Время, которое было.

      Сквозь тонкую бумагу сёдзи солнце медленно растекалось по комнате, будто капли расплавленного мёда, стекая с потолка и заливая светом гладкие доски пола. Сад за окном вздыхал, ветви старой сакуры шевелились от лёгкого ветра, а где-то в высокой траве лениво жужжал кузнечик, словно единственный, кто ещё не признал приближение осени. В воздухе чувствовалась сухая пряность опавших листьев и едва уловимый запах дождя, который, возможно, придёт вечером, а возможно, и нет.       Рёта лениво водил пальцем по краю фарфоровой чашки, наблюдая, как за оконной рамой колышется бельё на верёвке. Ему казалось, что он попал в какое-то забытое временем место, где дни текут медленно, как густой чай, а заботы растворяются в горячем воздухе. В доме было тихо. Даже слишком тихо.       Ёсико спала в соседней комнате, её дыхание было мягким и чуть ускоренным от жара. Она не жаловалась, конечно. Она вообще редко жаловалась, будто её приучили, что так и должно быть — что женщина не имеет права быть слабой, даже когда её тело горит под тонким одеялом. Её волосы рассыпались по подушке, пряди липли ко лбу, и, наверное, если бы не температура, она бы уже давно встала, оделась и продолжила делать всё так, как будто ничего не случилось, пока Ёсио вкалывает за троих в участке.       Сора лежал у него на коленях, уткнувшись носом в тёплую ткань рубашки Рёты. Он спал так глубоко, будто растворился в этой сонной летней тишине, его дыхание было ровным, а веки дрожали от какого-то незавершённого сновидения. На нём был белый тонкий свитер, мягкий, как облака, и тёмные штаны, которые казались слишком строгими для такого утомлённого человека. Впрочем, вся одежда Соры всегда выглядела строго, даже когда он просто спал на коленях у любовника, которым больше не владел.       Рёта устало наклонил голову назад, глядя в потолок. Всё это напоминало ему детский сад. Одна — в жару, другой — вымотан в ноль после ночной смены, а он, совершенно не понимая, как так получилось, сидит между ними, словно воспитатель, которому доверили двух самых проблемных детей группы.       — Какого чёрта я вообще тут сижу, — пробормотал он сам себе, но пальцы всё равно зарылись в волосы Соры, лениво перебирая их, прочёсывая, поглаживая, и тот, даже не просыпаясь, чуть потёрся лбом о его бедро, будто поощряя.       Скорее всего, если бы Сора был в сознании, он бы этого не позволил. Или позволил бы.       Когда-то давно, когда их отношения ещё дышали живым огнём, Сора привыкал засыпать так — прижимаясь к Рёте, словно к подушке, позволяя себе быть слабым только в его руках. Но с тех пор многое изменилось. Теперь они были теми, кто всё ещё держался рядом, но уже не принадлежал друг другу. Или принадлежал, но по-другому. Или не принадлежал вовсе, но делал вид, что так и надо.       Рёта вздохнул и скользнул взглядом по комнате.       На столе осталась нетронутая тарелка с фруктами — нарезанная дыня, несколько виноградин, ломтики яблок. Скорее всего, Ёсико приготовила это заранее, зная, что они будут здесь, потому что даже когда она была больна, она продолжала заботиться о других.       За окном раздался звук чьих-то шагов по гравию, а потом глухое карканье вороны, которая будто бы смеялась над чем-то своим. В воздухе пахло тёплой древесиной, как будто солнце за день успело пропитать каждый угол дома своим жаром.       Сора сонно вздохнул, потянулся, слегка напряг мышцы, но всё ещё не открывал глаза.       — Как долго я сплю? — его голос был низким, слегка хриплым.       — Не знаю. Час, может быть.       — Почему ты меня не разбудил?       — Потому что ты не дал мне этого сделать.       Сора не ответил, только зевнул, медленно открыл один глаз и посмотрел на Рёту снизу вверх.       — Ты всё ещё гладишь мои волосы.       — Это не я, это моя рука.       Сора фыркнул, но не стал отстраняться.       — Как Ёсико?       — Спит. Может, температура спала.       — Хорошо.       Они снова замолчали.       Рёта чувствовал, как солнце движется по небу, меняя угол падения света, как шёпот ветра между бамбуковых стеблей за забором наполняет тишину каким-то странным умиротворением.       — Когда ты в последний раз отдыхал? — вдруг спросил он, глядя на Сору.       Тот замер, словно его поймали на чём-то.       — Ты же знаешь ответ.       — Именно поэтому и спрашиваю.       Сора слегка улыбнулся, медленно приподнялся и сел, размяв шею.       — Усталость — это временно.       — Ага, конечно. До первой поездки в больницу с переутомлением.       Сора хмыкнул, потянулся, затем развернулся и, прежде чем Рёта успел что-то сказать, опустил ладонь ему на шею, притянув чуть ближе.       Тёплое дыхание. Едва уловимое касание губ к щеке.       Не поцелуй. Но что-то близкое.       — Спасибо, — сказал он просто, почти шёпотом.       Рёта замер, потом криво усмехнулся.       — За что?       — Просто… спасибо.       Он отстранился, его хвост чуть качнулся в воздухе, затем он поднялся на ноги и направился в сторону кухни, зевая и встряхивая волосами.       Рёта остался сидеть. Чай в чашке давно остыл, солнце медленно клонилось к закату, а в саду кто-то тихо напевал — может быть, соседка, может быть, ветер.       Он посмотрел на закрытую дверь, за которой спала Ёсико, потом на Сору, который всё ещё возился с чайником, и подумал, что, наверное, у жизни есть свои странные способы показать, что тебе есть кого любить.

***

Заметки Ёсико       "Я всегда знала, что Рёта и Сора — это нечто сложное. Сложное, как узлы на шнурках, которые невозможно развязать без того, чтобы не порвать их. Сложное, как старые письма, которые ты хранишь в ящике, но никогда не перечитываешь.       Они не говорили об этом, но я видела. Видела в том, как Рёта всегда находил Сору взглядом в комнате, даже если было темно. Видела в том, как Сора хмурился, когда Рёта делал что-то безрассудное, но никогда не вмешивался — потому что знал, что его слова ничего не изменят.       Я помню, как однажды спросила Ёсио:       — Почему они всё ещё рядом?       Он тогда усмехнулся, чуть прищурился, как будто я спросила о чём-то очевидном.       — Потому что Рёта всегда держит то, что считает своим.       — Но ведь он его бросил.       — Да.       — Тогда почему?..       Ёсио вздохнул и покачал головой.       — Потому что Рёта не умеет отпускать.       И ведь правда.       Рёта мог разорвать отношения, но не мог избавиться от присутствия Соры. Мог сказать, что всё кончено, но продолжал звать его на помощь, когда терялся в себе. Мог делать вид, что их ничего не связывает, но продолжал знать, как звучат его шаги среди тысячи других.       Сора тоже не уходил.       Я не знаю, держал ли он Рёту, или сам не мог сделать этот шаг.       Наверное, когда ты любишь кого-то слишком долго, даже после всех ран, даже после всей боли, ты просто привыкаешь к этой любви, как к старому шраму, который больше не болит, но напоминает о себе в холодную погоду.       И я думаю, что между ними не было ни вины, ни прощения.       Было просто так, как оно есть.       И, наверное, иначе быть не могло."