Время, которое было.

      Дом Кацура был построен так, чтобы проглатывать людей.       Не просто прятать их за толстыми стенами, не просто скрывать в тенях коридоров, не просто окружать бесконечными залами, полными пустых разговоров и затхлого воздуха. Нет. Он проглатывал их целиком — их страхи, их мечты, их желания, их будущее.       Рёта знал это с детства.       Этот дом, это проклятое родословное древо, это гнилое наследие, которое врастало в кости, заполняло лёгкие, отравляло кровь. Люди, рождённые здесь, не жили — они существовали. Они были тенями, ходящими по холодным полам, были голосами, звучащими в ночи, были именами, что оставались только на старых свитках и в отчётах бухгалтерии.       Рёта никогда не собирался быть частью этого. Но в этот вечер он сидел напротив человека, который был в самом сердце этой гнили.       Его отец.       Комната была освещена слабо, но достаточно, чтобы видеть, как свет играет на старых лакированных столешницах, на тонких прожилках фарфоровых чашек, на коже человека, который сидел напротив.       Его отец выглядел так же, как всегда: собранный, чёткий, уверенный. В этом человеке не было ничего рыхлого, ничего сомневающегося, ничего отступающего. Он был Кацура до мозга костей, до последнего вздоха, до каждой буквы, записанной в книгах, где хранились имена семьи.       — Ты выглядишь так, будто тебе есть что сказать, — его голос был глубоким, отточенным годами командования.       Рёта перевернул чашку в пальцах, наблюдая, как жидкость внутри чуть колыхнулась.       — Возможно.       Отец чуть прищурился, улыбнулся краем губ — это была не улыбка, а нечто напоминающее холодное удовлетворение.       — Тогда говори.       Лис поднял на него янтарный взгляд, ленивый, почти скучающий, но за этой ленивостью скрывалось что-то другое.       — Каково это — строить империю, зная, что однажды в ней не останется наследников?       Отец на секунду замер.       — Интересный вопрос, — сказал он наконец, откладывая чашку в сторону.       — Я всегда был любопытным.       Старый лис посмотрел на него внимательно, медленно, изучающе, будто пытался увидеть что-то, что ускользало раньше.       — Ты хочешь сказать, что у тебя нет амбиций?       Рёта усмехнулся, перекинул ногу через ногу, лениво касаясь хвостом татами.       — У меня есть амбиции. Просто они… отличаются.       — От чего?       — От того, что ты мне предлагал.       Отец хмыкнул, его пальцы скользнули по гладкой поверхности стола.       — У власти не бывает альтернатив, Рёта. Власть или принадлежит тебе, или ты — её часть.       — Я не хочу быть частью чего-то, что мне не нравится.       — Тебе не обязательно это любить.       Рёта на секунду замолчал, выпрямился, склонил голову чуть набок, словно примеряя слова на вкус.       — Мне не обязательно это любить, но мне это навяжут, верно?       — Умный мальчик.       — Ты всегда был уверен, что я пойду по твоему пути? — Рёта медленно вдохнул, глядя на него.       Отец усмехнулся.       — Всегда.       — Почему?       — Потому что ты — Кацура. От природы не уйдешь.       Тонкая пауза. Рёта чуть опустил взгляд, его пальцы легко прошлись по краю стола.       — Если дерево гниёт, ты его срубаешь.       Отец кивнул.       — Если дом рушится, ты строишь новый.       Отец снова кивнул, а Рёта медленно поднял глаза.       — А если кровь испорчена, ты её смываешь.       Тут отец замер. Тишина в комнате сгустилась, стала плотной, напряжённой, будто воздух вдруг стал гуще, чем должен был быть. Но его отец был человеком, который не боялся слов.       — Ты много думаешь о чистоте крови, — сказал он спокойно.       Рёта усмехнулся.       — Ты же сам меня этому учил.       — И что же ты хочешь очистить, Рёта?       Рёта наклонился вперёд, его янтарные глаза вспыхнули в полутьме.       — Всё.       