Время, которое было.

      Осень выдалась влажной, хмурой, запахнувшейся в облезлые свитера города, уставшего от летнего зноя. Небо, растянутое серой, как старое простынё, медленно осыпалось дождём. Морось стекала по металлическим парапетам, по витринам, по стеклянному куполу океанариума, создавая иллюзию того, что весь мир оказался заточённым под толщей воды.       Рёта выбрал это место не случайно. Вода — тихая, огромная, всеобъемлющая — была идеальным фоном для того, что предстояло сделать. Здесь, среди вязкой тишины и движущихся теней подводных хищников, можно было оставить что-то важное и уйти, не оглядываясь.       Сора, всегда такой собранный, с лёгким оттенком усталости в глазах, стоял у огромного аквариума, сложив руки на груди. Его чёрные волосы чуть растрепал ветер, когда он входил, а теперь они спокойно лежали на плечах, чуть влажные от воздуха внутри здания. Его отражение дрогнуло в стекле, смешавшись с размытыми силуэтами акул, плавно рассекающих воду.       Рёта сделал шаг вперёд, и звук каблуков его сапог раздался глухо по кафельному полу.       — Странное место для свидания, — усмехнулся Сора, не отрывая взгляда от стеклянной стены.       Рёта посмотрел на него. Хотелось запомнить этот момент, эту картину: Сора, высокий, уверенный, стоящий в полумраке подводного мира, освещённый рассеянным голубым светом. Линия его подбородка, лёгкая складка на лбу, движение ключицы под тонкой тканью рубашки.       — Я устал, — выдохнул Рёта, наконец подходя ближе.       Сора чуть повернул голову.       — От чего?       — От нас.       Эти слова, сухие, отрывистые, разрезали воздух, как лезвие. Сора резко развернулся, его тёмные глаза вспыхнули изумлением, недоверием, затем быстро погасли, став холодными, как гладь воды.       — Ты шутишь?       Рёта не улыбнулся.       — Нет.       Сора смотрел на него долго, будто пытался выцепить хоть что-то в выражении лица Рёты, какую-то трещинку, намёк на ложь, на сомнение. Но Рёта слишком хорошо играл свою роль.       — Почему? — Голос Соры прозвучал ровно, почти безэмоционально, но рука, сжатая в кулак, выдала его.       Рёта не ответил сразу. Он повернулся к стеклу, взглянул на безмятежных рыб, на ленивый разворот акулы, на пузырьки воздуха, поднимающиеся вверх, словно застрявшие в бесконечности времени.       — Я просто больше не хочу, — наконец сказал он.       Сора выдохнул носом, качнул головой, усмехнулся коротко, безрадостно.       — Враньё.       Рёта почувствовал, как что-то внутри дрогнуло. Слишком хорошо его знал этот человек. Слишком близко подобрался.       — Это твои проблемы, верить или нет, — отозвался он с ледяной сдержанностью.       Сора сделал шаг вперёд, сократил расстояние между ними, а затем схватил Рёту за запястье.       — Посмотри на меня.       Рёта не двигался.       — Рёта, — настойчиво повторил он.       Рёта поднял взгляд, и Сора замер.       Глаза.       Лис знал, что выдаёт его взгляд. Глаза у него всегда были живыми, искрящимися лукавством или презрением, но сейчас… сейчас там было что-то сломанное.       Но Сора не успел ничего сказать.       — Не приходи ко мне больше, — тихо произнёс Рёта.       Он высвободил руку и отошёл назад, в тень, в холод. Развернулся и ушёл, оставив Сору одного, среди стеклянной воды, в окружении теней, что медленно скользили по дну океанариума.       Лис вышел из океанариума, и воздух, влажный, тёмный, пахнущий морем и дождём, ударил в лицо, заставляя выдохнуть медленно, как после удара под рёбра.       Тонкая, скользкая морось хлестнула по щекам, смешавшись с первыми слезами, которые он отказался признать. Серая улица, фонари, рассеянно мигающие сквозь вязкую завесу вечернего света, капли, стекающие по воротнику пальто, касаясь кожи холодными, почти ласковыми прикосновениями.       Он не позволял себе плакать. Он не позволял себе этого с детства, с тех пор, как понял, что в этом мире слабость — это нож, и его вонзают именно в тех, кто оставляет прорехи в броне. Но сейчас…       Грудь разрывалась от чего-то тяжёлого, от какого-то вязкого, липкого чувства, что отдавало привкусом железа на языке.       Он знал, что оставил Сору там, среди стеклянной воды, среди теней акул, среди тишины, которая вот-вот станет кричащей. Он знал, что его слова будут эхом звучать в голове у того ещё долго, что Сора ещё не раз будет думать, перебирая пальцами край своего рукава, не раз захочет позвонить, не раз зажмёт переносицу, выдыхая медленно, раз за разом прокручивая этот момент.       Рёта знал всё это, и именно от этого внутри него поднимался медленный, вязкий ужас.       Сора не заслуживал этого. Сора заслуживал честности, заслуживал знать, почему, заслуживал объяснение, заслуживал хоть что-то, кроме грубого «Я больше не хочу».       Но сказать правду значило оставить след. Значило, что он попробует остановить. Рёта не мог этого позволить.       Он шагал медленно, сквозь город, который словно был пропитан влагой, и с каждым шагом в глазах становилось всё мутнее. Он моргнул, и горячие, густые слёзы скатились вниз по щекам, смешались с дождём, с каплями, с ветром, с дыханием. И он впервые за долгие годы почувствовал себя живым и мёртвым одновременно.