вару подумывал о побеге. Но страх неизвестности был сильнее. Парень понимал, что вне этих стен его ждет лишь пустота. Куда он мог пойти? К матери, имя которой он уже почти забыл? Или к школьным «друзьям», которые поливали его за спиной грязью? Единственным человеком, кто действительно был искренен с ним, являлся Феликс. Их с Вару дружба началась ещё в младших классах престижной частной школы, где учились дети богатых и влиятельных родителей. Отец считал, что наследнику его бизнеса недопустимо учиться среди «обычных людей», которых он презрительно называл «фоном для богатых». Вару ненавидел это высокомерие, но не мог перечить. Но даже несмотря на напряжённые отношения с отцом, Вару, как родной сын, имел достаточно количество привилегий. Деньги давали свободу выбора, в подарках и покупках ему почти никогда не отказывали. Почти. Единственное, чего Вару так и не смог добиться, — это уговорить отца завести собаку. На своё семнадцатилетние он попросил большого, сильного пса, надеясь, что это станет поводом чаще выходить на улицу. Но отец лишь усмехнулся и бросил: «Шавка? Грязное животное». После этого Вару больше не поднимал эту тему. Мачеха оставалась для него чужой. Она не вызывала у него ни симпатии, ни вражды. Точно также он относился к её беременности — к будущему младшему брату у него не было никаких чувств. Вару был уверен, что его жизнь, хотя и похожа на тюрьму, всё же безопасна. Личный водитель, охранники, строгий распорядок и статус наследника казались неприступной стеной. Но он ошибался. Всего это оказалось недостаточно, чтобы защитить его. Его похитили. А вскоре отец продал его, будто вещь, которая потеряла для него ценность. Когда это случилось, Вару почему-то верил, что отец, даже не питая к нему любви, всё же вытащит его. Освободит из сырого, зловонного места, пропитанного запахом крови. Он думал, что вернётся домой, в свою комнату, а потом это всё забудется, как дурной сон. Но реальность оказалась куда сложнее. Пик тогда уже возвысился над ним и взял его — в темноте сырого камня, среди тяжёлого воздуха. Вару сопротивлялся, но Пик был сильнее. Вару помнит, как по его бёдрам стекала кровь, а он сам, задыхаясь, шептал в пустоту — молил, чтобы всё скорее закончилось. Сон не растворился ни на следующий день, ни через неделю. Он не очнулся в своей постели, в окружении знакомого уюта, не отправился на учёбу, где его ждал Феликс. Всё это исчезло, словно никогда не существовало. Он не понимал, почему за ним никто не приходит. Почему даже спустя долгие дни его оставляют в этом кошмаре. Неделя казалась вечностью. Без счета времени и дней он терял себя. Лицо того человека Вару уже не помнит. Но точно может сказать, что тот человек вернулся после неудавшейся попытки побега парня. Воспоминания обрывками заполнили его разум, как едкий дым. Вару смутно видел, как он погружает его голову в воду снова и снова, пока лёгкие не начинали гореть от недостатка воздуха. Горячая боль на коже сменялась резким холодом. Кровь во рту стала привычной, настолько часто он её чувствовал. Для Вару, выросшего в тепличных условиях, где боль всегда была чем-то далёким, всё это стало шоком. Его тело, привыкшее к роскоши, не знало таких страданий. Его разум, некогда защищённый от жестокости, трещал по швам. Иногда воспоминания душили его, словно удавка. Он лишился сна. Боль и бессонница стали его постоянными спутниками, не давая даже малейшей передышки. Лишь спустя две недели еда появилась у порога, но это уже ничего не меняло. Спустя ещё неделю до Вару наконец дошло — отец не придет. Потом ему сказали, что родной для него человек продал его. Вару запомнил лишь смутный силуэт говорящего такие страшные вещи. Кому продали — тем людям или одному конкретному человеку — уже неважно, если ты больше не принадлежишь самому себе. Верно ведь? Цепь на ноге стала частью его тела, словно приросла к коже, а сырость комнаты (или темницы) превратилась в привычное окружение. Глаза жгло: от бессонницы, от слёз, от непрерывной боли. Сон приходил только тогда, когда обессиленный парень падал в обморок. Время перестало быть ощутимым. Волосы, казалось, росли неестественно быстро: за все это время они уже достигли плеч. Из одежды остались только рубашка, чаще всего не его размера, и боксёры. Ничего лишнего, ничего личного.

***

Звук цепи разрезал тишину, когда Вару сдвинулся с места, услышав лязг замка. Он инстинктивно пополз в угол, стараясь спрятаться в тени. Дверь медленно открылась, пропуская высокий силуэт. Черты этого человека были до боли знакомы. Один лишь взгляд, узнавший их, наполнял парня животным ужасом. Он никогда не называл своего имени. Однако, находясь на грани сознания, Вару частенько слышал обрывки разговоров, из которых смог узнать имя, от упоминания которого его передергивает и бросает в холод. Пик. В голове звучала безмолвная молитва. Вару не знал, слышит ли его Бог (и был ли он вообще), но отчаянно цеплялся за мысль, что хоть кто-то может помочь. Его руки задрожали, рефлекторно прикрывая рот, чтобы не сорваться на крик от страха. Человек молча приблизился, угрожающе сокращая расстояние шаг за шагом, пока не оказался совсем рядом. Вару даже не взглянул на принесённую еду — его внимание полностью приковали руки пришедшего. Тело напряглось, готовое прямо сейчас сорваться с места и в панике бежать. Он смотрел на эти руки, до боли знакомые. Память оживляла воспоминания о прикосновениях — болезненных и обжигающих — к затылку, запястьям, горлу. Которые с силой удерживали его во время этого. Дыхание вдруг стало прерывистым, воздух внезапно будто стал тяжелее. Человек поставил поднос с едой и водой на пол, холодно посмотрел на Вару и вышел, захлопнув дверь. Только когда звуки шагов стихли, парень позволил себе подползти к подносу. Первым делом он схватил воду, жадно выпивая её всю до последней капли, словно она могла спасти его. К еде он прикоснулся лишь спустя несколько минут болезненными, окровавленными пальцами. Боль в них была постоянной — иголки, которыми его пытали, давно превратили их в источник бесконечного страха. Ел он быстро, глотал еду целиком, не разбирая, что именно это было. Главное — заглушить мысли и заполнить пустоту внутри. Его пальцы, привыкшие к изысканным вещам, теперь дрожали от прикосновения к еде. Каждое движение напоминало ему о том, что он больше не хозяин своему телу, и ни одна клетка в его организме не смеет забыть об этом. Вару уже не помнил, когда в последний раз разговаривал, в памяти отпечатался только истошный и пугающий крик. Когда парень закончил, его взгляд скользнул по комнате и наткнулся на камеры. Они были повсюду. Он смотрел за ним. Необъятный мир вокруг Вару стал клеткой, где каждый его шаг был под наблюдением.