Время, которое было.

Когда ты смотришь в глаза зверю, главное — увидеть, кто на кого охотится.       В тот вечер воздух был липким, плотным, как гниющий мёд, а небо стянуло город серой повязкой, точно рану, которая не заживает. В этой духоте всё звучало иначе — гул машин становился вязким, а человеческие голоса теряли отчётливость, будто слова выскальзывали из чужих ртов, не успевая оформиться в смыслы.       Рёта курил, откинувшись на ржавый каркас заброшенной детской площадки. Говорят, детство пахнет сладкой ватой и травой, но здесь оно пропахло пылью и кровью, оставленной кем-то на стенах. Он медленно выдыхал дым, наблюдая, как он рассеивался в зное, превращаясь в нечто эфемерное, недолговечное.       Ёсио опоздал.       Это было нормально. Ёсио всегда опаздывал. Он жил в каком-то своём ритме, в мире, где время можно было раздвигать, как границы дозволенного.       Когда он появился, Рёта сразу почувствовал, что-то было не так.       Белый лис выглядел так, словно его вытащили из другой реальности. Одет небрежно — рубашка наполовину выбита из брюк, манжеты запятнаны чем-то тёмным, возможно, кровью, возможно, чем-то менее очевидным. Глаза зелёные, острые, но в этот момент мутные, как у человека, который только что вернулся с войны, но сам не понял, выжил он или нет.       — Ты выглядишь как говно, — лениво бросил Рёта, стряхивая пепел.       — Чувствую себя так же, — голос Ёсио был хриплым, сорванным.       Рёта долго смотрел на него, прежде чем подвинул ногой пакет, лежавший у его ног.       — Это то, что ты просил.       Мужчина взял пакет, открыл, мельком взглянул внутрь.       — Тебе без разницы, что там?       Рёта пожал плечами.       — Нет, но я умею не лезть в чужие дела.       Ёсио медленно кивнул.       — Вот за это я тебя и люблю.       Он убрал пакет в карман, закурил, и какое-то время они молчали, наблюдая, как город вокруг них переливается пятнами света, превращая людей в силуэты, в неясные отблески теней.       — Что произошло? — наконец спросил Рёта.       Ёсио выдохнул дым, прикрыл глаза.       — Я их убил.       — Всех? — это совсем его не удивило.       — Почти.       — Кто остался?       Ёсио ухмыльнулся, уголки его губ дрогнули, но улыбка получилась мёртвой, неестественной.       — Они теперь ходят без языка.       Рёта приподнял одну бровь.       — В смысле?       Ёсио повернул голову, и в тусклом свете фонаря его глаза сверкнули чем-то чужим, звериным.       — Я вырезал им языки, Рёта.       Рёта выкинул окурок, наблюдая, как он искрит в пыли.       — Ты всегда был театральной сукой, — сказал он.       Ёсио усмехнулся, но в этом не было веселья.       — Просто мне хотелось, чтобы они запомнили этот момент навсегда.       Рёта медленно выдохнул, прикрыл глаза. Он не осуждал. Он не одобрял. Он просто принимал.       — Всё ради неё, да?       Ёсио долго молчал. Потом кивнул.       — Да. Всё ради неё.