Время, которое было.

      В комнате стоял густой, вязкий воздух, наполненный запахами, которые, казалось, просачивались прямо в кости. Гниловатая сладость наркотиков смешивалась с чем-то металлическим, чем-то, что пахло разорванной плотью от резких движений чужих бедер, несмываемым страхом, тяжёлыми снами, из которых не выбраться. Темнота не была полной, но тусклый свет лампы только усиливал её, создавал в углах комнаты затаившиеся тени, придавал очертаниям предметов нереальную, зыбкую форму.       Рёта лежал, дыхание его было прерывистым, лёгкие словно не хотели работать, пропускать этот воздух внутрь. Голова пульсировала, каждая клетка тела чувствовала себя чужой, распадающейся на части, но не исчезающей. Глаза были открыты, но взгляд не мог сосредоточиться — всё было размытым, движущимся, как рябь на воде.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя, — раздался голос, тихий, почти нежный.       Юкине сидел рядом, лениво водил пальцами по его ключицам, не давя, не сжимая, просто касаясь, как будто изучал его заново. Как будто Рёта был чем-то новым, тем, что нужно постигать каждый раз сначала.       Рёта не ответил. Он даже не мог разлепить губы, не мог заставить голос работать.       Было странно, как боль и пустота могли соседствовать в одном пространстве, переплетаться, становиться чем-то целым. Как легко одно превращалось в другое, как беспомощность оборачивалась притуплённым спокойствием. Он знал, что не сможет переубедить Юкине. Потому что Юкине не видел границ.       Ему никогда не приходилось сталкиваться с отказом, его желания всегда становились реальностью, его мир был узок и чётко очерчен, и в этом мире Рёта принадлежал ему.       — Я люблю тебя, — снова прошептал Юкине.       Рёта закрыл глаза.       Любовь. Какое бессмысленное слово.       Любовь — это был голос Соры, который знал, когда молчать. Любовь — это были руки Ёсико, всегда готовые поддержать. Любовь — это было что-то тёплое, далёкое, растворившееся в прошлом. То, что было здесь, не имело имени.       Только гнилые корни, цеплявшиеся за его горло, зажимавшие лёгкие, выкачивавшие из него всё, что ещё оставалось живого.       Юкине склонился ниже, его дыхание было тёплым, обволакивающим, почти заботливым.       — Ты ведь знаешь, да?       Рёта знал.       Знал, потому что Юкине повторял это каждый раз.       Каждый раз, когда лишал его силы. Каждый раз, когда делал так, чтобы Рёта не мог сопротивляться, когда пропитывал его тело этим проклятым туманом, который разъедал границы, превращая его в нечто податливое, бессильное, неспособное убежать.       Каждый раз он говорил это.       Как будто это что-то значило.       — Если бы ты просто не упрямился… — Юкине вздохнул, мягко отодвигая рыжие пряди с лица, его пальцы двигались осторожно, будто это было самым обычным жестом, — Всё могло бы быть проще.       Рёта хотел сказать, что ничто не могло бы быть проще. Что всё уже было так, как было. Что неважно, сопротивлялся он или нет — это не меняло ничего.       Но слова застряли в горле, смешанные с горечью, с пульсирующей, липкой слабостью, с той злостью, которая раз за разом захлёстывала его, но не находила выхода.       Юкине слегка склонил голову набок, разглядывая его, как редкое, красивое насекомое, пойманное в стеклянную банку.       — Ты же мой.       Рёта закрыл глаза.       Какое это имело значение?       Какой в этом был смысл?       Он мог сказать, что нет. Мог повторить это сотню раз. Но Юкине просто бы улыбнулся, просто бы покачал головой и сказал: «Это временно». Потому что для него это всё не имело веса.       Точно так же, как не имели веса стены, которые держали Рёту внутри.       