Отец не отвёл взгляда. Он смотрел прямо, уверенно, с той самой холодной уверенностью, которая всегда присутствовала в его облике — в движениях, в голосе, в самой осанке. Эта уверенность была такой же незыблемой, как сам клан Кацура. Как эти стены, впитавшие в себя сотни лет крови, как этот стол, за которым решались судьбы тех, кто никогда не сидел за ним. Как сама фамилия, что давила, как груз, но никогда не казалась чем-то, от чего можно просто избавиться.       — Всё? — повторил он, слегка наклонив голову, будто смакуя это слово, пробуя его на языке, как выдержанное сакэ, — Ты говоришь так, будто тебе подвластен целый мир.       Рёта чуть сощурился, пальцы его лениво погладили лакированную поверхность стола, скользнули по ней, будто пробуя на ощупь что-то невидимое, что-то несуществующее.       — А если так?       — Значит, я ошибался.       Рёта усмехнулся, криво, с лёгкой ленью в голосе, с тем самым оттенком скучающего удовольствия, которое появлялось у него, когда он чувствовал, что всё движется именно туда, куда он хочет.       — Ты ошибался? Разве это возможно?       — Все ошибаются, — отец чуть качнул головой, взгляд его оставался спокойным, непоколебимым, — Вопрос в том, насколько мы готовы это признать.       Рёта позволил себе медленный вдох, позволил лёгким заполниться воздухом этого дома, этого гнилого наследия, впитывая в себя этот запах — дорогой табак, старая древесина, что уже почти перестала пахнуть, и что-то ещё, едва уловимое, но слишком привычное.       — Ты не можешь убить корни, — продолжал отец, изучающе глядя на него, — Ты можешь срубить дерево, можешь вырвать ствол, можешь сжечь листву. Но корни всегда останутся под землёй.       Рёта кивнул.       — Значит, землю тоже надо сжечь.       Отец усмехнулся.       — Ты говоришь, как человек, который считает себя выше своей крови.       — Допускаю такую возможность.       — Тогда ты просто дурак.       Тишина между ними дрогнула. Отец выпрямился, потянулся за чашкой, поднял её к губам, сделал неторопливый глоток. Рёта смотрел на него, на каждое его движение, отмечал его привычки, его жесты, его слова, ловил оттенки в голосе. Он знал этого человека слишком хорошо. Он знал, что его отец считал его дерзким, но не опасным.       Знал, что он видел в нём юношескую глупость, пылающую слишком яро, но неизбежно затухающую со временем.       Знал, что он никогда не посчитал бы его способным на нечто большее, чем те роли, которые были прописаны ему с рождения.       И от этого становилось забавно.       Потому что если бы он знал, что этот разговор был их последним, то, возможно, говорил бы иначе.       Рёта чуть подался вперёд, опираясь локтями на стол, его голос звучал медленно, мягко, но в этой мягкости скользила некая опасная ленивость, как у зверя, которому надоело прятать клыки.       — Ты всегда говорил мне, что семья — это основа.       — Так и есть.       — Но основа чего?       Отец вскинул бровь, чуть сощурился, будто Рёта задал вопрос, которого он не ожидал.       — Всего, что у тебя есть.       Рёта кивнул.       — Тогда почему я всегда чувствовал, что у меня нет ничего?       Отец поставил чашку на стол, звук её прикосновения к дереву был тонким, почти невесомым.       — Потому что ты ещё слишком молод, чтобы понимать, что значит иметь всё.       — А если я скажу, что я понял?       — Тогда я спрошу: что именно?       Рёта замолчал. Пауза была медленной, густой, как мёд, растекающийся по деревянной ложке. Он изучал его.       Ему даже в голову не приходило, что его сын, его единственный наследник, тот, кого он растил, как продолжение себя, сидит перед ним, зная, что через сутки от этой фамилии, от этой крови, от этого дома не останется ничего.       — Всё, — наконец сказал Рёта, голос его был почти ласковым.       Отец кивнул.       — Тогда используй это правильно.       