Время, которое было.

      Сора всегда знал, что Рёта останется в его жизни. Это не было открытием, не было внезапным осознанием — скорее, неотъемлемой частью его существования, вплетённой в саму ткань его детства, в первый светлый сон, в тёплое дыхание под одеялом, в тихие шаги по коридорам, ведущим к тому, кто всегда был впереди. Он не думал об этом осознанно, просто знал, как знает сердце, когда следует биться быстрее.       Рёта был огнём. Тёплым, манящим, но опасным. Его нельзя было держать в ладонях слишком долго — мог обжечь. Но нельзя было и отпустить — тогда становилось холодно. Сора, даже будучи ребёнком, уже инстинктивно шёл за этим светом, неосознанно подстраивал шаги, следил, чтобы всегда быть рядом, чтобы не упустить, не потерять. Он помнил, как в раннем детстве Рёта впервые схватил его за руку — не просто мимолётное касание, а цепко, уверенно, словно выбирая себе спутника в длинной дороге. Тогда Сора был совсем маленьким, но уже тогда он понял: это связь, которая не прервётся. Ни через год, ни через десятилетия.       Но он не знал, что однажды ему придётся стать не просто тенью, не просто спутником, а чем-то большим. Щитом.

***

       Лето тогда было слишком тёплым. К концу жара спала не до кона, но воздух уже пах мокрой землёй и едва потускневшими листьями. Было душно, не по сезону. Грозовые облака лениво таились за горизонтом, собираясь, но не спешили пролиться дождём. Дождь всё-таки начался позже. Не сильный, но настойчивый, холодный, противный. Он не заливал улицы потоками, но проникал в кожу, пробирался под одежду, впитывался в стены, в щели оконных рам. Сора стоял на крыльце, смотрел в ночную темноту и чувствовал, как внутри него что-то стягивается в тугой узел. Он не сразу понял, что это был страх. Не за себя. За него. За Рёту.       Рёта был в доме. В комнате, где до сих пор пахло чужим запахом. Он не говорил об этом. Он не плакался, не просил сочувствия, не требовал мести. Он просто молчал. Но Сора знал. Он знал, потому что это было написано в каждом движении Рёты, в том, как он стал медленнее моргать, как чуть дольше замирал, прежде чем ответить, как его хвост теперь вёл себя иначе — не расслабленно, не лениво, а так, будто он не знал, куда себя деть. Сора чувствовал запах этого страха. Чужого, впитавшегося в Рёту, намертво въевшегося в его кожу, в его сознание. И от этого внутри Соры всё клокотало.       Он был ещё мальчишкой, но уже тогда понял, что любовь — это не только светлое чувство, но и нож, который ты готов держать за того, кто тебе дорог.       Он думал, что Рёта всегда будет непоколебимым. Что ничто не сможет его сломить, подрезать его крылья, пригнуть к земле. Но теперь он видел, как его плечи опустились. Как взгляд стал другим. Как даже дыхание изменилось — чуть тише, чуть осторожнее, чуть медленнее. И Сора понял. Он понял, что если никто не смог защитить Рёту в тот день, то это не должно повториться. Никогда. Это было не обещание. Не мысль. Это было что-то глубже. Что-то, что срослось с его сущностью. Он не был сильнее всех. Но если потребуется — он научится быть. Если потребуется — он разорвёт любого, кто посмеет приблизиться к Рёте с намерением причинить вред. Если потребуется — он отдаст ему всего себя.       Он не говорил об этом. Никогда. Ни тогда, ни позже, ни в те ночи, когда Рёта прижимался к нему, скрывая лицо в его плече, ни в те моменты, когда его голос звучал насмешливо, а в глазах скользило что-то, чего он никогда не озвучивал. Но Сора знал.       Он знал с самого начала, с самой первой секунды, что его сердце выбрало Рёту. Не потому, что так должно быть. А потому, что иначе он просто не мог.       В эту весну, пахнущую дождём и несостоявшимися грозами, Сора понял, что с этого момента он не просто рядом. Он — стена между Рётой и всем, что может его разрушить. И эта стена не рухнет.       Никогда.