Зверь с веснушками

Весь следующий день, родители Третьяковой и она сама бродили по её квартире. Помогали собирать вещи, будто она одна не справится сложить пару тройку футболок, кофт, штанов и прочей одежды. Дочь слова не проронила, покорно держала все эмоции в себе, а мать, что только со слов отца узнала о рецидиве травмы в ноге, не просто вернувшийся, но и ставшей ещё опаснее — боялась, думала, что дочурка безразлична совсем к этому, к ноге своей, к тому, что выгнали из клуба любимого, выслали из дома родного в чужую страну, но переживания о безразличии дочери стирались на «нет», когда она увидела её красные глаза и такого же цвета дорожки от солёных слез на щеках, искусанные в мясо губы и растерзаную ногтями кожу на тыльной стороне ладони. Старшая тяжело вздохнула, только открыла рот, чтобы что-то сказать, но ее нагло перебил звонок в дверь, настойчивый, быстрый, после первого сразу второй, а потом и третий. Махнув рукой в сторону входа, она туда и движется, поворачивает замочек и только опускает ручку вниз: дверь распахивается быстро, и, чуть ли с ног женщину не сшибая, в квартиру залетает Мари. Спешит сильно, даже не здоровается и не разувается, прямо в уличной обуви подлетает к подруге и крепко её обнимает, чувствуя, как та в ответ жмётся только сильнее, и на ее холодную от улицы шеи капать начинает что-то чересчур горячее. На Буше одни лишь в попехах надетые брюки и тренировочная футболка, сверху — кофта, такая же с их клубом, она только переодеть штаны успела как в кабинет Лукиной позвали. А там, женщина нервничая — просит с Машей побольше говорить, следить за состоянием и передавать если что изменения ее: как моральные, так и физические. Мари не пальцем сделанная — всё-всё разузнала и прямо в таком виде из кабинета, а затем и из арены сбежала — прямиком домой к подруге. Бежала без остановки, игнорируя даже боль в груди, желая поскорее увидеть и убедиться, что блондинка в порядке хотя бы относительном. А у Маши в последнее время только три успокоительных: родители, Мари, и, черт бы её побрал, Лаура. Да, от последнего придётся отвыкать. — Она. Она меня предала, Мари. Она обещала, мне тогда, в кабинете врача, что ни за что не заменит меня! Что, никто меня не заменит. Она соврала! Наврала! Предала! Я её ненавижу больше! Теперь ненавижу! Ненавижу, слышишь? Ненавижу! Имени её слышать даже не хочу! Предательница! Я считала её своей семьёй! Почему она оказалась такой.? Сука-а! — впервые, с момента выхода из, уже бывшего, клуба начинает говорить Мария. Сначала тихонько, шепчет, голос дрожит, а после срывается на крик, слезы бегут сильнее, а руки упорно сжимают в себе плечи подруги, которая также слезу пускает, не зная, как помочь подруге. — Родная моя, все будет хорошо. Ты ж. Зверь вообще, Третьякова, я уверена, процентов 80 от всех болельщиков приходят на наши матчи, чтобы на тебя посмотреть. Так что, сейчас сделаешь операцию и все, запрыгаешь ещё выше. А она ещё услышит о тебе — и жалеть будет. Хочешь. Хочешь я уйду тоже? Полечу вместе с тобой, куда ты там собираешься, потом с тобой вместе перейдём куда нибудь. И будем уже в другом клубе всем бошки сносить от нашего дуэта, хочешь, Маш? Скажи, что хочешь, я что угодно сделаю. Только не плачь так, из-за неё. — у Мари сердце сжимается и тысячу миллионов кусочков распадается от того, как подруга всхлипывает ярко и дрожит в плечах, слезы горькие льёт на ее шею. И на удивление, отрицательно качает головой. — Нет, не надо. Ты уйдешь и. Не надо в общем. Куда тебе со мной, то? А Сашу куда девать будем? В чемодан, или ручной кладью? Маша усмехается горько и отстраняется, усаживается в кресло — стоять тяжело. Подруга следом за ней, садится рядышком на подлокотник и обнимает опять за плечи, слышит, как та плачет ещё, но уже не так ярко. Успокаивается, значит. Успела Мари, значит. Не зря бежала, как сломя голову. Все не зря. Повисло молчание, тревожное, и сбитое дыхание блондинки лишь прибавляло больше дискомфорта, как будто все на твоих глазах рушится, а ты сидишь и ничего не делаешь, только смотришь молча на это и всё. Разрезает тишину своим голосом, интересуясь, куда она там летит лечиться, от ответа удивлённо ахает. — Серьезно, Испания, Мадрид? — удивлённо, брови до чёртиков аккуратные поднимая и рот в букве «о» открывая. Третьякова в ответ кивает, говорит, там знакомый хороший у здешнего врача есть, мол не доктор — а Бог. Блондинка сама не в восторге на самом деле, лучше бы уже ногу отрубить нахрен да карьеру закончить, думает, чем переться за тридевять земель в не знакомую страну, не зная мест, правил всех, даже банально — языка не зная. За все время, что дома сидит, после неприятного визита к Лукиной, выучила, серьёзно, только одну фразу «un minuto», чтобы просто напросто попросить каплю времени, дабы забить то, что хочет сказать в переводчик. — Черт знает, как я там куковать буду все время с этим переводчиком. Врач тот, хорошо хоть, русский знает. Но, черт возьми, он один его знает! А там их. — ворчит Мария, когда они уже поменяли положение, Мари