Точно так же, как не имели веса дни, которые сменялись один за другим, сливаясь в одну бесконечную петлю, из которой нельзя было выбраться.       Рёта чувствовал, как пальцы Юкине снова скользнули по его щеке, и в этом касании была нежность, от которой хотелось кричать.       — Тебе просто нужно привыкнуть.       Где-то внутри что-то сломалось ещё раз.       Но Рёта даже не почувствовал этого.       Тишина в комнате давила, словно плотная, тугая ткань, в которую его завернули с головой. Рёта не мог сказать, был ли это реальный звук — эта удушливая, звенящая пустота, — или просто его сознание проваливалось в какой-то новый, ещё неизведанный слой глухоты. Всё вокруг казалось размытым, словно старый, потрескавшийся холст, по которому разлили воду. Стены колыхались, предметы двигались в медленном, ленивом танце, пол под ним дышал, и с каждым вдохом его уносило всё глубже, всё дальше, в вязкое забытьё, где не было ни начала, ни конца.       Пальцы Юкине всё ещё блуждали по его коже, рисуя невидимые линии, оставляя невидимые знаки. То ли ласковые, то ли собственнические, то ли просто такие, какие делает скучающий ребёнок, водя руками по запотевшему стеклу. Его дыхание было тёплым, тяжёлым, но Рёта не чувствовал отвращения. Это было бы слишком просто. Отвращение — это живое чувство, пульсирующее, требующее выхода. У него его больше не было.       — Ты слишком упрямый, — произнёс Юкине, его голос дрожал от сдержанной улыбки. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты всё ещё думаешь, будто однажды я передумаю..       Он опустился ниже, прижимаясь лбом к его плечу, а затем медленно провёл губами по коже — так, как делают те, кто действительно любит, кто боится потерять, кто хранит тепло другого человека, как пламя в ладонях. Рёта стиснул зубы.       Если бы он не знал, что это ложь, если бы он не видел, что скрывается за этим прикосновением, за этими словами, за этой напускной нежностью, он, возможно, поверил бы. Возможно, захотел бы поверить.       Но он знал.       Юкине не любил.       Юкине хотел.       А это не одно и то же.       Рёта чувствовал, как в голове медленно затухают мысли, будто кто-то сжимает лампочку пальцами, погружая комнату в ещё более плотный, удушающий мрак. Наркотики делали своё дело, превращая его в тень самого себя, разматывая сознание, как клубок шерстяной пряжи. Он пытался удержаться за хоть что-то, за какую-то часть себя, которая ещё не растворилась в этой вязкой, липкой темноте, но всё, что у него оставалось, — это слабость.       Юкине провёл ладонью по его щеке и мягко повернул его лицо к себе.       — Ты ненавидишь меня? — голос был таким сладким, тихим и обволакивающим, словно колыбель, а контраст двух бело-черных глаз смотрел со щенячьей невинностью, будто ничего плохого не существует.       Даже если бы правда хотелось ответить, проклясть, пообщеать убить собственными руками - Рёта бы все равно не смог этого сделать. В горле будто застрял тяжелый ком, который невозможно было сглотнуть или выплюнуть через тошноту, которая скручивала желудок из раза в раз, когда вещество, вводимое в вены - менялось.       Удивительно то, как быстро тело привыкает к одной дозировке и приходится менять на новую, а потом и вовсе брать новое средство, потому что прошлое достигло своего критического процента. Это почти стало ритуалом.       То, как тело приятно вздрагивало от скольжения ладоней Соры по телу раньше — теперь не более чем рвотный позыв, когда горячие ладони Юкине забирались под одеяло, очерчивая грудь, оттягивая бусину нежного соска и будто вырисовывая новые татуировки поверх старых, опускаясь все ниже, пока жадные пальцы не сожмутся на внутренней поверхности бедер, покрытой синяками от поцелуев, которые таковыми и назвать было нельзя. Властные метки, заставляющие кожу кровить и щипать под горячей водой, которую Юкине набирает в большой ванной, чтобы с возобновившейся нежностью помыть разбитое тело, которое обычно уже ничего не понимало к концу и внутренности даже не болели. Это приходило позже.       