Время, которое было.

      Вначале было только тело. Чужое, сломанное, вздрагивающее под каждой волной невидимого жара, натягивающее мышцы, как изношенные струны скрипки. Рёта ощущал его как враждебную субстанцию, как гнусную, потную оболочку, в которой его держали против воли.       Мир плавился, превращаясь в череду затуманенных бликов. Кожу пронзали тысячи иголок, будто внутри неё копошились крошечные насекомые, рвущиеся наружу. Голос Соры – низкий, выжженный усталостью – пробирался к нему сквозь плотную пелену боли, как вьюга сквозь щели старого дома.       — Рёта… Пей.       Он не мог пить. Глотка не слушалась, губы дрожали, а от одного запаха воды выворачивало наизнанку. Грудь разрывалась от приступов сухого кашля, тошнота подкатывала к горлу, но внутри не было ничего, что могло бы выйти. Опустошённый. Истощённый. Как старая, потрёпанная книга, забытая на пыльной полке.       — Чёрт… Дай мне… — Рёта всхлипнул, хватаясь за плечо Соры. Он застонал, задыхаясь, трясущимися пальцами вцепился в его одежду, — Дай мне… хоть немного. Совсем чуть-чуть. Всего один..       Сора молчал.       Глаза, которые когда-то были янтарными солнцами, метались в слепоте. Рёта, даже не видя, чувствовал напряжение в каждом его вдохе. Сора не был тем, кто умел выражать эмоции словами, но сейчас Рёта знал — знал, что он сжимает челюсти так, что скрипят зубы, что он стискивает кулаки, что он разрывается между жалостью и яростью.       — Нет.       Простой, короткий ответ. Жестокий. И правильный.       Рёта зашипел, резко оттолкнул его, тяжело дыша.       — Ты не понимаешь! — голос его сорвался на рычание, прерывистое, ломкое, почти животное, — Это… это, блять, больно!       Он содрогнулся, скрючился, словно пытаясь спрятаться от самого себя. Всё внутри горело, выворачивалось наизнанку, каждая клетка его тела требовала, умоляла, взывала к старой привычке, к тому, что хотя бы ненадолго избавило бы от этой адской пытки.       Сора не двинулся с места. Только наблюдал.       Рёта дрожал. Он провёл по губам пальцами, облизал их, сглотнул. В глубине его существа бушевал зверь, выкрикивающий мольбы о капле спасения.       — Я убью тебя, — прорычал он, сбрасывая одеяло и рывком поднимаясь на ноги. Слишком резко — мир качнулся, ударил его по вискам, заставил рухнуть на колени. Сора бросился к нему, схватил, придержал, но Рёта, ослеплённый агонией, взвыл, замахнулся на него, ударил в плечо, — Ебаный ублюдок! Ненавижу тебя!       Сора не ответил. Не оттолкнул. Даже не поднял руку, чтобы защититься. Просто держал его, пока тот бился в судорогах.       — Я знаю, — глухо сказал он.       Горло сдавило. Рёта дышал прерывисто, то короткими вдохами, то резкими, будто в его лёгкие насильно вталкивали воздух. Слабость одолевала его, но он продолжал бунтовать, отталкивал Сору, пока пальцы не потеряли силу, пока ненависть не превратилась в глухое отчаяние.       — Чёрт… я… — он захлебнулся в собственном шёпоте, уткнулся лбом в тёплое плечо и затрясся, не от холода, а от бессилия.       Сора положил ладонь на его спину. Пальцы двигались осторожно, словно он гладил дикого зверя, которого не хотел спугнуть.       — Пройдёт, — сказал он так просто, будто это не был ад, через который приходилось пробираться босиком, будто это действительно могло кончиться.       Рёта сжал кулаки. В его голове клубились мысли, спутанные, как корни деревьев, переплетённые страхом, болью, но в их тени теплилось слабое, почти незаметное «я хочу выжить».       И впервые за долгие годы он позволил себе поверить, что, возможно, это действительно пройдёт.

***

      Темнота больше не была абсолютной.       Рёта чувствовал окружающий мир — не так, как раньше, когда он растворялся в зыбком мареве боли и страха, а иначе. Тоньше. Чётче. Скрип паркета под ногами, приглушённые голоса в соседней комнате, мягкое шуршание ткани, когда кто-то двигался.       Он лежал, но не спал. Веки дрожали от усталости, тело ощущалось ломким, но разум был ясен. Ясен настолько, что мысли, прежде распадавшиеся на хаотичные осколки, теперь складывались в картину, в осознание — он действительно здесь. Он жив. И он слышал.       Дверь в комнату Соры была приоткрыта. Он не хотел подслушивать, но слова, обронённые вполголоса, сами просачивались в тишину, как капли воды, скользящие по стеклу.       — Как он? — голос Соры, низкий, немного сдавленный.       — Стабильно, — спокойный, ровный голос врача, не слишком молодой, но ещё не пропитанный той старческой усталостью, что бывает у тех, кто видел слишком много, — Это хороший знак. Значит, организм начал восстанавливаться.       — Но он всё ещё… — Сора запнулся.       — Да. Ломка не закончена. Ожидать, что всё пройдёт за несколько дней — наивно. Это может занять недели. А психологическая зависимость — возможно, годы.       Тишина. Длинная, как затянувшийся сумеречный час. Рёта сжал простыню.       — Он ненавидит меня. — Голос Соры был тихим, но от этого не менее весомым.       — Он не ненавидит Вас, — врач ответил почти сразу, — Он ненавидит то, что с ним происходит. И, возможно, ненавидит самого себя за то, что хочет вернуться обратно.       Сердце Рёты замерло.       — Это нормально?       — Абсолютно. В его голове сейчас идёт война. Одна часть жаждет избавления, другая — боится потерять то, к чему привыкла. Вот почему ему так трудно. Вот почему он срывается на вас.       — Я понимаю, — выдохнул Сора, — Просто… мне кажется, он думает, что я держу его взаперти.       — И он действительно так думает. Потому что это именно то, что делал с ним другой человек.       Сора резко втянул воздух, и Рёта услышал, как что-то заскрипело — возможно, он сжал подлокотник кресла.       — Но вы не он, — продолжил врач, — Вы не удерживаете его. Вы пытаетесь вернуть его обратно. Разница огромна. И когда-нибудь он это осознает.       Рёта прикрыл глаза. Разве он этого не понимал? Конечно, понимал. Конечно, знал, что Сора был его единственным спасением, его якорем, его путеводной нитью в этом беспощадном лабиринте. Но разум, истощённый болью, часто делал врагов из тех, кто пытался помочь.       — Что мне делать? — Голос Соры дрогнул, почти неуловимо.       — Просто будьте рядом. Не давите. Не требуйте благодарности. Не ждите быстрых результатов.       — А если он не захочет бороться?       — Тогда это будет его выбор. Но я думаю, он уже выбрал. Он хочет жить. Просто пока сам этого не понимает.       Рёта вцепился в себя. Что-то защемило в груди. Он перевернулся на бок, прижимая пальцы к губам и жмурясь, почти сворачивая калачиком от болезненных осознаний. Сердце стучало так громко.