удобнее села на подлокотник, а подруга положила голову на ее бедро, обняв за ногу. — Ни-че, родная, прорвешься. Звони нам только, почаще, а то сама русский забудешь. И сувенирчиков привези, обязательно! Иначе, я тебя прямо в аэропорту обратно на самолёт посажу. — грозит шуточно. И Маша смеется, утыкаясь носом в ногу подруги. А после опять к сборам возвращаются. Пакуют чемоданы и параллельно испанский учить пытаются, вскоре в последний раз в ближайшее время садятся за стол, чтобы чай выпить. Третьякову вновь на слезы пробивает — не хочется уезжать, страшно до жути одной оказаться в незнакомой стране, страшно, что вдруг вообще не восстановится, придётся с костылем всю жизнь ходить. И на площадку больше не вернётся. И Лукиной нос утереть хочется, добиться в другом клубе ещё высот, и страшно опять — а вдруг не восстановится, и не докажет ей ничего. Сама себе сразу после таких мыслей обещает не думать больше о женщине этой, но в итоге, о чем бы не думала и не говорила — все равно все к ней сводится. — ࣪ ָ☾. — Маша в аэропорт едет одна. Не хочет, чтобы ее провожали, не хочет видеть грусть на лицах родных, не хочет слышать это «до скорого, удачи», поэтому такси заказывает, садится в салон в одиночку. Только перед этим кратко маму с папой обнимает, чуть дольше Мари её не отпускает. В целом — пять минут на все тратят, а после в машине просит водителя о тишине и музыку в наушниках включает. Глаза медленно закрываются, наблюдая за тем, как сотни машин проносятся рядом. — ࣪ ָ☾. — Машу в аэропорту Мадрида никто не встречает. Выйти из здания выходит сложно — нужно суметь удержать костыль, ногу сломанную и чемодан с сумкой ещё. Фырчит идёт, как ёжик и перед дверьми встает, как назло — не автоматическими. В голове мысленно все маты пролетают, и монолог её культурный прерывается парнем. Волосы кудрявые, но видно, что кудри не родные, а завивка скорее всего, цвет русый, в ухе у него серёжка небольшая. В целом, очень опрятным кажется, одежда в стиле одном выбрана, и улыбается ярко. Искренне. Говорит на чистом испанском, и Маша слегка теряется сначала, не понимает, что от неё хотят. Брови хмурит и тот словно без слов понимая её молча дверь открывает, пропуская вперед, в ответ улыбку ловит. — Gracias. — еще одно слово — благодарность, которое Третьякова выучила. Парень не отходит от неё, особенно после того как родной язык услышал и что-то говорит, говорит, говорит. Так быстро, что у девушки голова кипеть начинает, она быстро рукой его останавливает и телефон достаёт, в переводчик заходя и набирает небольшой текст о том, что языка толком не знает, приехала сюда спонтанно — лечиться, из-за ноги. Парень тут же слегка смущается и с позволения мягко телефон её берет, быстро в диктофон ответ проговаривает. — Привет, я Маркус, увидел тебя и не мог не помочь. Как тебя зовут? Ты голодна? Давай быстро куда то сходим, я потом помогу тебе, чем смогу. — шепчет Третьякова одними губами, когда ответ читает. Так они в итоге и общаются, через один лишь переводчик. Договариваются в ресторан по близости сходить, чемодан Маши в машину парню кидают, и сами туда же садятся. Она вообще без задней мысли, что так то опасно это все может быть, села в авто — её слишком манила мысль о вкусной, горячей еде после десяти с лишним часов полёта. — Ты сама откуда, и как так травмировалась? — спрашивает Маркус, когда они уже в кафе сидят и параллельно объясняет девушке, что значит то или иное блюдо. В итоге она берет себе миксту — классический салат с помидорами, тунцом и яйцом, и следом крем-суп ахо бланко, с миндалем и креветками. Парень останавливается на таком же салате и отдаёт меню, параллельно читая перевод с экрана телефона о том, как сложилась история девушки: спорт, соревнования, матч, травма, несросшийся перелом, и выгон из клуба мечты. — Ужасно. Мне так жаль. А я то думал, где о тебе слышал? Знакомое у тебя лицо и голос сразу узнал! У меня парень увлекается спортом, видимо смотрел что-то о вас. — Маша от такой открытости брови слегка поднимает и парень тут же тушуется, неловко трёт макушку и спрашивает о её отношении к однополым парам. Третьякова конечно успокаивает, говорит, что ей все равно на пол, главное душа, но о себе такие тайны пока рассказывать не спешит. Новоиспеченные друзья за обсуждением едят. Маша стонет блаженно от каждого кусочка, а Маркус лишь смеется с этого и предлагает помощь с жильём, но получает отказ — у неё уже номер проплачен в отеле. В итоге, они номерами телефонов и мессенджерами обмениваются, после чего испанец подвозит девушку до отеля. В машине они пытаются Третьякову испанскому подучить немного, и та с горем пополам запоминает новые фразы. — ¡Gracias, hasta pronto! — уже уверенно говорит прощальные слова, как оказалось младшая, парню двадцать пять лет, когда тот до кровати номера её сумки донёс и попросил не стесняться, писать-звонить если что. Они на прощание обнимаются и русый целует в обе щеки — у них традиция, а блондинка лишь смущённо не знает, что делать. Читала об этом, конечно, но не ожидала такого