Время, которое было.

      В доме царила непривычная тишина — настолько глухая, что казалось, сама ночь боялась нарушить безмолвие своим дыханием. Комнаты дышали запахом свежих татами и едва уловимым ароматом горьких трав, оставшихся от дневного настоя, который Рёта пил на закате. Его покои были просторными, но всё казалось ему тесным: низкие стены, плавно изгибающиеся балки потолка, даже лунный свет, робко пробивающийся через раздвижные панели, будто пригибался, не решаясь вторгнуться слишком дерзко.       Он лежал на боку, будто не касаясь подушки, руки сложены под подбородком, дыхание ровное, размеренное. Уши едва заметно шевелились во сне, словно лис подспудно ловил каждое движение дома, где больше не было никого, кому можно было бы довериться по-настоящему. Слуги — скорее тени, чем люди. Волки — отдавали клыки ради Соры, но не ради него. Даже тишина казалась врагом, готовым обернуться кинжалом.       И кинжал действительно был рядом.       Когда тень скользнула по полу, Рёта не сразу почувствовал её присутствие. Сонный разум боролся за своё право на забытьё, отталкивал от себя враждебную реальность. Но звуки, мелкие, почти неслышные, пробивались сквозь завесу. Тихий скрип пола, едва ощутимый запах металла, запах чужой кожи — они ударили по подсознанию, заставляя тело напрячься.       Рёта открыл глаза в тот момент, когда блеск ножа, едва подсвеченный луной, завис в воздухе. Уши дёрнулись, как у зверя, а хвост едва заметно вздрогнул, выдавая тревогу. Лезвие стремительно двигалось к горлу, свет ловил на его острие капли масла, которым его смазали, чтобы не скрипнуло. Но в доли секунды до удара Рёта, движимый инстинктом, рванул голову в сторону. Металл едва не облизал кожу, оставив тонкую, скользкую линию, из которой сразу выступила кровь, горячая и липкая.       Всё случилось мгновенно.       Рёта перекатился через бок, одним движением скинув тонкое одеяло, словно сбрасывая вторую кожу. Рука уже тянулась к кинжалу, что он держал под подушкой. Нападавший бросился вперёд, надеясь завершить задуманное, но не рассчитал — движение Рёты было неожиданным. Лезвие сверкнуло снова, но лис изогнулся, как натянутый лук, пропустив удар мимо и, в то же мгновение, воткнув собственный кинжал под рёбра убийцы.       Нападавший выдохнул резко, словно его ударили кулаком в живот, а затем захрипел, схватившись за Рёту, пытаясь удержаться. Капли крови скользнули по клинку, а потом упали на татами, как алые цветы, распускаясь причудливыми пятнами. Рёта не дал противнику шанса: выдернув нож, он ловко развернул тело врага и ударил ещё раз, быстро, точно, в шею. Брызнуло. Горячее и пахучее, как давно забытая зола.       Тело обмякло, рухнув на колени, а затем на бок, словно марионетка, у которой оборвались нити.       Рёта поднялся, тяжело дыша. Его глаза горели. Волна адреналина разлилась по телу, наполняя его чувством злого удовлетворения. Он знал, что это будет. Знал, что рано или поздно кто-то осмелится сделать ход. Но видеть это воочию, чувствовать тёплую кровь на руках, чувствовать шрам на шее, который будет теперь напоминать о промедлении — это было иным, это было настоящим.       Он поднял глаза на тело, лежавшее теперь бесформенной кучей. Свет луны, словно насмешка, падал на лицо мёртвого — широкое, с грубыми чертами, перекошенное от боли, но уже безжизненное. Рёта опустил кинжал, тяжело вздохнув. В воздухе стояла густая, едкая тишина, которую нарушал только его рваный, прерывистый вдох.       Волк появился в дверях, встревоженно дёргая ушами. Его чёрная тень вписалась в картину смерти, как будто она всегда там была.       — Ты опоздал, — холодно бросил Рёта, смахивая кровь с кинжала о край одежды нападавшего.       — Прошу прощения, господин... я…       — Извинения оставь для того, кто ещё может их принять, — отрезал Рёта. Его голос был ледяным, спокойным, но хвост нервно дёргался, выдавая напряжение, — Больше такой ошибки не будет.       Волк молча склонил голову, шагнув назад, как будто тень могла раствориться в другой тени.       Рёта выдохнул и сел на край татами, вытянув ногу. Боль от пореза на шее дала о себе знать, но он проигнорировал её. "Только один удар — и конец всему," — подумал он, разглядывая багряные пятна на своих руках.       Ему предстояло многое. Управлять тем, что осталось. Выстоять среди хаоса. Сора, чьи глаза он вспоминал каждый вечер, отдавал ему всё, что мог. Но кто знает, насколько хватит этих сил?

