Время, которое было.

      Юкине родился зимой. Это был самый холодный день за последние несколько лет, снег лежал ровным, безукоризненным полотном, на котором не было ни единого следа. Рёта помнил, как тогда стоял в длинном коридоре, разглядывая ледяные узоры на стекле, и слушал, как старшие говорили о чуде. О том, что родился настоящий наследник, дитя с метками, чистокровный волк, в которого, возможно, вложены сами боги.       Рёта знал, что это чушь.       Но это не мешало другим верить.       Когда он впервые увидел Юкине, тот был крошечным, едва заметным комочком меха и тёплой кожи, его волосы уже тогда были тёмными, но в глубине скрывалась серебристая прядь, пробивающаяся сквозь угольные волны. Он не плакал, не бил лапами воздух, а лишь спокойно дышал, будто знал, что весь мир принадлежит ему, даже если он этого ещё не осознавал.       Юкине никогда не наказывали.       С самого детства его окружали восхищением, хвалили за малейшее движение, за любой, даже случайный успех. Если он уронил чашку, говорили, что она слишком скользкая. Если он забывал слова в речи, говорили, что неважно, главное — его голос. Если он делал что-то неправильно, никто не исправлял. Он был совершенством. Он был будущим.       А Сора…       Сора, родившийся без меток без каких либо причин, был тем, кого заставляли учиться, работать, преодолевать. Он был тем, кто не мог позволить себе ошибаться. Он был тем, кто должен был стать наследником, потому что в руках Юкине всё бы развалилось.       Рёта видел это.       Он видел, как растёт Юкине, как из невинного, улыбчивого мальчишки, который тянет к нему руки, обхватывает за шею, прячется в складках его одежды, он превращается во что-то большее. Во что-то, что он ещё не понимал сам, но что уже медленно, но верно начинало отравлять его кровь.       Когда Юкине было шесть, он пытался спать в постели Рёты.       — Я буду с тобой, — говорил он, прижимаясь тёплым лбом к его плечу.       Рёта взъерошивал ему волосы, смеялся, не придавая значения.       Когда Юкине было девять, он вцеплялся в его руку, стоило ему заговорить с кем-то другим.       — Ты мой, — тихо шептал он, заглядывая снизу вверх своими глазами — правым светлым, левым тёмным, и в этом было что-то, чего Рёта тогда ещё не понимал.       Когда Юкине было одиннадцать, он стал злиться.       — Ты постоянно с Сорой, — его голос дрожал, но в нём было не разочарование, а что-то почти агрессивное.       — Потому что он мой друг, — спокойно отвечал Рёта.       — Но ты нужен мне.       Тогда это всё ещё звучало как детский каприз.       Но когда Юкине стало четырнадцать, его голос уже не дрожал.       — Я не понимаю, зачем тебе он, — тихо сказал он, когда они остались вдвоём.       — В каком смысле?       Юкине медленно провёл пальцами по краю своей рукава.       — Сора… Он просто есть. Он — правильный. Но он не чувствует так, как чувствуешь ты. Он не отдаст тебе себя полностью.       Рёта усмехнулся.       — Это тебе так кажется.       — Нет, — Юкине поднял на него взгляд, и в нём было что-то новое, что-то, что заставило Рёту почувствовать лёгкую, но всё же настороженность, — Я бы отдал.       — О, так ты теперь философ?       — Я серьёзен.       Рёта хмыкнул.       — Ты ребёнок.       — Ты не смотришь на меня так.       Рёта замолчал.       Юкине чуть улыбнулся, уголками губ, едва заметно.       — Ты гладишь меня по голове, но не как ребёнка. Ты всегда позволяешь мне быть рядом. Ты не отталкиваешь меня.       — Это не значит, что я смотрю на тебя так, как тебе хочется.       — Но я стану старше.       — И что?       — И тогда ты не сможешь меня игнорировать.       Рёта долго смотрел на него.       А потом рассмеялся, легко, беззаботно, как будто всё это была просто шутка.       — Ладно, ладно, посмотрим, кем ты там станешь.       Юкине улыбнулся в ответ, но в его глазах не было ни капли шутки.       Юкине рос, и его взгляды становились долгими, слова — осторожнее подобранными, а прикосновения — не такими невинными, как прежде. Он больше не хватался за край одежды Рёты, не тянулся к нему, как ребёнок, требующий внимания. Теперь он просто стоял рядом, просто присутствовал, просто был. Но его присутствие давило, накладывало невидимую печать на каждый разговор, на каждый взгляд, на каждый случайный жест, будто он ждал чего-то.       Рёта замечал, но не придавал этому значения.       До поры.       Весна была ранняя, сырая, с прохладными ветрами, что носились по узким улочкам, путая волосы и забираясь в лёгкие сквозняками. Небо было серым, но воздух — полон жизни, наполненный предчувствием лета, каплями дождя, застрявшими в молодых листьях, и сладким, ещё нераспустившимся запахом цветов.       Рёта стоял на веранде, лениво докуривая сигарету, слушая, как внутри дома Сора раскладывает какие-то бумаги, постукивая по ним пальцами. Он был раздражён. Это чувствовалось в каждом движении, в каждом глухом ударе ладони по столу.       — Он опять нагружает себя сверх меры, — раздался голос рядом.       Рёта даже не вздрогнул.       Юкине скользил по дому, по жизни так же легко, как ветер — тихо, невидимо, оставляя после себя ощущение присутствия, но не давая за собой следов.       — Это же Сора, — ответил Рёта, стряхивая пепел.       Волчонок усмехнулся.       — А ты всегда его оправдываешь.       — Не оправдываю. Просто знаю, что это его натура.       — Ты говоришь это так, будто это что-то особенное.       — Потому что это так.       Юкине хмыкнул, затем сел рядом, чуть задевая его плечом.       — Ты не должен быть с ним.       Рёта медленно повернул голову, чуть прищурив глаза.       — Мы уже не вместе.       — Но ты всё равно с ним.       — А что, по-твоему, должно было измениться?       Юкине чуть наклонил голову, его чёрные пряди скользнули по скулам.       — Ты не смотришь на меня.       — Я сейчас смотрю на тебя.       Юкине усмехнулся, но его пальцы, лежавшие на деревянном полу, сжались, а мыцы на нижней челюсти едва напряглись.       — Не так.       Рёта глубоко вдохнул, затем выдохнул, выпуская клубы дыма в прохладный воздух.       — Юкине.       — Мм?       — Ты не Сора.       Тишина.       На секунду Юкине замер, его дыхание стало тише, будто он задержал его, чтобы не выдать себя.       А затем он усмехнулся, медленно, почти лениво, склонив голову чуть набок.       — Думаешь, это важно?       — Да.       Юкине облизнул губы, его хвост едва заметно дёрнулся в воздухе.       — Ты не можешь принадлежать ему вечно.       Рёта смотрел на него, как смотрит на юного зверя, что ещё не осознаёт, насколько опасны его желания.       — С чего бы я должен кому то принадлежать?       Юкине медленно кивнул, словно соглашаясь, но в глазах его плескалось что-то другое.       — Пока что.       Рёта не ответил.       Он просто раздавил сигарету о камень, поднялся и ушёл.       А Юкине остался сидеть, смотря ему вслед, и, быть может, в этот момент что-то внутри него уже не просто треснуло, а начало рушиться.