на себе. В итоге она лишь парня ещё раз обнимает и благодарит, наконец отпуская домой. Сама на постель падает и вздыхает тяжело. М-да, сложно будет точно. Собираясь с силами встает и душ быстро принимает, после чего сразу родителям пишет, чтоб не переживали и Мари звонит. С ней по звонку сначала ругается, не серьёзно, а после уже перешли обсуждает и про Маркуса рассказывает. — Третьякова, время восемь утра, тебе какого хрена надо от меня в выходной день? — бурчит Мари, голову от подушки не отрывая. — Телефон от уха убери, идиотка, я по видео же звоню! Я вообще то приземлилась, уже в номере, меня ещё и накормили вкусно бесплатно. — Опа, кто это такой щедрый нашёлся? — оживает Буше, кажется поняв наконец, что это её подруга «Даша-путешественница» звонит. И Маша рассказывает со смешком, как они с парнем через этот переводчик болтали и косые взгляды пару раз ловили. Как он накормил, оплатил счёт и до отеля довёз, сумки занёс. Мари не зная, хвалит его, говоря мол, вот оно правильное воспитание и отношение к девушке, а Сашка её даже чаю принести не может. Тот конечно слышит и шутливо ругается на возлюбленную, вызывая у обеих яркий смех. Русая неожиданно тему переводит, рассказывая, как Лукина изменилась и стала словно ещё злее, и в тот же момент «пустой». Шутки, даже едкие, больше не пускает, только кричит, кричит, и кричит. До упаду с ног доводит на тренировках, задерживает, открыто насилует, только нагрузкой. А Маша только имя услышав глаза закатывает, стараясь игнорировать неприятную горечь в груди, и строит из себя ту, что ее совсем не любит, знать — не знает, и никогда не тренировалась у неё, никогда после победы к ней не бежала обнимать и благодарить, в кабинете у неё не сидела, в машине у неё не каталась после тренировок домой, и из дома на тренировки, не звонила ей в слезах и панике, и когда домогались, и когда брат сам себе увечья нанёс на даче в её день рождения — не звонила, и когда просто тревожно было — не-зво-ни-ла.И они вовсе не были близки так, словно с самого рождения вместе двигаются. Вовсе они не близкие, вовсе не родственные души. Нет, нет, это не они. Это кто-то другой, где-то там, далеко, в параллельной вселенной. — Мари, слушать о ней ничего не хочу, вот честно. — сознается, немного быстрее, чем ожидалось. Брови вместе сводит и губы поджимает, чувствуя вновь потребность в Её голосе. В Её руках. В Её нежности, контакте, объятиях, словах, присутствии, запахе, глазах, волосах, груди и плечах в которые всегда выплакаться можно, спине широкой, за которой спрятаться всегда можно было в случае чего, или наоборот, впереди которой встать, напротив груди прямо, заступаясь за женщину, которая, казалось бы, вовсе не нуждалась в защите. Закрытые глаза, вместо чёрных век, показывают Маше её образ. Злой, разбитый, грустный, тоскующий. Маша себя за это ругает мысленно, мол, клялась же когда то, что будет только радовать её, и солгала получается. Маша ложь ненавидит, от макушки головы до кончиков пальцев, до тошноты и дрожи в теле, до рвоты и потери сознания, до смерти — лучше уж горькая правда, чем сладкая ложь. Ложь — предательство страшно. Обманул раз — обманет дальше. Соглал — и будет лгать. Такие не меняются, лгут, лгут и лгут. Им только носа этого длинного, из Богом забытого мультика не хватает, чтобы с другого конца земли видно было. Лаура соврала. Обманула. Предала. И надо бы, исключать из жизни её, обрывать связи и не думать вовсе, как делала обычно блондинка с теми, кто боль причинял. Не думала, не говорила, не видела их в темноте своих глаз и мечтаний. Какого лешего тогда Лукина эта сранная там забыла? Заняться ей не чем? Пусть идёт бумажки разбирает, новые печатает, с тренерским составом что-то обсуждает, отдохнёт в конце концов — главное: из головы её светлой пускай уйдёт. Но, как и кому бы Третьякова не молилась, образ шатенки остался. И не абы какой, а именно два их — первый, когда они вместе были, когда Маша в каждый момент подходящий и не очень, шутила и коснуться, улыбку поймать пыталась, и второй — когда последний раз виделись, когда Маша перебивала, перекрикивала и в конце концов слова сказать не дала — убежала. Ну, точнее ушла, куда ей бежать то, в ноге не кости, а осколки. — Маш, але, мать, ты где? — резко выдергивает её из безумного потока мыслей подруга своим пронзительным криком. Горластая, дура, но любимая. — Извини, задумалась. Что ты там говорила? — спрашивает блондинка, на другой бок поворачиваясь и в телефон стараясь внимательно смотреть, игнорируя тошноту, от безумной смеси эмоций, в груди. Мари не видит — читает и чувствует подругу, поэтому быстро какую то глупость говорит и прощается, аргументируя тем, что Маше поспать бы хорошо после полёта. И та соглашается, прощаясь, трубки вешают одновременно. — ࣪ ָ☾. — Прошла неделя. Маша в быстром порядке уже прошла все кабинеты лечащих врачей, сдавая различные анализы, какие только существуют, кажется, в мире. Врачами, которые должны делать операцию и помогать после нее с реабилитацией, на удивление, оказался один человек. Максимально приятный, вежливый и галантный, имя носил не менее приятное — Лукас.