***

      Двор главного дома был залит мягким, холодным светом утреннего солнца. Осень здесь, в горах, была тишайшей песней листвы, что, едва шевелясь, предавалась своему последнему танцу перед тем, как лечь на землю. Рёта лежал на спине, раскинувшись, как расплавленный янтарь на траве. Его ноги — длинные, стройные, — задорно торчали вверх, покоясь на балке террасы. Лис лениво курил кисэру, выпуская клубы густого дыма в пронзительно голубое небо, столь яркое, что, казалось, само по себе являлось вызовом всем тревогам.       Дым вырисовывал причудливые формы, словно пытаясь соревноваться с облаками, и, в конце концов, рассеивался, оставляя лишь аромат крепкого табака. Янтарные глаза Рёты, блестящие и хитрые, всматривались в этот утренний спектакль. Уши слегка шевелились от слабого ветерка, а хвост лениво покачивался в такт его вдохам и выдохам.       Позади, будто где-то на грани восприятия, раздавался голос Соры — низкий, глухой, с жёсткими металлическими нотами, от которых даже утро дрогнуло. Он был весь в ярости — холодной, методичной, подобной ледяному лезвию, что беззвучно режет воздух.       — Ты. Даже. На секунду. Не должен. Отходить, — каждое слово Соры было словно удар молота.       Хлесткая пощёчина прогремела, как раскат грома среди ясного дня.       — Господин, я... — Волк, высокий и сильный, стоял с опущенной головой, подобно маленькому щенку, виновато ёжась под тяжестью голоса Соры.       — Нет. Никаких оправданий. Ни слова, — Сора развернулся и, резко махнув рукой, как будто отгоняя муху, добавил: — С этого момента, ты не более чем тень. Тень, которая, если снова дрогнет, исчезнет навсегда.       Рёта, который лениво наблюдал за этим действом краем глаза, всё же слегка усмехнулся, пустив в небо новый клуб дыма. Вся эта сцена была для него, пожалуй, пустой формальностью. Он понимал, что волки, пусть и отданы ему, оставались не только лояльными, но и, в какой-то степени, собственностью Соры. Вмешиваться в это было равносильно спору с природой. Пока они делали свою работу — неважно, насколько неуклюже или вяло — Рёте было всё равно.       — Ох, волк... — пробормотал он себе под нос, — смотри, как луна тебя отчитывает.       Шаги Соры стихли, когда он приблизился. Высокая фигура накрыла своим силуэтом лицо Рёты, и лис лениво прикрыл глаза, будто не замечая, как над ним нависает этот человек. Сора медленно опустился на колени, сперва осторожно, словно пробуя траву на прочность, затем твёрдо, чуть наклонившись вперёд. Он смотрел прямо в лицо Рёты, и их взгляды встретились: янтарный, хитрый свет против ледяной, почти волчьей серьёзности.       — Думаешь, это смешно? — Сора прищурился, но уголки его губ дрогнули, выдавая слабую тень улыбки.       Рёта, хитро прищурившись, выдохнул поток дыма прямо в лицо Соры, заставив того чуть дёрнуться. Волк моргнул, отстраняясь едва заметно, но не убирая рук, которые, казалось, уже прижигали траву вокруг.       — Ожидаемо, — проговорил он хрипловато, вытирая лицо рукой.       — А ты всё равно подходишь, — Рёта ухмыльнулся, переворачивая кисэру между пальцами.       Сора хмыкнул, наклонился чуть ниже, так, чтобы быть почти лицом к лицу. Одной рукой он провёл по шее лиса, небрежно, но внимательно, почти ревностно огибая широкую полоску пластыря, что прикрывал свежую рану. Пальцы его замерли на мгновение, будто он мысленно взвешивал всё, что стояло за этим тонким слоем ткани.       — Останется шрам, — тихо сказал Сора, глядя прямо в янтарные глаза.       — Шрамы украшают, — лениво протянул Рёта, выпуская ещё одну струю дыма, которая, казалось, растворилась в дыхании Соры.       — Шрамы рассказывают, — поправил его Сора, не убирая руки, — Ты слишком много рассказываешь этим домам, этим людям.       — А ты слишком много слушаешь, — Рёта засмеялся, но смех его был лёгким, как ветер, что едва касался их волос.       На мгновение их молчание заполнило пространство. Оно было не давящим, а скорее тёплым, словно старое, надёжное покрывало, которое укрывает от холода. Сора, наконец, убрал руку, но его взгляд оставался внимательным, почти изучающим.       — Ты не боишься, что тебя снова попытаются убить? — спросил он, меняя тон на более серьёзный.       — Попытаются? Конечно. Убить? Нет, — Рёта перевернулся на бок, подперев голову рукой. Его хвост медленно скользнул по траве, едва касаясь края пальто волка, — Люди всегда пытаются, Сора. Успешных мало.       — Твоя уверенность иногда раздражает, — пробормотал Сора, но в голосе его не было настоящего упрёка.       — Моя уверенность удерживает меня на плаву, — отозвался Рёта, лениво вытягиваясь на траве.       Они ещё долго сидели так, вдвоём, пока утро окончательно не подчинило себе дом и двор, пока тени не стали короткими, а запах крепкого табака не растворился в воздухе. Это была их пауза перед новой бурей, их островок, усыпанный осколками безмятежности.