Закрыть глаза, когда чужое тело накрывало его собственное — единственный способ хотя бы на мгновение уйти. Отключиться, провалиться в тёмное пространство, где не существовало его тела, его кожи, его дыхания, этого липкого жара, а самое главное — давления внизу, сухого, от которого мутилось сознание. Где не было чужих рук, впивающихся в него с требовательной жадностью, не было тихого, почти нежного голоса, который лгал, произнося слово любовь.       Только темнота.       Но темнота не спасала.       Резкая пощёчина. Голова резко откинулась в сторону, щека загорелась от боли, внутри вспыхнуло что-то похожее на гнев, но оно же тут же погасло, утонуло, растворилось.       — Опять? — Голос Юкине был тёплым, но в этом тепле было что-то тошнотворное, что-то склизкое, как гнилой мёд, разлитый на липкую древесину, — Опять ты не здесь?       Рёта не ответил. Он знал, что Юкине не нужен ответ. Ему не нужны слова, не нужны объяснения, не нужны оправдания. Он просто хотел взять то, что, как он считал, всегда принадлежало ему.       — Ты думаешь о нём?       Снова хватка на челюсти, сильная, болезненная, пальцы вдавились в скулы, выворачивая лицо, заставляя смотреть в глаза.       — Ты всегда думаешь о нём, да?       Сора.       Рёта ненавидел себя за то, что это было правдой.       Каждый раз, когда дыхание Юкине касалось его кожи, он вспоминал Сору. Вспоминал холодные ночи, когда они лежали рядом, просто дыша в унисон. Вспоминал, как пальцы Соры медленно скользили по его спине, будто он изучал его карту звёздного неба. Вспоминал, как тот шептал его имя, не требуя ничего взамен, не пытаясь подчинить, не превращаялюбовьв нечто уродливое.       Его голос.. Глубокий, ровный, звучащий где-то на задворках сознания. Образ теплой улыбки и черных волос, которые всегда так раздражающе лезли ему в лицо, от чего он постоянно прилизывал их назад лаком. Черные уши, которые дергались и словно вели свою собственную жизнь, выдавая каждую толику эмоций Соры с потрохами.       “Ты в порядке?” Нет.       “Ты ведь знаешь, что можешь сказать мне, ͫес̎л͐и чтͦо-͊тоͬ ͑случи̌тс̑я̚.” ̾Знаͪл.       Но̋ ̐не̊ ̍с͊к̚аз͋а̚лͫ.̄       Но Юкине знал.       Юкине всегда знал.       И за это карал.       Рёту мутило. От запаха, от тяжести чужого тела, от осознания того, что его собственная плоть больше не принадлежит ему, пока густая кровь стекала по бедрам, а тело невольно подпрыгивало на матрасе от каждого вбивания чужого таза в его. Это была клетка, обёрнутая вокруг сознания, оболочка, которую использовали, в которой он просто… существовал.       Тошнота подкатывала к горлу, но он заставлял себя глотать её обратно, как глотают рвоту, как проглатывают собственное отвращение, когда выхода больше нет.       Он закрывал глаза.       И снова встречал пощёчину.       — Смотри на меня.       Голос был мягким, будто умолял. Лживым.       Рёта чувствовал, как его рвёт изнутри, как каждый момент растягивается в бесконечность, как время застывает, делая из него живую статую, холодную, неподвижную.       Пот стекал по груди и лбу ручьями, не то от действия наркотика, не то от напряжения, в попытке удержаться за эту жалкую реальность, смешиваясь с каплями пота, которые капали с Юкине. Методично, почти эхом растворяясь в воздухе, казалось, так громко, что даже хриплые стоны и шлепки плоти об плоть были померкшими.       Юкине всегда говорил, что любит его. Но если это была любовь, то, может быть, ненависть была спасением.