И русский язык, и вправду знал. Уже задачу облегчало, поэтому везде он вместе с ней таскался, чтобы она с переводчиком не мучалась, он сам быстро переводил все своим коллегам и потом обратно ей. Проблем выявлено не было, Третьяковой дали твёрдо «да» на операцию и после подписания всех бумажек-документов-заявлений, назначили день и время проведения лечебной процедуры, забрали в палату. — Привет-привет, как самочувствие? Готова превращаться в трансформера? — с яркой улыбкой зашёл парень в белом халате и шапочке с милыми, маленькими радугами. Блондинка на привычную, русскую речь ответила кратким жестом руки, мол все в порядке и усмехнулась. — Я что, смогу стать машиной и мне не придётся тратить кучу денег на автомобиль? Ты точно мне только ногу оперировать будешь? — Ты — уже машина, Маш. А так, мне очень жаль, но тебе придётся потратить кучу денег на авто, но перед этим ещё кучу денег и нерв на автошколу, чтобы получить права. — он вместе с ней горько усмехнулся и в последний раз проверил самочувствие, внимательным взглядом пройдясь по экранчику, на котором уже показывались все жизненные показатели Марии. Спустя пару минут тишины прозвучало твёрдое «Готова?» и девушка, не имея права выбора, да и в самом деле желая быстрее встать на ноги, кивнула. Лукас кивнул и хотел было уже выйти, но был остановлен вопросом. — А какой шанс, что я не смогу вернуться в спорт? Что «нет, всё, отыграла своё»? — слегка дрогнул голос блондинки. Парень развернулся лишь одной головой и тепло улыбнулся. — Не важно какой шанс на «нет», важно, какой шанс на «да». Билет мне достанешь на свою следующую игру? Только в самое лучшее место! — Это где, на площадку что-ли тебя посадить? — посмеялась, стараясь скрыть волнение. Лукас также посмеялся и покачав головой, вышел из палаты, подзывая других специалистов, сообщая, чтобы Марию подготовили к операции. — ࣪ ָ☾. — Лаура Альбертовна расхаживает по арене, уже пустующей. Девушки были отпущены в раздевалку, чтобы переодеться, Татьяна Алексеевна сидела в кабинете, заканчивая с бумажками, такая же вечно занятая женщина как главный тренер, только отдыхать умеет. Собирая последние резинки для растяжки, мячи и валики, Лукина складывает их на место. Она, на удивление слишком спокойная сегодня, отпустила их даже не прося убрать инвентарь обратно. Все делает сама, о чем-то размышляя. — Лаура Альбертовна! Лаура Альбертовна, там. — на площадку, мокрая и потная, выбежала Мари, усердно показывая рукой на выход. Шатенка обернулась к ней сразу и подошла ближе, спрашивая что же случилось такое. — Вам надо в раздевалку, быстро надо! — Кому то плохо? В чем дело? Медика позвали? — Да никому не плохо, Лаура Альбертовна, е-мае можно просто в раздевалку пройти? — пыхтит русая, стараясь буквально за руку вытащить своего тренера из зала и отправить в нужную комнату. Ничего не понимая и прокручивая все возможные варианты того, что же случилось Лукина покорно идёт по коридору. Девушки идут ей на встречу, шагая домой, и что-то бурно обсуждают, с яркими улыбками, замолкая когда видят женщину. Она пару раз останавливается, чтобы спросить, все ли в порядке, но Буше сразу её подталкивает вперед. — Ну быстрее, екарный бабай. — Что за выражения, Мари? У Татьяны Алексеевны нахваталась? — Именно, я у неё любимица, как Маша у вас. Быстрее, ну! — фыркает девушка, чуть ли не за руку ведя женщину, как обычно мамы ведут своих детей в детский сад, когда они упираются ногами в пол, хнычут и стараются зацепиться крошечными ручками за стену. — Маши нету, хватит её упоминать, Мари. Она выбрала молчать и обижаться до конца карьеры своей, пускай. Пускай скитается по своим испанским клубам, как стрекоза — сезон там, сезон в другом клубе. — Женщина старается отрезать ровно, быстро и с ноткой жестокости в голосе. Но она так не умеет. Когда речь касается Маши — не умеет. За неё все говорят глаза, которые от одного её имени вспоминают как девушка улыбалась ей, как не улыбалась той же Поляковой, как она все прыгала вокруг, болтая то об одном, то о другом, как лезла под руки при встрече, чтобы обняться пока никто ещё не пришёл, потому что являлась она за пол часа точно, как гордо шла из арены, ощущая в кармане связку ключей от машины, сцепленные вместе с ключами от квартиры и чего-то ещё. Это были ключи от машины Лауры. Ключи от квартиры Лауры. И от чего-то ещё, принадлежащего Лауре. Тогда она впервые получила их со словами «Машунь, иди, садись пока, сейчас я бумаги отнесу и приду.» и чувствовала себя самой-самой счастливой, потому что ей доверили что-то столь личное. Личное, потому что Лукина свою машину любила кажется больше чем жизнь, спорт, дом, работу, отдых, и возможно сильнее чем Машу. — Заходите. — Мари дверь открывает в раздевалку и ровно в ту секунду, когда туда женщина заходит, хлопает ею, закрывая. Сама уходит быстро, словно нашкодила там. Лукина сначала ничего не понимая, разворачивается обратно и дёргает ручку двери, но та не поддаётся. — Буше, что