Рёта улыбнулся.       — Непременно.       Отец поднялся, провёл ладонью по складкам одежды, кивнул ему, прежде чем двинуться к выходу.       — Завтра на рассвете у нас встреча с советом. Будь готов.       Рёта кивнул, наблюдая, как его отец исчезает за раздвижными дверями, оставляя его одного среди этих мягких теней, в этом вечном доме, что в последний раз дышал своим привычным ритмом. Он медленно перевёл взгляд на чашку, оставленную на столе, поднёс её к губам и сделал глоток.       Сакэ было терпким, обволакивающим, оставляющим горьковатый след. Рёта усмехнулся.       Последний вечер. Последний разговор. Последняя ночь перед тем, как всё закончится.И никто об этом даже не догадывался.       Ночь ещё не закончилась, но воздух уже был плотным, вязким, тянулся за ним, как шёлковая нить, оставляя на коже ощущение чего-то неуловимого, но неизбежного. В коридорах было тихо — не той тишиной, что приходит с покоем, а той, что предвещает бурю, заставляет стены казаться выше, а пространство — теснее. Дверь скользнула в сторону бесшумно, будто сама знала, что её не стоит тревожить, и Рёта шагнул внутрь, позволив свету луны окрасить всё в серебристые тона.       Сора спал. Развалился на его постели, раскинувшись так, будто это было самое привычное место в мире. Одна рука была небрежно отброшена в сторону, другая покоилась на груди, пальцы чуть подрагивали, как у человека, что вот-вот проснётся, но всё ещё цепляется за последний обрывок сна. Его дыхание было ровным, глубоким, тёплым, и в этом ритме было что-то странно успокаивающее.       Рёта не сразу двинулся с места.       Он просто стоял, глядя, отмечая каждую деталь — тень ресниц, что дрожали на скулах, полуоткрытые губы, плавный ритм движения груди. Волчьи уши чуть дёрнулись во сне, ловя шум, которого не было, и от этого в уголках губ у Рёты дрогнула улыбка.       Рёта развязал пояс своего кимоно, позволив ткани мягко стечь по плечам, обнажая шею, ключицы, грудь, оставляя его лишь в тонких, тёмных штанах, что сливались с ночной тенью. Движение было почти ленивым, но в этой ленивости крылось что-то тягучее, что-то древнее, что-то, что напоминало тихий голос в голове, повторяющий:посмотри на него хорошенько. Запомни его таким.       Он медленно опустился на колени, позволяя себе прикоснуться к нему так, как он редко это делал, как он позволял себе только тогда, когда ночь была слишком долгой, а мысли слишком тяжёлыми.       Нос скользнул в тёплую шею, вдыхая запах. Сладковатый. Тёплый.       Так пахнут щенки, которых ещё не вытолкали в этот мир, так пахнет шерсть, прогретая солнцем, так пахнет дом, если закрыть глаза и попытаться вспомнить, каким он был в детстве.       Сора чуть вздрогнул, но не проснулся. Рёта скользнул пальцами по его щеке, касаясь осторожно, легко, едва-едва, убирая со лба непослушные пряди. Его кожа была горячей, тёплой, будто впитывала в себя тепло этого дома, этой ночи, всего, что окружало их.       Он думал о том, как в эту самую секунду его отец, возможно, уже лежит в постели, даже не подозревая, что его мир уже треснул. Как советники в дальнем крыле поместья спят, не зная, что это их последняя ночь. Как никто из них не осознаёт, что этот клан, этот дом, эти стены завтра перестанут существовать.       Кроме него. И кроме Соры.       Знал, и всё равно пришёл сюда, все равно раздобыл яд из лаборатории отца. Всё равно лёг в его постель. Всё равно позволил себе спать рядом с ним, будто завтра не наступит.       Рёта провёл пальцами по его губам, чуть надавил, словно проверяя, проснётся ли он, а Сора только чуть нахмурился, но не открыл глаз.       И в этой тишине, в этом почти детском, почти глупом моменте, в этом странном чувстве, что охватывает тебя, когда ты смотришь на кого-то слишком долго, Рёта понял, что часть его хочет, чтобы ночь никогда не заканчивалась.