за шуточки на уровне пятого класса? — кричит, дергая дверь сильнее, но не получая ответа с каждым толчком, тянет ручку все агрессивнее и агрессивнее, казалось, что ещё секунда и дверь просто с петель сойдёт, если её не отпустят. Женщина не догадывалась, что прямо сейчас на неё смотрела пара глаз. Карих глаз. Тех, что часто светились ярко-ярко рядом с ней или схожи были с щенячьими, когда о чем-то просили или грустили. Тех, что явно были очень близкими. — Буше, выпусти меня! На лавке сидеть бу… — Отстаньте от двери, выбьете же, а у нас и так денег не много. — Голос. Родной, тихий, знакомый, близкий, красивый, мягкий, нежный, милый, ровный, спокойный голос. Машин голос. Лукина замирает, словно восковая фигура и стоит на месте с пол минуты, после медленно поворачивается, и уже тогда ее ноги подкашиваются, как у пубертатной девочки, дыхание спирает, губы подрагивают и глаза, как и уши, не верят. Шатенка громко вздыхает через нос и чувствует. Кокос. Пахнет кокосом. Это Машин запах, это точно она. Стоит перед ней, на своих двоих, полностью здоровая и такая. родная. — Маша? А. Ты . Что? Они одновременно, с одной ноги делают шаг к друг другу и блондинка улыбается, немного нервно и смущённо. Карие глаза горят — наконец то, увидела её не через фотки с матчей. Блонидка встает ещё ближе, и женщина также повторяет шаг, между ними буквально сантиметров десять осталось. Они молчат минуты две, просто разглядывая друг друга, словно заново познакомились и пытаются запомнить каждую деталь. У Лукиной в груди едкая смесь из печали, отрицания, разочарования и обиды, у Третьяковой облегчение, эйфория, возбуждение и блаженство. Было ещё одно, у обеих, одинаковое чувство — тоска. Они обе скучали, тосковали, на самом деле, даже если упорно это скрывали за маской безразличия или ненависти. — Не что, а кто. И да, я. Именно. Также улыбаясь, как в первый раз, очаровывая, отвечает блондинка и внимательно смотрит в глаза женщины, ловля её ответный взгляд. Вдох, секунда. Выдох, еще одна, и она не сдерживаясь резко прижимается к телу старшей, утыкаясь щекой к ее ключицам.Сжимает в своих руках, что явно сильнее стали за время игр в Испании, прижимается с каждой секундой сильнее к замершей в шоке женщине, и касается носом её одежды, вдыхая такой родной запах бергамота и мяты. Дыхание сбивается, отчего вдох кажется нервным, не ровным, словно плакала только что и стараешься дыхание восстановить. — Я скучала. Я хочу обратно, сюда, домой, к вам. Я хочу рядом быть, я скучаю. — тараторит блондинка и сильнее в руках плечи сжимает, когда её легонько оттягивают от себя. Лаура ласково держит за щеки, опять устанавливая зрительный контакт. Карие глаза блестят от света лампочек, показывают влагу, которая пока что плотно возле век сидит, не решаясь спуститься вниз по молочной щеке. — Я знаю, я тоже скучала. — едва слышно шепчет женщина в ответ и Маша улыбается. А дальше — черт знает что происходит и как. Как-то одновременно они ближе потянулись к друг другу и Маша первая глаза закрыла, и первая коснулась своими губами губ шатенки. Трепетно, робко, нежно и любяще. Лаура секунд пять стояла, как вкопанная не зная, что ей делать, смотрела на закрытые глаза Третьяковой, и только после слегка шевельнула своими губами, отвечая на слабый поцелуй. Кокос. У неё даже помада со вкусом кокоса, черт возьми, до чего же он ей нравится. Лаура глаза медленно закрывает и активнее губ касается, чувствуя, что ей это нравится не меньше, чем Маше. А та тает вовсе, дрожит вся, но поцелуй продолжается все дальше и дальше, пока старшая не отстраняется ровно в момент, когда по нежной молодой коже щёк потекла хрустальная слеза. — Тебе пора, Маш. — шепчет мягко, улыбаясь и на конце слегка губу свою прикусывая, ощущая приятный вкус, пусть и химозного, фрукта на ней. Девушка отрицательно головой качает и вторая слеза катится вниз стремительнее, чем первая, которая медлила, словно боясь, что из-за неё поцелуй прекратится. — Нет. Не прогоняй меня, нет. Я не хочу туда, я хочу здесь. С тобой. — не замечает, как переходит на «ты», умоляет и еще секунда — в колени упадёт, лишь бы ей разрешили остаться. Но, не судьба: женщина отрицательно головой качает и свои теплые руки убирает с мягкого тела. — Прекращай, Маш, все закончилось. Тебе пора просыпаться, это сон. — Нет, Лаура! Пожалуйста, нет, не бросай меня. Я умоляю тебя, разреши мне остаться тут с тобой! Я не хочу обратно, там нет тебя! — срывается на крик, истеричный, опечаленный, по щеке бежит третья-четвертая-пятая слеза. — Я не могу, просыпайся, Машунь. Ты слишком долго спишь, уже пора вставать. — Маша продолжает отнекиваться и старается вновь обнять женщину, но та в ответ сама её крепко за плечи берет и начинает расшатывать слегка, как обычно делают, когда будят. В ответ она отрицательно головой качает, недовольно фырчит и просит ещё минутку хотя бы вместе побыть. — Машунь, просыпайся. Все, хватит. — вторит женщина и мягко целует девушку в лоб, задерживаясь парой секунд на ее молочной коже. После, отпускает и уходит, а Маша, сколько бы не пыталась остановить и шагнуть вперед — почему то стоит на месте и даже руку не поднимает. Лукина дверь открывает, словно её ранее Мари не заперла и уходит, оставляя за собой пустующий коридор. — ࣪ ָ☾. — — ¿Quién es Laura? — испанская речь доносится до Маши тяжело, она еле заметно приоткрывает глаза, хмуря брови от яркого света. — Лаура. — услышав имя бывшего тренера повторяет вслух, хриплым шепотом. Врачи, что до этого разговаривали между собой, сначала не заметили пробуждения, но когда блондинка заговорила, сразу повернулись к ней. Она прикрыла глаза, не вынося столь много яркости и тяжело сглотнула, ощущая сухость во рту. С губ сорвалось ещё раз имя. — Лаура… Что это было? Сон? Почему она обращалась там на «ты» к ней? Почему продолжает сейчас звать лишь по имени? Это вообще нормально, что она поцеловала своего бывшего тренера во сне? — Ма-рия, привет, как себя чувствуешь? Что-то болит? — тихо спрашивает Лукас и девушке приходится открыть глаза. По её хмурым бровям он все понимает и просит прикрыть жалюзи на окне медсестру. — Сухо. Лаура.Где? — Какая Лаура? Кто это, Маш? Она должна быть тут? — спрашивает, придерживая голову блондинки, когда та спешно делает пару глотков воды и морщится от температуры. Едва не горячая, изверги, как вообще тёплую воду пить можно, не говоря уже о кипяченой? Маша никогда не понимала этого, всю жизнь пила только холодную. И почему она об этом думает сейчас? — Она мне снилась. Тренер, Лаура.Мы обнимались, она скучает. Я хочу домой, к ней, можно мне в Москву? Парень посмеивается с того, как ещё вяло она говорит, но уже рвётся домой. Отрицательно качает головой и объясняет, что пока рано. Говорит, что операция прошла успешно, с помощью пластин и прочей атрибутике её косточки и осколки собрали воедино, как пазл. Через пару дней начнётся реабилитация и только закончив её, Маша сможет поехать домой. — Если ты так желаешь её увидеть, мы можем ей позвонить. У нас же не большая разница во времени. К слову о времени, помнишь какое сегодня число? — 15 декабря. Звонить., а сколько времени? — врач удовлетворённо кивает, когда девушка называет верную дату и смотрит на часы следом, которые гласят начала первого часа. В Москве значит, три часа. — Ну так, нам позвонить, передать что-нибудь? — Нет, можно лучше Мари и я сама поговорю? — блондинка смотрит моляще, как всегда на Лукину смотрела, щенячьими глазками, и сразу все, что хотела получала. Сейчас — также. Парень вздыхая протянул ей мобильный телефон, грозя пальцем — только пару минут. — ࣪ ָ☾. — — Чей телефон, девочки? Пожалуйста, звук выключите и продолжайте тренировку. На просьбу, все переглянулись между собой, пытаясь понять, кому звонят. К тренерскому столику быстро подбежала Мари, хватая смартфон в руку и смотря на того, кто же посмел прервать её. Глаза округлились и дыхание в момент сбилось. — Мари, вы в порядке? — спросил новый женский голос. В клуб к ним пришел новый тренер по ОФП, после неприятного инцидента с семейством Баевых и, бывшей, ученицы Третьяковой. Женщину звали Любовь Анатольевна и в новом коллективе она старалась полностью показать себя только с лучшей стороны, даже к девушкам, а не только к прочим тренерам, обращалась на «вы». — Ла. Лаура Альбертовна, тут Маша, у неё операция сегодня, можно я отвечу? — заикаясь от волнения спросила Мари, глянув на женщину, которую, кажется все еще передергивало от упоминания «любимицы». Она вздохнула, посмотрела на время и тихо фыркнув кивнула. — До конца осталось двадцать пять минут, потом перезвони ей. — Как бы сама Лукина знать не хотела о самочувствии Марии, работа для неё всегда была работой и ни что и ни кто не должен был ей мешать. Печальная Буше выключила звук и дождавшись, когда подруга сама сбросит вызов, убрала телефон на место, возвращаясь к своей команде и через плечо поглядывая на главного тренера. Татьяна Алексеевна также посмотрела на подругу и коллегу по совместительству, не понимая такого ответа. Она помнила, когда они сидели у неё дома, как Лаура поздно вечером рассказывала ей о всех словах, что сказала Маша перед отъездом, как чуть ли не плакала и открывалась, говоря, что в жизни бы её не отпустила так далеко и надолго, не имея возможности спросить хотя бы как дела, и откровенно скулила, сознаваясь, что каждый день хотела бы знать о самочувствии, но кто ей, что теперь расскажет? Она даже больше не тренер. От раздумий всех прервал ещё один телефонный звонок, теперь он был главного тренера. С недавних пор мобильный её всегда на вибрации, как минимум, потому что мелодия — раздражает, а безвучка — может упустить момент. На дисплее высветилось белым по черному простое, обычное, короткое и родное «Маша». Шатенка вздохнула, руки немного затряслись от волнения. Все ли в порядке, если она так настойчиво звонит сначала Мари, теперь ей? Поднимаясь с места, Лукина схватила телефон и сразу ответила на звонок, чтобы его не скинули раньше времени. — Девочки, панкейк вдоль всей площадке по свистку на каждый раз, сетку проходим просто. Тань, Любовь Анатольевна, проследите. Наверное, срочное что-то. — Иди уже, не учи учёных. — улыбнулась Полякова, стараясь успокоить подругу. Та, в ответ только кивнула и быстро вышла, прикладывая телефон на пол пути к уху. — ࣪ ָ☾. — — Да, что такое? — спрашивает сходу женский властный голос, и Маша тяжело сглатывает, не зная даже, что ответить. Когда Мари трубку не взяла она сразу поняла, что тренировка идёт, но почему то все равно, пальцы сами набрали номер. А теперь она нервно дышит в трубку, перебирая свободной рукой кусок больничного покрывала, слушая в ответ такое же дыхание. — Машунь, у меня тренировка, не молчи, что такое, скажи, пожалуйста? — говорит ласково, вновь вспоминая эту форму имени, которая сейчас ощущается на языке так непривычно, но очень нужно. Младшая дыхание задерживает и медленно выдыхая, успокаивает себя до тех пор, пока ещё один вопрос не слышит. — Меня прооперировали. Говорят, кость собрали как 3D пазл. — шепчет в трубку, будто боясь, что ее услышат, и усмехается на конце речи. — Это хорошо, сколько реабилитация длится? Когда в строй? — Ам. пока не говорят, начнём только через пару дней. А мне. К вам можно будет вернуться? — спрашивает так робко, будто по ту сторону телефона президент какой-нибудь и она ему много-много должна, так и еще что-то просить смеет. Лукина вздыхает, но улыбается, словно подбодрить пытается, даже если её не видят. — Я не могу обещать тебе ничего. — Ладно, хотя бы тут за правду спасибо. До встречи, я скучаю по вам, Лаура Альбертовна. — тараторит быстро — быстро и сбрасывает трубку сразу же, не желая слышать ответ. Боится, что он будет другой, недовольный, отрицательный, не взаимный. Маша телефон откладывает и на кнопку нажимает, вызывает медсестру, которая приходит сразу с Лукасом. — Опа, чего сердце бьётся так? Что такое обсуждали? — хмурит брови слегка врач, глянув в экран после того, как на него указала медсестра. — Боль чувствуешь какую то? Маша отрицательно головой качает и смотрит на свою ногу, что была обклеена большими пластырями и зафиксирована специальным бандажом. Боли она и вправду не чувствовала, хотя, быть она должна была. — ¿Tal vez esta sea la reacción a la anestesia? — спросила девушка в халатике, и парень задумчиво кивнул, глядя на пациентку. — Может, это и реакция на наркоз. Раньше был он у тебя? — повторил Лукас за медсестрой. Девушка отрицательно покачала головой. — Счастливая, надеюсь первый и последний раз. Отдыхай пока, постельный режим до пяти дней у тебя, строго. Если что-то надо, кнопочка там. Поправляйся. Мария кивнула и улыбнулась парню, благодаря его без слов. Он ещё раз оглядел её и медленно ушел, прикрывая за собой дверь. Расслабленая блондинка прикрыла глаза, засыпая. — ࣪ ָ☾. — — Господи, дурдом устроили, вы зачем сюда все приехали то? Маша поочерёдно обнимала каждого, кто склонялся к ней. Прошла вторая неделя со дня проведения операции. Маша уже потихоньку нагружала ногу, под строгим надзором врачей. Сейчас же, в часы посещения, неожиданно в палату свалились все: папа, мама и Мари. — Затем, что твоя горе тренерша еле живая ходит и мозги мне делает «как Маша? Маша как?», ты может, хотя бы отвечать ей будешь, нет? Идиотка! — бурчала Буше, самовольно усаживаясь возле подруги на ее постель. Маша, словно стыдясь, прикрыла глаза и тяжело вздохнула. — Потом это обсудим, есть что рассказать. Вы привезли что-то вкусное? Тут так кормят, что помереть можно. Махнув рукой перевела тему блондинка и с мольбой в глазах посмотрела на родителей. Те, с яркой улыбкой кивнули и тут же выгрузили на небольшую тумбу все запасы, которые привезли с собой. Маша, первым делом схватилась за румяные материны пирожки, от одного вида которых у неё сразу загудело в животе. — С картошкой, твои любимые. — Улыбнулась Третьякова старшая и целует дочь в макушку, когда та уже стала активно кусать и жевать. Палату наполнил радостный стон удовольствия, довольная девушка откинулась спиной на стену, осторожно перекладывая ногу. Боли в ней появились почти сразу после пробуждения, и сейчас девушка регулярно была либо напичкана, либо обколона обезболивающим, который был ей разрешён. За разговорами о том, как дела, что нового и как самочувствие блондинка умяла четыре пирожка и довольная, сложила руки на животе. — Кого-то ты мне напоминаешь. — усмехнулась подруга, внимательно смотря на девушку, после на ее родителей. Тогда, со смеху прыснула мать и указала на мужа рукой, который примерно в такой же позе сидел на стуле. — Отца, кого ещё. Копия папы же. — Два сапога — пара. — улыбнулась блондинка, в ответ Владимир довольно кивнул и ловко поймал ярко-красное яблоко от дочери, сразу же его кусая, та в ответ уже лениво жевала дольку апельсина. — Ага, и оба на левую ногу. — Закатила глаза шуточно его жена, присаживаясь рядом на такой же стул и в разные стороны качая головой, отказываясь от предложенного ей фрукта. — К сожалению, или счастью ещё не поняла, но точно на ногу мою. Дальнейшего ответа последовать не успело, в палату вошёл врач, кивком здороваясь со всеми, после чего недовольно вздохнул глядя на всю продукцию, стоящую на тумбе. Маша лишь виновато улыбнулась ему и тут же вытянула обе руки к еде, как бы показывая «не отдам» и аргументируя тем, что это мама привезла, а такое забирать вообще нельзя, святое же. — Ладно, святая ты наша, прощайся со всеми на время. — усмехнулся Лукас, давая понять, что закроет на эту оплошность глаза. Немой вопрос пациентки и её близких сразу объяснил. — Процедуры тебя ждут. — Ну нет, Лукаас. — печально застонала, прикрывая лицо руками. — Скажи, пожалуйста, умоляю, что мы сегодня без массажа! — Ради всякого святого, Маша, ты и так часто просишь сократить тебе нагрузку. Сегодня у тебя кстати, именно массаж. — Мама, забери меня домой, меня тут обижают. У меня вообще то папа полицейский! — протестовала блондинка, когда к ней уже понесли костыли, чтобы отправиться в процедурную. — Давай, не ерничай, пол часа позора и ты свободна. Будешь отлынивать вообще всю твою еду заберу, что тебе привезли. — Тиран, а я думала, мы друзья. Можете не ждать, езжайте отдохните, посмотрите места красивые. — Обратившись к родне она отправила им воздушные поцелуйчики и оперевшись на костыли отправилась вслед за парнем, который уже прощался. — ࣪ ָ☾. — В кабинете массажиста было свежо, но по пациентке не скажешь. Лежа на кушетке она стонала, или хныкала, и недовольно ругаясь, потела, пока с ее ногой работала молодая женщина. Каждое прикосновение вызывало неприятно ноющую боль, заставляя блондинку мысленно проклинать себя, волейбол, и всех-всех существующих. — Да ебан. — вырывались отрывки матерные слов с губ спортсменки. Рукой, которая не сжимала до белых костяшек кушетку, она провела себя по лбу, смахивая капли пота, появившиеся от сильной боли, после чего закрыла ладонью глаза. — ¿Cuándo terminará este infierno? Испанский язык давался не совсем сложно. Он был легок в произношении и чтении, но бывали трудности с понятием и переводом, которые Третьякова старалась перебарывать, что у нее неплохо получалось. На ее вопрос, о том, когда же этот Ад завершится, массажистка усмехнулась и постаралась успокоить, заверяя, что скоро и если Маша чувствует ногу, значит все идёт хорошо. — Терпи, ты же у меня боец, Машунь. Вместе с сильным нажатием на болевую точку, послышался до боли знакомый голос, блондинка дернулась от обеих этих вещей и резко дёрнула головой, пытаясь понять, откуда это услышала. Но, в небольшом кабинете кроме неё и женщины никого не было. — Что за. Maldito sea! — вместе с нецензурным ругательством она ещё раз огляделась, но опять-таки, никого не было. Показалось? Укладываясь обратно, блондинка закрыла глаза, отдаваясь в руки массажиста и стараясь расслабиться, чтобы было легче работать. Вдох. Ступню Маши уверенно разминают руки. Выдох. Они задевают самые больные, и не очень места, стараясь всячески снизить напряжение. Вдох. Маша стонет, когда подушечка пальца касается слишком больно. Выдох. Испанка извиняется и просит разрешения продолжить, спрашивая в порядке ли Маша. Вдох. Кивок. Третьякова покорно держит в себе все, умоляя Бога, чтобы все прекратилось. — Ты умница. Я тобой горжусь. Опять дёргается и осматривается. Никого. Абсолютно. Опять показалось? Второй раз подряд? Маше не верится, но она старается себя успокоить и смотрит на массажистку. Она мнет её ещё минуту, после чего сообщает, что на сегодня хватит. Блондинке обратно надевают бандаж и она поднявшись, оглядывается, только после этого уходя в палату. — ࣪ ָ☾. — Вернувшись в палату, блондинка заметила, что оставшаяся ранее подруга задремала на ее больничной койке. Усмехаясь с этого, она легла рядом осторожно и приобняла Мари. Они обе немного поспали, после чего проснулись примерно одновременно. Немного перекусив, подруги расселись напротив друг друга, неожиданно накатил чересчур серьёзный разговор. Маша прижимала к груди здоровую ногу, утыкаясь лбом в её колено. Она рассказала русой о том, что услышала в кабинете массажиста и в ответ слушала тишину, разбавляемую лишь их дыханием, пока Мари думала, переваривала и впитывала. — Получается, ты слышала голос Лукиной, как будто она была рядом с тобой? Что за бред. — Я не знаю, но я прям отчётливо её слышала. У меня галлюцинации начались, всё — ногу лечим и в дурку? — горько усмехаясь, спрашивает, словно саму себя блондинка, сразу нервно вздыхая и начиная слабо биться головой о коленку, словно стараясь избавиться от голоса бывшей тренерши. — Куда тебе в дурку? Она тебе не поможет уже, у тебя давно по этой женщине фляга свистит, я вижу. — посмеивается, играя бровями старшая, стараясь подбодрить подругу. Та лишь улыбается очередным сватаниям, привыкла уже. — Ради одной тебя с ней замучу и маленьких волейболистов наделаем, лишь бы ты успокоилась. — усмехается Третьякова и смотрит на девушку которая тут же начинает как не в себя, не смеяться, а по правде говоря, угорать. Представив свою тренершу с лучшей подругой влюбленной парочкой и полноценной семьёй с детьми, забавляется дико, словно ей самый смешной анекдот рассказали. — Дура. — Вся в тебя, вся в тебя.